Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современные любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Долг», Карина Хелли

Для тех, кто живет в темных глубинах вины.

Позволь ей существовать и подняться.

Там наверху есть свет, и я прямо здесь,

плыву вместе с тобой.

 

Чувство вины для души то же,

что и боль для тела.

старейшина Дэвид A. Беднар.

 

Ты носишь вину,

словно кандалы на ногах…

словно нимб, только наоборот.

Депеш Мод «Halo»

 

Я должна быть русалкой…

я не боюсь глубин

и великого страха

поверхностной жизни.

Анаис Нин.

Пролог

Джессика

Август

 

Ничто так не приводит в бешенство, как невозможность выпить пинту пива в чудовищно жаркий летний день. Особенно, когда это летний день в Великобритании, где лето — скорее выдумка, чем реальность.

И все же я вынуждена была ответить «нет» своим друзьям, сказав, что, прежде чем сегодня вечером отправиться в Эдинбург, мне необходимо купить кое-что на Оксфорд-стрит. Дело в том, что я не врала — летние распродажи зовут меня — и я долго ждала, когда в «Заре» снизят цену на одно конкретное платье.

Но мои друзья все равно разочарованы. Я редко вижу их, и, хотя в этот уик-энд меня даже не должно быть в Лондоне, я чувствую себя полной задницей, потому что отказала им. Не говоря уже о том, что попаду в категорию «никакого веселья» раньше, чем думала.

Я встретила Полу, Джо и Шона шесть лет назад, когда записалась на месячную интенсивную программу в учебном центре Йоги в Лондоне. В те времена я жила без цели, только что перебралась в Великобританию из Канады, и йога была единственным в моей жизни, что имело смысл. Есть кое-что, что можно сказать о дружбе, которая возникла тогда, когда ты молод, сломан и у тебя нет никаких ограничений. Она, как никто другой, заставляет тебя спуститься на землю, и даже годы спустя напоминает тебе о том, кем ты был.

Но настоящая причина, по которой я не соглашаюсь выпить с ними после самой большой конференции по здоровью и правильному образу жизни в Великобритании, слишком непростая для меня. После последних двух дней посещения семинара за семинаром, просмотра выставочных стендов и постоянного поглощения травяного чая, я просто хочу побыть одна. Несколько месяцев назад у меня было четкое представление о том, кто я и где мое место в мире. Теперь, боюсь, я ничего не знаю.

Мне просто страшно.

— Ты уверена? — спрашивает Пола, кладя руку мне на плечо, когда мы стоим за пределами конференц-центра. Джо и Шон наблюдают за нами, стоя в стороне, надеясь, что Пола сможет изменить мое мнение. У них в руках пакеты с рекламной ерундой, которую они собирали весь день.

Я все еще близка с Полой, обычно встречаюсь с ней несколько раз в год и, по крайней мере, через день общаюсь по интернету. В ней есть то, чему я очень завидую — способность успокаивать лишь одним прикосновением или голосом. Обычно она может убедить меня в чем угодно, но на этот раз я твердо стою на своем. Моя сила воли не ослабнет.

Игриво отмахиваюсь от нее, не желая, чтобы она слишком сильно задумывалась над этим.

— Все нормально. Я действительно должна подготовиться к полёту.

— Но это пиво, — в миллионный раз говорит Шон. — Ты никогда не говоришь «нет» пиву, Джессика.

И это правда. Я фанатик здорового образа жизни, палеолитическая диета и все такое, я питаюсь как можно ближе к безглютеновой диете, но пиво — мой порок, моя ахиллесова пята. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я пила его, но все еще ощущаю его вкус.

— Не искушай меня, — улыбаясь, говорю я. Вынимаю телефон и смотрю на него, делая вид, что проверяю время. — Мне действительно пора. В любом случае, эта поездка возникла в последнюю минуту. И я рада, что увидела вас, ребята.

Вообще-то я не планировала приезжать на конференцию. Но когда студия йоги, где я преподаю, была вынуждена закрыться на выходные, чтобы заняться проблемой с насекомыми (противно, я знаю), и у Полы оказался дополнительный билет для оздоровительного центра, который они с Джо только что открыли вместе, меня не пришлось долго уговаривать. В пятницу вечером я поцеловала на прощание своего бойфренда Марка и прыгнула в самолет, желая уехать на несколько дней, увидеть старых друзей и подумать. Иногда расстояние показывает все в правильной перспективе.

Джо уныло вздыхает, сдувая с глаз своенравную прядь длинных светлых волос.

— Отлично. Мы поняли. Теперь, живя в Шотландии, ты слишком хороша для нас, — говорит она, но, как всегда, на губах дразнящая улыбка.

— Если хочешь, думай так, — отвечаю ей, радуясь, что они позволяют мне уйти без лишней суеты. Обнимаю каждого из них и даю обещание, что вскоре попытаюсь приехать в Лондон. Конечно, они всегда могут приехать и увидеть меня — я уже несколько лет живу в Эдинбурге — но жизнь в большом городе оказывает на них свое влияние.

Я направляюсь к метро, вздыхая с облегчением от того, что осталась одна, но тут же начинаю кашлять из-за выхлопов проезжающих такси. Трафик здесь абсолютно ужасен, и, каждый раз, когда я приезжаю, становится лишь хуже. Поэтому я вынуждена задаться вопросом, где мои друзья находят свой мир в этом городе? Или, возможно, именно поэтому они обратились к йоге, чтобы было с чего начать… Вместо того чтобы обрести мир, они создали свои собственные миры.

Однажды у меня была такая же идея. Я переехала в Эдинбург после смерти мамы, чтобы быть с сестрой. Оставила свою жизнь в Канаде — ту, которая должна была дать мне покой, если бы не побег — и привыкала к новой реальности. Пара лет превратилась в шесть, и мне удалось создать новую жизнь, не подверженную влиянию моего прошлого.

Единственная проблема в том, что… ну, иногда жизнь дает то, чего ты хочешь, но забирает что-то другое.

Когда я еду в метро на Оксфорд-Серкус, мне жарко и тесно. Тошнота одолевает меня, когда я оказываюсь зажата между бизнес-вумен, которая пахнет так, словно купается в дешевом парфюме, и мужчиной, от которого пахнет потом и луком Я закрываю глаза и стараюсь удержать содержимое желудка. Из-за этого проклятого желудка с утра я съела лишь рисовый тост.

Когда двери, наконец, открываются, толпа выносит меня. Я оказываюсь у эскалатора, пока не попадаю под яркий солнечный свет, в поток тел на Оксфорд-стрит. Двухэтажные автобусы громко проезжают мимо, едва пропуская курьеров на мопедах, британские флаги развеваются над улицей.

Есть в этом городе огромное чувство обезличенности. Ты можешь быть кем угодно, и никому нет до этого дела. Просто еще одно лицо в толпе, еще одна жизнь, еще один секрет. Несмотря на движение и шум, это плюс Лондона. Способность избегать того, кто ты есть.

Я позволяю толпам людей вести меня туда, куда мне нужно. Все на улице, наслаждаются редкой жарой, поздними сезонными распродажами и последними летними деньками, а я совершенно бесцельно дрейфую среди них, притворяясь, что у меня нет обязанностей или сердечных дел, требующих внимания.

Я иду к «Заре» и нахожу платье, которое хочу, но, конечно же, оно не моего размера. Так что ухожу с коротким шелковым шарфом. Грейс Келли вполне могла бы повязать подобный на шею, а затем на голову, пока ехала бы на кабриолете по Французской Ривьере. Он королевского синего цвета с еле заметными русалками, и подчеркивает мои рыжие волосы, делая их еще ярче, словно они горят в огне.

Я спускаюсь по улице, скитаясь без цели, пока толпа не становится слишком большой. Быстро ныряю в узкий переулок, чтобы передохнуть. Меня снова одолевает тошнота. Мне надо срочно съесть что-нибудь, иначе окажусь где-то в аллее, слабая и голодная.

Высокие здания отбрасывают на меня тень, и я несколько мгновений стою там, ощущая, что мой мир балансирует на краю неизвестного и полного хаоса. Ощущение странное. Но я не могу притворяться, что не знаю, откуда оно.

Когда тошнота ослабевает, и желудок начинает ворчать, вероятно, обиженный, что я все же не пойду в паб, я высматриваю закусочную «Прет-а-Манже» на другой стороне Оксфорд-стрит и начинаю двигаться в ту сторону.

Иду к светофору, торопясь перейти перекресток, чтобы успеть на горящий зеленый, когда загорается стоп. Я не успею.

Поэтому жду, толпа пешеходов у меня за спиной все увеличивается с каждой секундой.

Стая голубей взлетает рядом, заставляя волну людей инстинктивно пригнуться, пытаясь избежать помета. Птицы летят в яркое синее небо, мимо танцующих британских флагов, висящих через улицу.

Вокруг странная тишина.

Мир словно другой.

Волоски на шее встают дыбом, и я понятия не имею почему.

Затем я слышу его.

Крик.

Он доносится с другой стороны улицы, по ту сторону автобуса, мчащегося через перекресток и пытающегося успеть на светофор до того, как тот изменится.

И когда автобус уезжает, я чувствую ужас.

Ужас настолько ясный, что у меня пересыхает во рту.

Через дорогу стоит мужчина.

Мужчина с ружьем.

Пока я наблюдаю за ним, мир движется в замедленном темпе.

Он идет.

Сейчас он на середине перекрестка.

Теперь остановился.

На мгновение никто не двигается, и этот единственный крик женщины повисает в воздухе.

Затем мужчина поднимает дробовик, целясь в толпу, может быть, через две головы от меня.

И мир, который балансировал на грани полного хаоса, теперь погружается в него.

Все кричат.

И бегут.

Все, кроме меня.

Потому что я замерла на месте и не могу поверить своим глазам.

Это просто не может происходить на самом деле.

Не может быть.

Невозможно.

Это какая-то забава. Шутка. Словно фильм стал реальностью. Я попала в самую середину фильма.

Или я сплю, все еще находясь в своем гостиничном номере. Может быть, весь этот уик-энд был сном, на самом деле я дома и вижу ужасно реалистичный кошмар.

Тот факт, что существует мужчина, идущий ко мне и держащий в руках дробовик, не может быть реальностью. Этого не может быть.

И если это так, его целью не может быть стрельба.

Но…

Так и есть.

Он нажимает на курок.

По крайней мере, должен.

Я очень внимательно наблюдаю за ним, но не вижу, чтоб он это делал. Разглядываю его, обращая внимание на важные детали и пустяки. Он высокий, но не такой уж и высокий. Тощий. Белый, как призрак. Впалые скулы. Синяки под глазами. Светло-русые волосы в беспорядке, выглядят так, словно их давно не стригли. Он с головы до ног одет в камуфляж, но я не знаю, это официальная армейская униформа или одежда, которую он купил в охотничьем магазине.

И его глаза. Они сосредоточены на том, в кого он целится, но я вижу в них отсутствие сострадания и человечности. Я вижу кого-то, у кого в голове пустота. Того, кто убивает, потому что считает, что это единственный способ выжить, возможно, единственный способ спастись. Он вообще не видит нас, испуганную толпу, он видит море монстров.

Я не хочу, чтобы эти глаза видели меня.

Но тут раздается выстрел.

Его ружье стреляет, и выстрел — он, должно быть, всего в десяти футах от меня — настолько громкий, что он, наконец, в какой-то степени, доносит немного здравого смысла до моего мозга. Начинает действовать инстинкт самосохранения, который говорит мне бежать. Удирать со всех ног. Жить.

Я поворачиваюсь и начинаю бежать.

Не знаю, кричу я или нет, все звуки сливаются воедино, становясь искаженными и далекими. Мои руки вытянуты вперед, толпа убегает, звуки страха и ужаса поднимаются высоко в воздух. Некоторые люди спотыкаются, другие врезаются друг в друга. Если бы я могла посмотреть на сцену с одного из зданий, я бы увидела, как люди разбегаются врассыпную, словно стая рыб в темном море.

Звучит ещё один выстрел, а затем чья-то голова в нескольких футах от меня взрывается, превращаясь в красное месиво.

Я покрыта горячей кровью, мое тело столбенеет от шока, позволяя мне не думать об этом. Я даже не знаю, был ли это мужчина или женщина. Это не имеет значения, это не важно. Если задумаешься, можешь умереть.

Тело падает на землю, и, когда люди пытаются перепрыгнуть через него, слышится еще больше криков, отчаяние пронизывает воздух. Я чувствую запах пороха, привкус металла, и это может быть кровь, страх или адреналин, но все это вокруг меня, заполняет мой нос, когда я пытаюсь двигаться.

Я чувствую его за спиной. Знаю, за мной нет никого, кроме него. Я осознаю, что бегу к «Заре», тому самому магазину, в котором была совсем недавно, тогда, когда моя жизнь имела гораздо больше смысла.

Понимаю, что сейчас он находится не на перекрестке. Я слышу, как сигналят машины, движение одновременно и безумное и наоборот, водители не уверены, уехать ли, или стоит остановиться и помочь, а может заехать на тротуар и вырубить мужчину.

Но, если они и решаться на такое, то это не происходит прямо сейчас. Сквозь крики и сигналы машин, топот ног на тротуаре, я слышу, как ружье перезаряжают, слышу его тяжелые шаги, резкое дыхание, словно он тоже бежит.

Я слышу следующий выстрел.

Он близко.

Очень близко.

Я ничего не чувствую.

Но падаю.

Не заканчивая шаг, моя правая нога перестает двигаться, перестает слушать команду мозга, и я падаю на землю, тротуар торопиться встретить мое лицо. Чтобы смягчить падение, я поднимаю руки перед собой и чувствую, как грязь и грубый бетон царапают кожу.

Вставай, поднимайся, давай!

Это все, о чем я могу думать, когда ударяюсь о землю, растянувшись на ней.

Беги, беги, беги.

Он приближается.

Но затем я ощущаю ее.

Боль.

Настоящую боль.

Настолько невероятно интенсивную, что она поглощает меня целиком, концентрируясь в одной из моих ног. Это чистая агония, такая огромная и необъятная, что я даже не могу сказать, какая нога болит.

В меня стреляли.

Меня ранили.

Не могу поверить, что в меня стреляли.

Я умру.

Я не могу сосредоточиться ни на чем другом, кроме этих мыслей и боли, огня, пожирающего мою ногу, ощущения полного разрушения изнутри.

Он все еще здесь.

Эта мысль заставляет меня остановиться, мешает мне двигаться дальше, мешает перевернуться, чтобы посмотреть на ногу (может быть, это просто ранение, вероятно, оно неглубокое, возможно, я в порядке). Мысль заставляет меня лежать неподвижно, душит мои крики, и агония оказывается в ловушке в моей груди и горле, душа меня.

Я поднимаю голову и вижу, как его коричневые сапоги проходят мимо. Его ружьё снова стреляет, гильза падает и, отскакивая от земли, катится ко мне.

Притворись мертвой, — говорю я себе.

Гильза останавливается, попадая в мои вытянутые пальцы.

Не уверена, дышу или нет. Ощущаю холод, все словно в тумане.

Но я все еще вижу, как он уходит от меня, четыре фута, пять футов, шесть футов.

Дальше и дальше прочь.

Продолжай идти, продолжай, — умоляю я.

Его плечи напрягаются, когда он поднимает ружье и целится в кого-то другого.

Огонь.

Еще один вскрик среди хора криков.

Падает еще один человек.

Затем он останавливается там, всего в футе от «Зары».

Стреляет в витрины, разбивая стекло.

Перезаряжает ружье.

И стреляет снова.

Снова перезаряжает ружье.

Он разворачивается и направляет ружье влево, вниз по тротуару на бегущих людей.

Стреляет снова.

Делает то же самое в другую сторону.

И все это время я смотрю на его лицо, наблюдая, как оно размывается и снова становится резким, пока мое тело пытается качать собственную кровь, и боль начинает ослабевать, когда я впадаю в шок. Не хочу смотреть на свою ногу и видеть, сколько крови теряю. Не хочу ничего, кроме как наблюдать за профилем этого человека, когда он еще раз целится и нажимает на курок.

Убит еще один человек.

И еще один.

Кто-то должен остановить его.

Я не могу перестать смотреть на него, пока он не умрет.

Затем это происходит.

Момент, когда все происходящее меняется.

Он поворачивается и смотрит прямо на меня.

Он видит меня.

Всю меня.

Его глаза настолько бледные, что я даже не могу разглядеть цвет. Крошечные черные зрачки смотрят прямо на меня, вбирая каждый дюйм.

Он идет ко мне. Медленно, но с определенной целью.

Ужасной целью.

Хочу посмотреть на людей позади него, найти храбрую душу, которая сможет остановить его, сможет спасти меня, но я не в силах отвести взгляд. Я не могу притворяться мертвой.

Меня поймали.

Я жива, хотя мне следует быть мертвой.

И я умру.

Но я поддерживаю с ним зрительный контакт, потому что это мой единственный шанс. Единственный способ спасти себя. Если он увидит меня, настоящую меня, может быть, он не причинит мне вреда.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Отпустите меня.

Оставьте в живых.

Позвольте мне жить.

Он останавливается на расстоянии пяти футов. Стоит прямо, ноги на ширине плеч. Все в нем такое правильное, настолько совершенное, он словно запрограммирован.

А это означает, он запрограммирован не видеть, кто я.

Я для него просто безликий монстр.

Ружье указывает на меня, и я смотрю прямо в дуло.

Вот оно.

Это была жизнь.

У меня было почти все.

— Разве вы не видите, — говорит мужчина-британец, его голос предает бессмысленный взгляд на его лице. Он говорит с отчаянием, словно что-то хочет от меня. — Разве вы не видите, насколько это легко? Как легко это было? Это то, чего хочет от нас правительство. Но, пока делается дело, никто не заботится о том, насколько легко это происходит.

Я чувствую головокружение. Рот словно набит ватой. Я даже не могу сформулировать слова для ответа.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, боже, — думаю я. — Позволь мне жить. Прошу прощения за все. Прости за Кристину. За маму, за отца. Прошу прощения за все, что я сделала не так.

— Теперь видишь, — продолжает мужчина, его голос надламывается. — Они тоже увидят. Я был создан для этого. Другими людьми, не нашими. Но все равно, правда, ведь? Все то же самое. И теперь ты знаешь.

Его палец двигается на курок.

Мое тело инстинктивно напрягается. Я закрываю глаза.

Мне невыносимо жаль.

Раздается выстрел, настолько громкий, что практически оглушает меня.

И повисает тишина.

Смертельная тишина.

А затем слышен вопль. Крик.

Грохот металла на тротуаре.

Такое чувство, словно я слышу все это под водой, но все равно слышу.

Я жива.

Открываю глаза как раз в тот момент, когда мужчина начинает пошатываться на ногах, ружье лежит на земле рядом, его ладонь открыта и тянется к оружию. Мои глаза скользят к его груди, кровоточащей ране над его сердцем.

Мужчина покачивается, а затем падает, словно спиленное дерево.

Мертвый.

Внезапно, мир оживает. Среди криков приходят резкие звуки власти, контроля, безопасности.

— Мисс, помощь здесь, — говорит голос, мельком вижу полицейскую форму. — Оставайтесь с нами.

Не уверена, что могу.

Глава 1

Джессика

Эдинбург

Шесть недель спустя

 

— Уверена, что справишься? — глядя на меня щенячьим взглядом, спрашивает Кристина.

Я испытываю соблазн оттолкнуть ее костылями, что мне хочется сделать с того самого дня, как они у меня появились. Назовите это сестринской любовью или как хотите.

— Я в порядке, — говорю ей, глядя в небо и щурясь на солнце. Несмотря на то, что сейчас сентябрь, и Эдинбург, как правило, в это время года готовится к долгой и мрачной зиме с помощью непрерывных дождей и пасмурного неба, сейчас тепло и солнечно, а небо ясное. Вероятно, сегодня один из последних прекрасных дней в году, и мне хочется удержать его и сохранить в памяти на потом.

Я вздыхаю и смотрю на сады на Принсес-стрит. В городе по-прежнему много туристов, хотя, по мере приближения осени, их количество сокращается. Зеленая трава вот-вот исчезнет, как только толпы сейчас работающих людей хлынут на улицу. Если они не устроят пикник в парке, глядя на замок мечтательными глазами, то оккупируют уличные магазины, ища способы потратить свои с трудом заработанные деньги, или наполнят бары, чтобы выпить по кружечке пива.

Волна безнадежности проникает в сердце. Я бы все отдала, чтобы вернуться в те времена, когда в теплый пятничный вечер ощущала привычный комфорт и волнение. Теперь я просто завидую жизням вокруг. Я даже не могу пойти в «Зару», не вздрагивая при этом от страха из-за воспоминаний. Не уверена, что когда-нибудь вообще буду на это способна.

Да, я знаю. Когда кто-то переживает шокирующую трагедию, в результате которой его жизнь разваливается, последнее, что люди хотят слышать — бесконечный скулеж и вечные причитания. Я очень стараюсь не быть таким человеком. Мне подобное не свойственно. Обычно, я преодолеваю трудности, стараясь сделать это как можно лучше.

Вот почему я не могу просто поддастся страху и жалости. Я этого не допущу, даже если моя сестра или Пола думают, что вполне нормально погрязнуть в этих чувствах и злиться. Они нянчатся со мной, боясь, что я сломаюсь, но этого не произойдет.