Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Любовная фантастика
Показать все книги автора:
 

«Старая кровь», Карина Хелле

Моей бабушке

Пролог

Мои дорогие Деклан и Перри. Не знаю, услышите ли вы это. Будете ли вы прослушивать это еще раз, дослушаете ли до конца. Я знаю, сейчас все запутано, и вы оба страдаете от произошедшего. Порой я не могу дотянуться до вас, но я вас вижу. Вы со мной, вы оба, всегда, даже если вы порознь.

Деклан, если ты слушаешь это, тебе нужно идти за Перри. Проглоти боль и гордость и иди за ней. Ей нужна твоя помощь больше, чем обычно, и я не знаю, как много я могу сделать для нее. Здесь, на Другой стороне, я чувствую… кое-что вижу. Те, что когда-то были людьми, хотят забрать ее. Те, что однажды снова придут за тобой. Боюсь, времени мало. Вставай с пола и иди за ней.

Если ты слышишь это, возьми запись с собой. Когда ты спасешь ее, включи это ей.

Моя история — это и ее история.

Глава первая

Не знаю, с чего начать. Вспоминать прошлое — каждый месяц, каждый год — страшное занятие. Даже здесь, в этой Тонкой вуали, где мои воспоминания кажутся четче, сложно вспомнить многие подробности моей жизни. Остались важные моменты, крупные и маленькие, которые вели меня по выбранному пути. По пути, который привел к моей смерти. И к вам обоим.

Я никогда не думала, что буду рассказывать историю, в конце которой умираю. Это не красиво. Но это правда, и ее нужно услышать. Особенно, тебе и Перри. Вы так похожи на меня. Друг на друга. Если кто и может сделать выводы из моих ошибок, так это вы.

Я надеюсь, что в конце вы сможете меня простить.

Судя по записям, я родилась в удивительно холодный день в мае 1925. В тот день редкая для того времени снежная буря накрыла лес и долину, где жили мои мать и отец в маленьком каменном доме, и я родилась под толстыми одеялами, и доктор помог мне вдохнуть.

Я жалею, что сделала тот вдох.

Мои родители были жесткими шведами. Лес окружал большое озеро, ближайший город был в двух часах ходьбы. Мой отец был лютеранским священником в церкви на другой стороне озера. Летом он переплывал мелкую воду на лодке, а зимой ездил. Мама была без образования, ей нравилось оставаться дома и вязать носки для холодов. Я помню себя еще маленькой, но уже чешущейся от колючей шерсти, покрывающей мои ноги.

У нас было мало вещей, ведь мой отец верил, что бог дает нам все, что нам нужно. И в этот список входила и любовь. Я не видела у него ни капли любви ни ко мне, ни к моей матери. Для него бог был всем, а мы были просто созданиями ночи. Простые люди. Грешники. Он не говорил этого напрямую, но это читалось во взгляде. Он смотрел свысока на прихожан, так же смотрел и на нас.

Моя мама была тихой и с хорошими манерами. Я помню, как наблюдала за ней у плиты, когда она по утрам пыталась нагреть воду для кофе. Она казалась такой маленькой и хрупкой, сгорбленной и побежденной жизнью. И была я. Даже в шесть я была высокой для своего возраста, моя энергия играла на нервах отца. Уверена, он считал меня порождением Дьявола. Он бил меня не жестоко, но больно. Ему не нравилось, когда я сочиняла истории о девочках, прячущихся у нас в саду, и волках, терзающих детей на части. Он говорил, что воображение меня погубит, будет моим грехом, и если он не использует ремень, как ему говорит бог, меня не спасти.

Уверена, вы понимаете, что на огороде прятались девочки, а лес был полон адских гончих, что ели брошенных детей. Я их видела, это было правдой. Я не сомневалась в себе, даже когда стоило. В этом главное отличие между мной и вами.

Когда это случилось впервые, я обвинила маму. По ее виду не скажешь, по ее морщине, что появлялась между глазами, когда она вязала, по тому, как она осторожно общалась с моим отцом, но моя мать была отличной рассказчицей с удивительным чувством юмора. По субботам она брала меня в лес, мы ходили по протоптанным тропам среди берез, пока не начинались сосны и камни, и мы больше не могли идти. Мы останавливались у потрепанного камня, она давала мне кусочек лакрицы. Уверена, она думала, что я ждала наших прогулок из-за этой солоноватой сладости, но это был лишь бонус. Мне нравилось быть с мамой и подальше от отца. Она была совсем другой. Она все равно говорила тихо, но ее глаза оживали, когда она рассказывала мне легенды, истории о сверхъестественных существах, что населяли лес и жили в озере, об умных троллях, которые поджидали таких девочек, как я. И теперь я понимаю, что истории были отчасти предупреждением оставаться дома, не ходить одной в лес, но я знала еще, что так мама выражала себя. Может, так она ощущала, что дает мне что-то, ведь нам было позволено очень малое.

И одним летним вечером, когда свет почти поцеловал тьму, мне стало плохо. Я не знала, что это было, но началось за ужином, ужасная боль пронзила висок, и моя рука сжалась и сбила копченую форель с тарелки. Боль была такой, что я могла только сжаться в комок на холодном полу. Отец был в церкви, и мама не знала, что делать. Тогда у нас не было телефона, радио или чего-то еще. Даже лошади не было. Мама прижала к моей голове холодный компресс и отвела меня в кровать, а потом ушла к соседям в двадцати минутах ходьбы от нас.

Боль длилась несколько мгновений, я могла видеть только черные точки и волны, а потом это быстро пропало. Боль исчезла, и мне стало лучше. Даже очень хорошо. Я прислушалась, в ушах уже не звенело, я обрадовалась шуму дятлов снаружи и тишине дома. Я была одна и могла делать, что хочу.

Я медленно встала и улыбнулась солнечному свету, льющемуся в окно. Помню, ветер с озера раздувал бело-красные шторы, и я улыбалась так сильно, что щеки болели. Это была свобода. Я впервые ощутила ее вкус.

Я спустилась по узкой лестнице в гостиную и кухню, думая о том, что делать еще сорок минут. Мама могла бежать, так что времени оставалось мало.

К сожалению, заняться было нечем. Как я и говорила, вещей у нас было мало, я больше всего любила книги, и мама читала их мне, когда папа не смотрел, а сама я еще не могла читать. И я пошла за лакрицей. Я знала, что ее прятали на самой высокой полке над раковиной.

Я вытащила из-под стола табурет и начала двигаться к полке, когда услышала звук. Смех.

Я замерла и оглянулась. Я знала, что была одна в доме. Но звук повторился. Веселый смех. Девичий, воздушный, переливающийся на ветру.

Я забыла о сладостях и пошла к входной двери. Я замерла, а потом опустила ладонь на ручку, прислушиваясь. Снова раздался смех. Он точно доносился снаружи, и это не была мама. И я не видела детей по соседству, кроме мальчика на ферме, куда и отправилась мама.

Странный холодок скользнул по моей спине. Я скривилась от этого и начала бояться выходить, но все же сделала это. Моя рука повернула ручку, как делала это каждый день, и я вышла во двор.

Наш дом был маленьким, но двор большим. Он тянулся до берега озера, где тусклый коричневый песок смешивался с водорослями. Сегодня вода шумно и спешно билась о берег, словно хотела кого-то заполучить. Может, дом. Может, меня.

Я отогнала такие глупые мысли и старалась не думать об огромной женщине-рыбе, которая, по словам мамы, жила в озере. Я повернулась к деревьям, граничащим с двором, и смотрела, как они покачиваются, их яркие листья поблескивали на солнце.

Смех повторился. В этот раз он доносился из-за дома, где у мамы был огород и маленький погреб для заготовок на зиму.

Я прошла вдоль дома, радуясь, что мои кожаные ботинки были поношенными и не скрипели. У края здания я медленно высунула голову и посмотрела на огород.

Я не двигалась, но дышать перестала.

В саду, за грядками помидоров, что вились на дощечках, была девочка. Она была, наверное, на год старше меня, примерно одного роста. У нее были самые светлые волосы из всех, что я видела, резкий контраст с моими темными волнами. Она была в прямом красном платье, без оборок, которые часто были на моей одежде, и в блестящих белых туфельках.

Она пряталась за растениями. И следила за мной.

Не было смысла прятаться за стеной. Меня заметили, и по странному взгляду синих глаз девочки я подумала, что меня ждали.

Я кашлянула и попыталась заговорить, но не могла. Я попыталась снова, боясь, что что-то случится, если я не скажу что-нибудь, и мой язык заработал.

— Я — Пиппа Линдстрём, — сказала я, стараясь не показывать ей всю себя. — А ты?

Я ждала ответ. Вопрос был простым и понятным. Но блондинка прижала палец к губам, бледным, как я видела среди растений. Ее глаза стали широкими и посмотрели мне за голову.

Я проследила за ее взглядом.

За мной, у начала тропы, ведущей в лес, был высокий темный мужчина. Он был тьмой. Знаю, звучит странно, но я не могла различить его черты, чего-то, что делало его человеком. Все в нем было тенями, тьмой и пустотой. Он был в черном плаще, черных ботинках и брюках, его кожа шеи и лица выглядела так, словно он стоял в тени густого дерева.

Но этого не было. Солнце светило на него, но… не доставало его. Свет не озарял ни клеточки его тела.

Моя кровь замерзла, как озеро зимой. Я посмотрела на девочку за грядкой, она еще была там, прижимала палец к губам, молила глазами ничего не говорить.

И я молчала. Я даже не кивнула, боясь выдать ее. Я спокойно смотрела на мужчину, словно только его видела у своего дома.

Мужчина смотрел на меня. Не знаю, откуда я знала это, потому что я не видела его глаза, и были ли они у него. Но он смотрел так, как делают совы, решая, откусить ли мышке голову. Как хищник.

Он развернулся и пошел в лес. Может, он парил, я плохо помню. Если правильно помню, я подумала, что он пропал в коре деревьев. Но он был там в одну минуту, а в другую пропал.

Убедившись, что он ушел, я обошла дом и прошла к девочке. Она отпрянула на пару шагов, выглядя испуганно. Я заметила, что ее туфли оставались белыми, хотя после вчерашнего дождя в саду было грязно. Это было странно. Да?

— Кто ты? — спросила я, желая услышать ответ. — Где ты живешь?

— Я живу в озере, — сказала она.

Я захихикала и уперла руки в бока.

— Врешь. В озере никто не живет.

Даже монстры. Так хотелось верить.

Она покачала головой и пошла по грязи. Ее ноги не оставляли следы.

В это как поверить?

— Где ты живешь? — спросила я снова, она обошла меня и ускорилась, направляясь к другой стороне дома. Я пошла за ней, глядя на ее ноги, которые не пачкались, не оставляли следы.

— Я живу в озере, — сказала она снова, словно я не слышала ее.

Она поспешила вперед, стало видно озеро, вода тут же успокоилась. Словно был переключатель, который заставлял волны двигаться и останавливаться.

Я знала, что девочка не жила в озере, но не стала спорить. Она была первой девочкой моего возраста, с которой я говорила. Я хотела, чтобы она осталась и поиграла со мной. Я хотела дать ей лакрицу и попросить остаться на торт, но быстро поняла, что она видела только озеро.

— Не уходи, — крикнула я ей вслед, пытаясь догнать ее. — Прошу.

— Мне пора домой. Он найдет меня здесь.

— Кто? — спросила я. Я шла теперь рядом с ней и старалась не отставать. Хотя я была высокой, она была немного выше, старше и решительнее. Ее светлые волосы подпрыгивали вокруг лица, ее синие глаза смотрели на воду. Она не мигала. — Куда ты идешь? — спросила я, замерев, когда ботинки оказались на берегу.

Она не ответила и не остановилась. Она вошла в озеро без проблем, словно вода была воздухом. Ее одежда даже не промокла от воды. Вода окружала ее блестящим одеялом, за секунды ее голова пропала. Она была в озере.

Я сбросила ботинки на траву за собой, не желая мочить их, и пошла в озеро. Было холодно, глубоко, вода не была теплой и мелкой, как должна была. За секунды тело застыло от температуры, ноги не могли нащупать дно. Моя голова была над водой, а потом только нос, а потом вообще ничего. Я тонула и тонула, пока не обнаружила светловолосую девочку.

Сначала я подумала, что она схватила меня за ногу. Может, она собиралась поднять меня на поверхность. Легкие болели, глаза жгло, и мне требовался воздух.

Но в последние мгновения перед потерей сознания я поняла, что она не хватала меня.

Она наткнулась на меня.

Она парила прямо, покачивалась в мутной воде, как камыш от волн. Ее волосы расплылись вокруг нее золотой сетью. Белые туфельки на ее ногах теперь были грязными, там были толстые ржавые цепи. Они обвивали ее тонкие лодыжки и носки, приковывая ее ко дну.

Она выглядела мертвой, пока не подняла голову.

На меня смотрело мое лицо.

Я закричала, и вода залилась в мои легкие. Водный мир стал тенями.

А потом я проснулась в кровати в плотном одеяле, рядом была чашка горячего чаю.

Я была в своей крохотной спальне. Была ночь, но я не знала день. Я знала лишь, что мама говорила со мной, словно я говорила с ней. Это было что-то скучное о церкви.

Внизу гремели шкафы, верный признак, что папа злился. Он злился на меня? Что случилось?

Мама ощутила мою настороженность и погладила по голове.

— Больше не говори о той девочке, — прошептала она. Она склонилась, и я уловила запах духов, которые она наносила только по воскресеньям. Я проспала несколько дней?

И девочка. Девочка со светлыми волосами, в платье и белых туфельках, что были чистыми, пока она не оказалась мертвой в озере. Она была настоящей. Я видела ее, она пряталась за грядкой.

— Он поступил хорошо, не использовав ремень, — продолжила она. — И тебе нужно вести себя хорошо.

Я хотела многое рассказать, но не могла. Я не знала, что болтала в странном сне. Но родители точно спишут мои слова о девочке на сильное воображение, ложь или работу дьявола.

Через несколько дней, когда родители сказали, что я в норме и уже не угрожаю себе, мы услышали новости от местных лесорубов, проходивших мимо. Грета Лунд, юная дочь одного их прихожан церкви была найдена мертвой на дне озера. Мужчина рыбачил и зацепил ее волосы крючком. О цепях они не говорили, но я-то их видела. Я видела ее, видела, что с ней произошло. Ее убили. Был это тот черный человек? Я не знала тогда. Но я знала точно, что видела то, что было одновременно реальным и нереальным. Я была особенной. Но это не было удачей.

Глава вторая

Когда это случилось со мной во второй раз, я была на пару лет старше и не могла больше винить мамины истории в этом. Она перестала рассказывать их много лет назад. Это была первая потеря из-за моего особого видения — у меня больше не было той близости с мамой. Я начала ходить в школу в Уллапа, ближайший город, куда я ездила каждое утро с нашим соседом Арстандом и его сыном Ставой. Арстанд, как вы помните, был фермером, нашедшим меня с матерью в озере, когда мне было шесть. Потому Арстанд меня недолюбливал, казалось, он в любой момент лопнет.

Но он терпел меня достаточно, чтобы подвозить в школу на новой машине. Мои родители все еще отставали от времени, отец сторонился от машин, считая их ненужными идолами обжорства. Может, он и был прав, но добираться так было удобно.

Става оказался моим единственным, а потому и самым близким другом. Он был немного странным и забавным, но странности мне подходили. Он был маленьким для своего возраста, у него торчали уши. Арстанд называл его «слоненком». Ставу это не обижало. Он был веселым, любил слушать, как я о чем-то ворчу. А еще он любил приключения, и, когда мы начали играть вместе, мы исследовали ферму, на которой он жил, забирались на стога сена и прыгали в кучи внизу или кормили козлят (когда не гонялись за ними). Родители не очень радовались, что я проводила столько времени не дома, но мама, полагаю, ощущала, что она в долгу перед Арстандом, и они смирились. Может, они были рады, что за мной кто-то приглядывает.

Става показывал мне новинки, кроме машины, конечно. Быть фермером было престижнее, чем священником, и у них были библиотека и радио. Библиотека мне нравилась, ведь я как раз училась читать, но радио перебило все. Когда я была у них после школы, его отец, мать и двое младших братьев сидели вокруг большого радио и слушали программы из Стокгольма. Новости были скучными, когда не касались проблем в Европе, но мне нравились пьесы и программы после новостей. Тогда я полюбила игру и театр. Я не видела спектакли, конечно, я не видела еще ни одного выступления, пение в церкви не в счет, но я могла все представить, словно была там с актерами.

— Когда-нибудь я буду на радио, — шепнула я в смешное ухо Ставы. Мы сидели на ковре в его гостиной, там пахло навозом, сметаной и домашним хлебом. Звучало не плохо, так для меня стал пахнуть дом, хоть он был не моим. Родители Ставы были не так и милы со мной. Арстанд всегда следил за мной. Его жена Элси была хорошей женщиной, но часто терялась в мыслях, больше всего времени проводила за работой над козьим сыром или уходом за братьями Ставы. Я не была для них вредителем, но они и не любили меня. А я все равно ощущала свободу и надежду в их доме.

Решив быть актрисой, я сосредоточилась на этом. Я сказала об этом родителям и получила ремнем. Было не больно. Я слишком злилась, чтобы было больно. Я злилась, что отец был таким ограниченным насчет девичьих мечтаний (а куда мы без мечты?) и на мать, которая никогда не вступалась за меня. После случая на озере она перестала рассказывать истории, перестала быть мне подругой. Это ранило сильнее всех ремней, сильнее ощущения, что я тону в ледяном озере.

И я не говорила больше об этом с родителями. Стоило знать, что они начнут искать, откуда пошла эта греховная идея, и когда они узнали, что я слушала радио, мне запретили ходить к Ставе. Мне не мешали видеться с ним, но запретили слушать радио. Мои уши нельзя было загрязнять чужими идеями. Они поговорили с его родителями и, чтобы сохранить мир с соседями, согласились. А какое дело было до этого родителям Ставы? Им было все равно, слушаю ли я радио. Одним ребенком в доме меньше.

Меня это не сломило. Я набралась решительности стать актрисой, найти способ.

Но мне не давали больше проводить время в доме Ставы, и нам оставались только игры на улице. Игры в сене и с козлятами надоели еще в девять, и мы начали ходить после школы в лес.

Часть меня боялась высоких деревьев и темных троп, и я постоянно выглядывала человека без лица. Он не показывался. Но появилось нечто другое. Нечто ужасное.

День был прохладным и серым ранней осенью. Листья только перешли от красного к ржавому и беспомощно липли к ветвям.

Става шел впереди меня, под ним хрустели листья. Он был на два года старше, недавно стал выглядеть на свой возраст. Он часто шагал впереди, притворяясь, что он — охотник или принц, а я шла за ним. Я не была против защиты, даже если это делал одиннадцатилетний.

И я не была против, когда он остановился и взял меня за руку. Я не в первый раз ощутила разницу между нами. Он был мальчиком, а я — девочкой, и по моей руке пробежали мурашки, такие чувства я представляла, когда слышала романтические части радио-шоу.

Я была в таком потрясении от того, что он взял меня за руку, что не сразу услышала вой. Вдруг хватка Ставы стала крепче, он озирался.

— Что такое? — спросила я, не привыкнув видеть панику на его лице.

— Ты это слышала?

Я напряглась и прислушалась.

Я услышала это. Вой волка или дикой собаки. Он доносился слева и словно заполнял лес.

Я посмотрела на него с ужасом.

— Нужно возвращаться, — сказал он.

Я кивнула, мы развернулись, но я услышала крик ребенка, смешанный с этим воем.

Я замерла и потянула Ставу за руку. Он пытался идти дальше.

— Слушай! — хрипло прошептала я.

— Нельзя оставаться рядом с волками! — завопил он, пытаясь подавить голос. Всем шведским детям, наверное, рассказывали о злых волках в лесу. Я слышала такое от мамы. Но крик ребенка менял историю.

— Там девочка! — сказала я, услышав вопль с той же стороны. Я не была уверена, девочка это или нет, но голос был юным, как у нас, его носителю требовалась помощь.

— Я ничего не слышу, идем, — Става потянул меня.

— Нет! — крикнула я и вырвала руку из его потной хватки. — Прислушайся.

Волк взвыл. А потом стало слышно яростное рычание. И крик ребенка.

— Папа, — кричал ребенок.

Но Става не сдавался.

— Я слышу только волков. Нужно уходить.

— Иди! — сказала я, развернулась и побежала в лес на жуткий звук щелкающих зубов.

Я слышала крики Ставы сзади, может, он даже пытался побежать за мной. Я не винила его за то, что он отпустил меня, как и за то, что он не догнал меня. Он был старше, но я была с ним одного роста, мои ноги были рождены для бега. Через пару минут бега среди берез и выпирающих корней, смешанных с кустами ягод, я осталась одна.

Одна я ругалась последними словами.

Я ждала, прижав ладони к коленям, носки были в грязи, я тяжело дышала. Я сбилась с тропы, так что потерялась и была одна.

Вой и крик человека.

Конечно, я не была совсем одна.

— Дура ты, Пиппа, — сказала я вслух, надеясь, что меня услышит Става. Надеясь, что не услышат волки. Чем я думала? Я была высокой, но мне все еще было девять, мои навыки выживания состояли из сбора ягод и бросков камнями. Вряд ли я могла спасти. А Става не слышал крик ребенка. Может, это было в моей голове.

Но это повторилось.

— Помогите! — кричал ребенок, и теперь я была уверена, что это девочка младше меня.