Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Любовная фантастика
Показать все книги автора:
 

«Файлы Декса», Карина Хелле

Всем моим чудикам (да, вам!)

Пролог

В шесть лет я впервые познал ад.

Я проснулся от ужасного воя, словно собаке было очень больно, агония была невыносимой. Это пугало. Ужасало. От этого поджимались пальцы ног, ужас сковывал льдом. Страх быстро прогнал остатки сна, ударил по моему лицу. Это не был сон. Это было наяву. В моем доме был монстр, который охотился на мальчиков, и он не был под моей кроватью или в шкафу. Он был в другой комнате. Похоже, он скребся и выл на кухне.

Это была моя мать. Судя по звукам бьющегося стекла и мебели, отец нашел ее. Вой смешивался с его гулким голосом, угрозами, жалкими криками, что не было похоже на собранного мужчину, которым он пытался быть. Это звучало отвратительно. Всегда так звучало, но этой ночью я боялся особенно сильно. Раздался вопль, кого-то толкнули в стену, и я без стыда говорю, что обмочился. Так было сразу, как только выходил монстр, и я наивно молился, чтобы в стену толкнули маму. Может, я жесток. Меня и не так называли. Но если это был отец, и он отключился, то она пойдет за мной.

Я подумывал спрятаться под одеялами, как трус, но это не сработало бы. Я притворился бы, что одеяло-плащ-невидимка, и он укроет меня от всего плохого в мире, но я рано понял, что укрыть ничто не могло. Может, было бы безопаснее, если бы мне было все равно. Может, безразличие могло защитить меня. Но я все еще любил — и боялся — моих родителей. Любовь пугала меня. Она давала им власть. Они меня точно не любили.

Я услышал шорох за дверью, тихий и легкий. Это был Майкл, и мне стало не по себе, ведь что-то шло настолько плохо, что он выбрался из кровати. Майкл был на три года старше меня, но мог быть и на десять лет старше. Он был любимчиком, золотым ребенком. Я был порождением тьмы. Я боялся. Майкл — нет.

Я быстро выскочил из кровати и поспешил к двери, избегая части пола, что скрипела. Я тихо повернул ручку и увидел тень Майкла в коридоре, он шел к ступенькам. Часть его озарял свет фонарей с улицы.

Он остановился, услышав меня, и, хотя видно было плохо, я ощутил взгляд. Он говорил: «Иди спать, ты втянешь нас в беду». Только из-за меня случалась беда, если я просто не спал. Не знаю, почему мама так ко мне относилась. Порой мне казалось, что она видела во мне многое от себя, даже в таком возрасте. Это пугало. Я совру, если скажу, что это и многое другое не мешало мне спать по ночам.

Взгляд Майкла говорил, что он боялся. Было эгоистично приятно понимать, что он не был странным, что он тоже боялся. Может, не так, как я, но я до этого думал, что брат родился без души. Теперь я знал, что он просто был старше и скрывал это лучше меня.

Я открыл рот, чтобы что — нибудь сказать, но он прижал палец к своим губам. Мы слушали. Вой прекратился. Шума больше не было.

Свежая моча холодила ноги, я вдруг смутился из-за этого. Забавно, как на меня влиял Майкл.

Забавнее было то, что я помню, как тянулся к его руке в поисках жалких капель спокойствия от родства с Майки. Он вздрогнул, словно мое прикосновение испугало его или ранило. Но он позволил держать его за руку, хоть я впивался своей потной ладошкой так, что кость терлась о кость. Я еще никогда не был так благодарен брату, как сейчас, за то, что я мог держать его за руку. Да, он оттолкнет меня позже. Он устроил бы мне казнь, если бы мог (думаю, он пытался). Но сейчас я не был один.

Мы пошли по лестнице, держась за руки. Вы, может, думаете, что без воплей и воя не так страшно, но тишина была полна подозрений и неслышных угроз, а еще от меня несло мочой, я был близок к тому, чтобы наложить в штаны.

Когда мы спустились, стало слышно позвякивание стекла. Мы застыли, Майкл крепче сжал мою ладонь. На миг. Но этого хватило.

Потом последовал стон. Тело шлепнулось на плитку пола. Плохо дело. Очень-очень плохо.

Я хотел развернуться и убежать. Я бы попытался. Но Майкл держал меня, и мы смотрели, как темная фигура выползает из кухни. Она двигалась по полу пьяной змеей. Так и было. Она была пьяной змеей, желающей проглотить нас.

Она далеко не пробралась. Ее руки тянулись к нам, но она отключилась через пару футов. От нее пахло вином и злом. Потом и печалью. От всех ощущений мне было… плохо. Я даже жалел ее.

Мы с Майклом стояли там, смотрели на потерявшую сознание мать. Глаза Майкла были твердыми, темными. Он ненавидел ее? Или еще любил? Он ощущал любовь? Или был в смятении, как и я, и у него тоже смешались любовь, ненависть и страх? Я не узнаю, да я и не очень хотел знать.

Потрясение рассеялось, когда мы услышали другой звук с кухни. Отец пошевелился. Я хотел бежать и прятаться. Я боялся его в другом плане. Мне достанется за мокрую пижаму. Мне точно скажут, что я ничтожество (порой звучало еще хуже, смысл я понимал даже в шесть, я не глупый). Но он не заметил в темноте. Он появился на пороге, встал над моей матерью с безнадежностью и презрением на лице. Так я расценил его выражение.

Вместо этого он сказал:

— Мальчики, у вас будет няня. Больше так жить нельзя.

Будто это что-то изменило бы.

Меня зовут Декс Форей, и я — лицемер. Горжусь этим. Я зову маму монстром, но взял ее фамилию. Может, потому что она, в отличие от отца, не бросила меня. Она была рядом… хоть в этом было мало приятного.

Я лицемер, потому что не могу терпеть слабость в других, хотя сам рожден из слабости. Я смеюсь над слабостью других. Словно я выше. Порой я так и думаю.

Я лицемер, потому что охочусь на призраков, и я притворялся все это время, что призраки не охотятся на меня.

И я лицемер, потому что сужу людей. Я сужу каждого встречного по их музыкальным вкусам, их работе и выборам в жизни. Я сужу их, но не позволяю им судить себя. Они думают, что понимают монстра во мне, монстра во всех нас. Но это не так.

Они не знают, откуда я.

Они не знают мою сторону истории.

Теперь вы узнаете.

После школы

— Эй, Декс. Это за приставания к моей девушке!

Я успел услышать это, а потом Чейс Хантингтон — стероидная обезьяна и придурок — ударил меня по лицу. Не знаю, попадал ли вам по кольцу в брови и глазу когда — нибудь мясистый кулак, но, поверьте, это не весело.

Черная вспышка боли, я отшатнулся и ударился о стену, выронил сигарету на землю. Тоби охнул, и я не знал, был он расстроен из-за сигареты или того, что его товарищ по группе ранен. Я видел одним глазом звезды, а другой, злобно щурясь, смотрел на Чейса.

— Что это было? — завопил я, Тоби быстро подхватил сигарету у моих ног.

— Ты глухой? — заорал Чейс, шагнув вперед, занося кулак.

О, точно. Приставания к девушке.

Было дело. Он не ошибался. Но я хотел сделать вид, что это недопонимание, ведь я видел голод в глазах одноклассников неподалеку, они чуяли грядущую драку. Дети всегда любили драки, особенно между качком и изгоем. Это был уровень Давида и Голиафа. Неряшливый пятнадцатилетний парнишка с пирсингом против парня восемнадцати лет, который дважды оставался на второй гол, потому что он не может даже имя свое правильно произнести.

Они правда верили, что Аманда Лейн, прекрасная отличница, гимнастка, девушка Чейса, могла переспать с таким, как я?

Она это сделала. Не спрашивайте, как, наверное, ей понравились длинные волосы и кольцо в брови. Может, дело было в том, что я был очень настойчивым и загнал ее в угол в комнате для просвещения фотографий после занятий по фотографии, провел языком по ее горлу и дал ей ощутить то, от чего она не могла отказаться. Немного бесплатного Декса. Ей не нужно было ничего покупать, но она это сделала.

Ведь я — хороший товар.

Почему — то это сработало, и несколько дней назад я побывал у Аманды внизу за местами для зрителей на стадионе (да, звучит как клише, но девчонок это цепляет). Я наелся пыли, пока доводил ее языком, но ей понравилось. Нет, зачеркните, ей очень понравилось. Я понял это по тому, как она кричала мое имя, пока я не зажал ее рот, чтобы нас никто не услышал. Вскоре мы перебрались в ее машину (она на год старше), и я особенно насладился тем, что трогал то, что ценил Чейс. Я ощущал себя невероятно. Она хотела меня. Я хотела ее. Никаких проблем.

Пока Чейс не нашел меня на обеденной перемене. Я знал, что это грядет, я надеялся, что буду предупрежден. Я мог бы продумать план, как себя вести.

— Как ты посмел меня в таком обвинять?! — завопил я в ответ с притворным отвращением и потер глаз, который точно скоро потемнеет и опухнет. — Я бы и метровой палкой эту дешевку.

Ошибка.

Толпа охнула.

— Чувак, — тихо сказал Тоби, затянувшись марихуаной.

В этот раз я увидел кулак. Я это планировал. Никто из парней не обрадовался бы, услышав, как его девушку называют дешевкой, но это была правда (так и было, но и я был не лучше).

Чейс бросился на меня, но я был ниже и пригнулся. Я схватил его за пояс и только его удивление позволило мне сбить его с ног. Мы упали на землю и возились какое — то время. Я умудрился оседлать его, как хотел бы, чтобы Амандра оседлала меня (она была слишком скромной для такого), и я несколько раз ударил его по челюсти, а потом по носу. Он закричал от боли, нос хрустнул, потекла кровь. Чейс сбросил меня с себя.

Я откатился на пару футов, ждал, что кроссовки Чейса ударят меня по лицу в любой миг, но ничего не было. Я открыл глаза и посмотрел на небо. Что — то закрывало его. Что — то толстое и круглое как солнце.

Директор Гулд.

Он видел, как проблемный Декс Форей вдруг напал на Чейса Хантингтона, звезду футбольной команды, героя школы. Конечно, Чейс оставался на второй год. Директор ему здесь почти поклонялся.

Я (едва) смог защититься физически, но разговором не удалось бы. Я открыл рот, но Гулд посмотрел на меня так, что стало ясно, что слова только навредят.

Но я попробовал.

— Он напал на меня! — возразил я, пытаясь встать. Я посмотрел на Чейса и не был удивлен тому, что он пожимал плечами с невинным видом. Я посмотрел на Тоби. — Расскажи, что случилось, — возмущенно сказал я.

— Эм, — глаза Тоби были стеклянными, и мы поняли, что драка не была худшей проблемой. Тоби поймали с сигаретой в руках. Я восхитился смелостью (и глупостью) друга, потому что он не заступился за меня, а быстро затянулся, пока Гулд не выхватил сигарету из его рта.

— Парни, вы идете со мной.

Я был в новой старшей школе уже два года, но проще не стало. Я был рад в моей прошлой школе в Манхеттене, был счастлив, пока папа не решил уйти. Он оставил нас с Майклом на безумную мать. Может, я не был очень счастлив, но точно счастливее, чем здесь. В Бруклине я так и не нашел свое место. Я оставался в стороне, баловался наркотиками, чего в пятнадцать не стоило делать, и делал с девушками то, что в пятнадцать не стоило делать. Ха.

В новую школу я пришел загадочным изгоем и остался таким в глазах всех учеников. Да и в глазах директора. Это была не первая драка. В первый день в школе какой — то идиот узнал, что я с западной части и сказал, что я — заучка. Я не знал, где он это увидел в моих штанах, футболке с «Отбросами» и ботинках, но это меня разозлило, и я побил его. К сожалению, идиот оказался больше меня, и драка закончилась моим лицом в грязи. И моя репутация задиры с тех пор меня не покидала.

Гулд загнал нас в свой кабинет, подземелье гибели, как мы называли его, и прочитал нам лекцию, раздувая красные щеки. Он сказал, что позвонит нашим родителям, посмотрел на меня и решил, что Тоби провинился сильнее.

Логично. Моя мама точно была пьяна, и он от нее ничего не добьется. Но, какой бы пьяной она ни была, она не позволила бы ему обижать ее детей. Только она могла так делать.

И мама Тоби услышала о том, как ее сын нарушил правила, ведь он курил марихуану в школе. Конечно, директор Гулд везде приплел меня, сделал вид, что это я плохо влиял на Тоби. Пффф. Тоби был плохим еще до меня.

Я не знал, сильно ли маму Тоби, которая была тонкой, как гончая, гадостью, волновал факт, что я подрался, директора это злило сильнее. Он закончил с ней, повесил трубку с вздохом и посмотрел на нас с недовольным видом.

— Вы отстранены от школы до конца недели, — прорычал он. — Идите домой.

У-ху! Круто! Никакой школы!

Так бы сказали почти все дети. Конечно, родители отругают, будут разочарованы, но не нужно ходить в школу, а одноклассники будут месяцами говорить о тебе как о плохише.

Я сказал почти все. Я в их число не входил.

Я любил школу. Нет, не так. Мне нравилось быть в школе. Уроки и учителя меня не интересовали, но школа не была домом. А любое место, кроме дома, мне нравилось. Мама работала по ночам, а днем была дома. Было плохо видеть ее те пару часов после уроков. Если повезет, она совала в микроволновую печь дешевый замороженный обед для меня и Майкла. Если не повезет, Майкл будет у друзей, и мама будет в ярости. И когда мне будет больно даже из-за того, что я не так на нее посмотрел.

Я мрачно переглянулся с Тоби, тому светило быть запертым остаток недели, так что репетировать группа не сможет. Это плохо.

Потом я вспоминал этот миг и хотел рвать волосы. Я хотел кричать на себя, не пускать себя домой. Пойти куда-то еще. Я хотел думать, что хуже уже не будет, но это было не так. Я хотел то неведение.

Но возврата не было.

Я пошел домой. Я был голоден, скучал, и, хоть и застрял в любимом магазине пластинок на пару часов, убивая время, дом звал меня.

Я понял, что ошибся, как только вошел. Квартира была маленькой до ужаса с облупленными голубыми стенами, которые глупо смотрелись с вычурной мебелью, что осталась после ухода отца. В квартире обычно пахло плесенью, словно смерть прилипла к стенам, но в этот вечер запах был другим. Пахло горелым пластиком, и этот запах жалил мои ноздри.

Я тихо поставил рюкзак на пол и закрыл за собой входную дверь. Жить в квартире с мамой, которая кричит, визжит и много пьет, было сложно. Соседи, наверное, ненавидели нас. Мне казалось, что вечер будет кошмарным, и я надеялся, что соседей дома не было.

Было странно, помимо запаха, что стояла тишина. Обычно вопил телевизор или было слышно, как мама наливает себе, или она болтала с дальними родственниками, которым не было до нее дела.

Но ничего не было.

Это было жутко.

Я шел по коридору, жалея, что я не пошел в школу в кедах вместо ботинок. Где бы мама ни была, она знала, что я иду.

Я заглянул на кухню. Пусто.

Я заглянул в ее комнату. Пусто.

Я заглянул в комнату Майкла. Пусто.

Я остановился у своей двери. Она была закрыта. Я всегда закрывал комнату, но я знал, что она там. Запах жженого пластика доносился из-за двери.

А еще дым.

Черт возьми.

Я прижал ладонь к ручке и, не дав себе мешкать, открыл дверь.

Мама стояла на четвереньках в центре комнаты. Я ощутил ужасное дежавю, словно уже это видел. Мама схоже вела себя в пьяном терроре.

Но лед сковал мое сердце не от этого. Не от этого кожу щекотало отвращение, смешанное с гневом.

Мои пластинки валялись на полу перед ней. Моя драгоценная коллекция, которую я так долго собирал, на которую копил годами. Музыка, которую мама называла работой дьявола.

Она не шутила. Она верила в это, ведь сжигала мои пластинки. Да. Она плавила мои пластинки на огне. Половина уже стала гадкой грудой растаявшего черного винила, от запаха слезились глаза. Может, я плакал, не знаю. Зовите меня неженкой за это, но эти пластинки были всем для меня, и она их уничтожала.

— Я изгоняю тебя! — закричала она со зловещей улыбкой, сжимая в одной руке зажигалку, а в другой — «The Wall» от «Pink Floyd». Она уничтожала это, и ей это нравилось.

Не знаю, как долго я стоял в ступоре, дым начал заполнять комнату. Она оставила окно открытой, но это не помогало. Ковер вокруг растаявших пластинок начал медленно загораться. Комната сгорит, если я ничего не сделаю.

Было сложно. Я хотел спасти пластинки, то, что осталось. Я хотел потушить огонь. И я хотел ударить ее. И даже не смейте говорить мне, что это неправильно. Я так злился на нее, на тот ужас, каким она стала. Я злился, что она родила меня, что из-за нее ушел папа, что она любила Майкла, а не меня.

Меня она никогда не любила.

Я не ударил ее, хотя мог бы назвать удар кармой за годы, которые она меня била. Я собрался с силами и выбежал из комнаты на кухню. Гнев слепил меня, но нужно было думать. ДУМАЙ! Мне нужно было скорее потушить огонь.

Я вытащил ведро из — под рукомойника и включил ржавый кран. Вода текла медленно. Водоснабжение в доме всегда было проблемой.

Я слышал, как она идет за мной.

Только не подходи ближе. Я закрыл глаза и схватил ведро крепче. Я боялся того, что будет, если она подойдет.

Я развернулся и посмотрел. Она неровно шла ко мне, ее одежда была в пепле и жире. Она указала на меня, глядя на меня темными глазами. О, как я жалел, что похож на нее.

— Мама, отойди! — закричал я, голос ломался. Я посмотрел на ведро. Половина. Пара секунд.

— Ты не мой сын, — сказала она низким голосом. — Ты не мой сын.

Опять это? Если бы я получал монету за каждый раз, когда она так говорила, мне бы уже хватило на еще одну коллекцию пластинок.

Я услышал шум из-за угла и за печальной матерью увидел свет на стенах. Огонь. Нужно было тушить его.

Я поднял ведро из рукомойника, вода расплескалась по сторонам.

— Я была не собой, когда получила тебя.

Это было новым.

Я развернулся и посмотрел на нее, вода плескалась на мои руки, капала на ноги.

— Мам, мне нужно потушить огонь.

Я сделал пару шагов вперед, надеясь обойти ее. Но она пошла ко мне, встала между мной и огнем. Я пытался не смотреть ей в глаза, не видеть в них безумие и стыд, но делал именно это.

— Я была не собой! Не собой! Ты не мой сын! — вопила она, гадкое дыхание обжигало мое лицо.

— Мам, прошу, отойди, — молил я с дрожью в голосе. Не было времени на ее бред. Она была не собой? Как это понимать?

— Я была не собой! — закричала она.

— Мама, отойди! — завопил я. Я взял ведро и толкнул ее.

С силой.

Переборщил.

Этого хватило. Я так злился, что толкнул маму слишком сильно.

Вода полилась на пол.

Она потеряла равновесие.

Пол был скользким.

Она падала назад.

Она тянулась ко мне в замедленном движении.

Я не выронил ведро.

Я отпрянул. Подальше от тянущейся руки мамы.

Она упала на пол почти сразу.

Но она успела удариться о край стола.

Голова ударилась с силой. Треск напоминал лопающийся арбуз.

Кровь заляпала острый угол.

Мама упала на пол со стуком.

Кровь сливалась с водой, создавая бледно — красный суп.

А потом было больше огней.

А потом пустота.

Дорогая Эбби

Жизнь бывает странной. Неспокойной. Переменчивой. Такой чаще всего была моя жизнь. Но порой все вставало на места. И я ощущал судьбу. Порядок. Я предпочитал перепады и непредсказуемость. Мне нравилось, как что-то внезапно происходило со мной. Так было проще.

Когда все складывалось в мою пользу, у меня возникали подозрения. Может, потому что мне не нравилось быть частью общего плана. Я не хотел, чтобы вселенная обращала на меня внимание. Я хотел опустить голову и идти.

«Sing Sin Sinatra» (и зачем я так ее назвал?) неплохо развивалась, пока Тоби не покинул группу. Тоби был моим последним другом, он был со мной еще со старшей школы, и он решил, что курить в Бронксе лучше, чем играть на бас — гитаре в моей группе. Ладно, в нашей группе. Хотя группа все равно была моей.

Он вел себя так, что я бы сам выгнал его, но все же. Это был бы мой выбор, мое решение. Но перед осенью, на которую было запланировано много неплохих выступлений, он решил попрощаться.

И все послали его в дальний путь. Ребятам в группе надоело, что он вечно опаздывал и был несобранным. Он едва мог играть на басу, а это о многом говорило, особенно для наших песен. Мы играли в классическом стиле. Песни были простыми. И я обиделся на него. Он был моим последним другом, мы дружили еще со старшей школы. Он был связью с прошлым. Любил ли я свое прошлое? Нет. Я даже не общался больше со своим братом. Но это было хоть что-то.

А еще он помогал мне с монтажом. В школе этого не было, но у него оказался талант и оборудование. Пока он не продал это ради травки. Мы хорошо работали. Пока он все не испортил.

Черт. Стоило это предвидеть.

И я собрал книги и приготовился бросить вечернее занятие по монтажу. Все в классе были придурками, так что с ними я проекты делать не собирался. Мне нужен был кто-то, кто согласился бы снимать со мной. Я знал, что со мной сложно, это тоже было проблемой.

Я пошел к двери, последним покидал аудиторию.

Я не успел выйти, высокий рыжеволосый парень появился на пороге, задыхаясь. Пот блестел на его веснушчатом лбу.

— Я все пропустил, да? — сказал он, прижав руку к дверной раме. Его голос был удивительно гладким, и у него был странный южный акцент.

— Занятие? — спросил я. Я пошел к нему, но он опирался на дверь, крупным телом закрывая проход. Было в нем что-то странное, в поведении, но я не мог понять точно. О, не важно. Это была не моя проблема.

— Ага. Съемки. Я записался на монтаж. Пропустил и на прошлой неделе.

Я кивнул с фальшивым сочувствием. Мне нужно было идти. Я не собирался стоять и болтать с ним. От взгляда на него мне хотелось протереть глаза, болела голова. Может, дело было в соли.

— Удачи на следующей неделе, — сказал я, выдавив улыбку и жестом попросил его отойти. Он отступил с неохотой. Я быстро оглянулся, пройдя его. Казалось, он смутился. Или даже обиделся.

— Ты Деклан Форей, — крикнул он мне вслед.

Я застыл. И медленно развернулся.

— Ага. А ты?

— Джейкоб, — он улыбнулся. У него были белые зубы, как для парня с юга. Он нахмурился и исправился. — Нет. Джейкобс.

— Джейкобс? Или как? Ты свое имя знаешь? — я нахмурился.

Он вытер руку о джинсы и протянул мне.

— Максимус Джейкоб.

— О, у тебя много имен.

Он смотрел на меня и свою ладонь с ожиданием. Я вздохнул и пошел к нему.