Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические приключения
Показать все книги автора:
 

«Проклятие виселицы», Карен Мейтленд

Мандрагора[?], также известна как яблоко Сатаны. Корень холоден и опасен, ибо холод его четвертой степени[?]

Николас Калпепер — английский фармацевт, ботаник и врач (1616–1654) «Полный травник»

Nous appelons notre avenir I'ombre de lui-méme que notre passeprojette devant nous. (То, что мы называем будущим, это тень, отбрасываемая нашим прошлым)

Марсель Пруст (1871–1922) Французский писатель, автор романа «В поисках утраченного времени»

Прости своих врагов, но запомни их имена

Норфолкская пословица

Действующие лица

Рассказчик

Ядва — мандрагора

Город Линкольн, Англия:

Гунильда — лекарь

Уоррен — нормандский дворянин

Деревня Гастмир, Норфолк:

Рафаэль/Раф — слуга и друг Джерарда

Джерард Гастмирский — лорд поместья

Леди Анна — вдовая мать Джерарда

Хильда — горничная леди Анны, злющая старая вдова

Уолтер — привратник

Элена — пятнадцатилетняя крестьянка, работает на полях поместья

Сесили — мать Элены

Атен — семнадцатилетний возлюбленный Элены

Джоан — мать Атена

Марион — старшая полевых работниц

Гита — знахарка

Мадрон — слепая мать Гиты

Осборн из Роксхема — бывший военачальник Джерарда

Хью — младший брат Осборна

Рауль — один из членов дружины Осборна

Город Норвич, Англия

Матушка Марго — хозяйка дома

Тальбот — привратник

Люс — проститутка

Финч — маленький мальчик

Город Ярмут, Англия

Мартин — приезжий из Франции

Город Акра, Святая земля

Аяз — сарацинский купец

Пролог

Год 1160 от Рождества Христова

— Мне нужен яд… сейчас… этой ночью. Такой, что убивает наверняка, но не слишком быстро — нельзя, чтобы меня застали рядом, когда он умрёт. — Незнакомец поколебался. — Это должно выглядеть как естественная смерть… чтобы когда обнаружат тело, никто ничего не заподозрил.

— Но почему ты пришёл ко мне? — возразила Гунильда.

— Мне сказали, что если есть в Линкольне, а то и во всём королевстве кто-то, способный наколдовать такое — так только ты, — он потянулся, и как заискивающий ребёнок, ухватил край её юбки. — Я больше ни к кому не могу обратиться за… сжалься, помоги мне… умоляю.

В тусклом горчичном свете мерцающей сальной свечи Гунильда с трудом различала его лицо, но в голосе ясно слышалось отчаяние. Если в глухой ночной час незнакомец стучится в дверь — он наверняка ищет не лекарство от бородавок.

Человек наклонился к ней, заговорил ещё тише.

— Без сомнения, твои знания стоят денег, и ингредиенты зелья дороги, — он развёл руками. — Как видишь, я небогат и не смогу заплатить монетой. Но у меня найдётся кое-что, способное заинтересовать женщину вроде тебя. Такое редкое и дорогое, что просто бесценно.

Он полез в кожаную суму на поясе, и извлёк свёрток размером с ладонь, замотанный в тряпки. Незнакомец принялся разворачивать их, но Гунильда остановила его, схватив за руку.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь? Я не собираюсь помогать тебе убить человека. Не знаю, каких ты наслушался сплетен, но я целительница, а не убийца. Если тебе надо уладить какую-то ссору — зайди в любой трактир или постоялый двор на пристани. Там слоняется много людей, что с радостью перережут человеку горло или проломят голову дубинкой, и обойдётся это не дороже бутылки эля.

Незнакомец покачал головой.

— Не думай, что я не рассматривал такую возможность. Но этот человек — нормандский рыцарь с хорошей охраной. Он не бродит по улицам в одиночку.

— И ты решил, что это убедит меня тебе помочь? — фыркнула Гунильда. Хочешь, чтобы я убила не просто старого бродягу или корабельную крысу. Нет, тебе надо прикончить нормандца, да ещё и дворянина. Ты не просто не в себе, совсем ума лишился. Думаю, лучше тебе уйти прямо сейчас, пока не довёл нас обоих до виселицы одними разговорами об этом.

Но посетитель даже не привстал. Он подался вперед, но лицо осталось скрыто тенью пучков трав, висевших над его головой.

— Ты не понимаешь. Я хочу убить человека, изнасиловавшего мою дочь. Ей нет еще и двенадцати. Он сделал ей больно, и теперь она в ужасе от того, что он вернется. Я не могу обвинить его, не опорочив ее, да и кто станет слушать бедняка? Если я выступлю против благородного, он просто станет все отрицать, и шериф ему поверит. Да если бы и нет, что он может сделать? Оштрафовать его? А потом он отомстит мне, или ей, что еще хуже. Мое дитя не сможет спать спокойно, пока он жив, и он заслуживает смерти.

Гунильда взглянула на собственную дочь, спавшую под кучей тряпья. Ей было столько же лет. И если бы мужчина дотронулся до нее, она разорвала бы ему глотку зубами. Любой, кто сделал такое с ребенком, заслуживает большего, чем просто яд.

Человек проследил за ее взглядом.

— За мою дочь, — взмолился он и продолжил разворачивать сверток.

Гунильда не остановила его. Увидев, что внутри, она ахнула.

— Это… Она настоящая?

Ему не нужно было отвечать: в ее руках существо тут же начало оживать. Черный скрюченный корень в форме человеческого тела, две руки, две ноги, лицо, морщинистое, как само время. Мандрагора! Настоящая мандрагора. Действительно бесценное создание.

— Откуда она у тебя?

— Я… приобрел ее на Святой земле, в Крестовом походе.

Гунильда понимала, что за осторожным словом «приобрел» скрывается некая кровавая история, но ничего не спросила. Есть вещи, которые никто не хочет слышать.

Незнакомец настойчиво смотрел на нее:

— Так ты дашь мне яд… за мандрагору?

Гунильда поколебалась. Она не впервые помогала человеку умереть, но в основном это были несчастные, страдавшие от невыносимой боли и молившие ускорить их уход. Все те, кто не мог платить заоблачные гонорары лекарей и аптекарей, шли к ней. Ее любили за лечение и боялись ее проклятий. Но хотя лекари злословили на её счёт, невинным она делала только добро, но вредила злодеям, и потому обычно её оставляли в покое.

Наконец, она встала.

— Что сотворил с твоей дочерью, он будет делать и с другими. Ради них — чтобы предотвратить большее зло — я дам тебе то, о чем просишь.

Прежде чем в монастыре отзвонил колокол к полуночнице [?], незнакомец выскользнул из дома Гунильды и растаял в глубине тёмной вонючей улицы. В его суме, где раньше покоилась мандрагора, лежал теперь пузырёк с ядом.

Гунильда сидела у очага с крошечным созданием в руках. Она чувствовала под пальцами его трепет, пульсирующую силу.

— Что он тебе дал? — из-за её плеча выглянуло сонное личико.

Гунильда крепко прижала дочку к себе, думая о том, другом ребёнке. Она подняла мандрагору.

— Я могла только мечтать о ней. Если правильно использовать, в ней есть сила излечить любую болезнь и даже повернуть проклятие против того, кто его наслал.

— Можно мне подержать её? — спросила девочка.

Гунильда покачала головой.

— Это слишком опасно. Сначала ты должна научиться правильно с ней обращаться. Если ошибиться, мандрагора может принести смерть или что похуже. Когда-нибудь я научу тебя всем её секретам, но на это нужно много времени. А теперь иди спать.

Гунильда старательно завернула мандрагору и спрятала в самом тёмном уголке дома, в яме под камнями пола, где они хранили монеты в тех редких случаях, когда ей платили деньгами. Она легла рядом с дочерью, погладила ее по волосам и тихо напевала, пока не почувствовала ровное сонное дыхание. Тогда Гунильда тоже закрыла глаза. Она спокойно спала, не волнуясь о том аристократе, которому подписала смертный приговор. Одним тираном в мире меньше — просто благословение.

Почти две недели спустя Гунильда снова проснулась на рассвете от стука в дверь, но на этот раз гости не стали ждать, пока им откроют. Прежде чем она успела подняться, дверь выбили и в дом ввалились солдаты. Дочь кричала, цепляясь за тащивших Гунильду, но солдаты швырнули ребёнка на землю и пинали ногами, пока она не осталась лежать всхлипывающим клубком. Запястья Гунильды привязали к хвосту лошади и повели на большой холм, к собору. Она слышала, как избитая рыдающая девочка зовёт её и плачет, взбираясь вслед за матерью по крутому подъёму.

В толпе, что ждала у двери собора, Гунильда узнала лишь одного — незнакомца, приходившего ночью в их дом. Но теперь он больше не был одет как бедняк. Оказалось, у него есть громкое имя, которое ей предстояло помнить до могилы и за её чертой — сэр Уоррен. Он дрожащей рукой указывал на Гунильду и притворно рыдал, выдавая её.

Она не сразу смогла понять, в чём её обвиняют. Наконец ей сказали, что жена сэра Уоррена умерла. Сначала эта смерть не вызвала подозрений. Покойную положили в гроб и отправили гонцов за безутешным мужем в Лондон и ее братом в Винчестер, дабы они присутствовали на похоронах, которые, учитывая ее богатство, были весьма пышные. Но когда Уоррен, едва гроб опустили в могилу, притащил в дом свою хорошенькую беременную любовницу, его шурин заподозрил неладное. Он настоял, чтобы могилу вскрыли в присутствии свидетелей. Невзирая на гневные протесты Уоррена и приходского священника, он повелел служанкам задрать одежду покойницы и осмотрел тело в поисках следов насилия. Он искал раны от кинжала, синяки от удушения, ушибы, но ничего не нашел.

Он уже был готов с неохотой признать, что ошибся, когда писец указал на кучу червей, упавшую на дно гроба, когда потревожили одежду. Женщина умерла уже несколько дней назад, и никто не видел ничего необычного в том, что на теле пируют черви. Однако, как указал писец, черви-то больше не пируют, они мертвы, как их обед. А потом и неудачливая свинья, съевшая кусочек печени покойной, от которой отказались псы, тоже заболела и умерла на следующий день. Жену Уоррена, без сомнения, отравили.

Хотя шурин теперь имел доказательства убийства сестры, подтвердить вину его зятя оказалось не так-то просто. Когда умерла его жена, Уоррен был в Лондоне по какому-то срочному делу, и клялся, что перед отъездом жена говорила, будто собирается позвать Гунильду лечить ее от какой-то женской хвори. Ни одному мужу сроду не описать в точности женские проблемы, так что никто не задал ему дополнительных вопросов. Трясущийся слуга поклялся в свою очередь, что видел Гунильду у своей хозяйки в тот самый день, когда она умерла. Конечно, Гунильда все отрицала, но кого она могла призвать в свидетели того, что Уоррен к ней приходил? Благородный нормандец, крадущийся в ее лачугу среди ночи — ну что за нелепая выдумка.

Гунильду испытали огнем, заставили десять шагов нести раскаленный железный прут. Затем руку перевязали и наложили на бинты печать, после чего Гунильду бросили в темницу епископа на три дня. Дочери позволили остаться с ней, и, несмотря на агонию матери, они шептались, разговаривали и почти не спали. Гунильда должна была передать дочери знания, а времени оставалось так мало. Всего лишь несколько часов назад она верила, что у нее есть годы на то, чтобы обучить своего ребенка, теперь осталось лишь три дня и ночи.

Гунильда была уверена в том, что обнаружат под бинтами на третий день, не стоило надеяться на чудо. Если бы у нее было время перед испытанием, она сумела бы это предотвратить. За годы она многих спасла от виселицы своей почти невидимой мазью, которая защищала руку от серьезных ожогов и помогала коже быстро заживать. Но у нее не было времени намазаться самой. Когда печать сломали и священник снял бинты, мокрая гниющая рана объявила ее виновной. Приговором стало сожжение со снисхождением в виде удушения до того, как ее коснется пламя, если она признается. Она призналась. Ложь не имела теперь значения, она не могла спастись, так зачем умирать в муках? Она не боялась уйти в загробную жизнь с отягощающей бессмертную душу ложью: ни она сама, ни ее рыдающая дочь не верили в милосердного Бога, во имя которого эти люди ее убивают.

Гунильда доверяла старым обычаям, древним богиням земли и воды, огня и крови, их именами она и прокляла на последнем дыхании Уоррена и нерожденного ребенка, что носила его любовница, и каждого ребенка, которого он мог зачать.

Ее осиротевшая дочь, совсем одна, смотрела, как тело матери превращается в пепел, и вдыхала запах горящей плоти. Она больше не плакала, лишь пылала ненавистью, когда ветер поднял белый пепел матери и мягко, как снежинки, опустил на ее темные волосы.

Год 1210 от Рождества Христова

Барвинок.

Это растение смертные также называют «глаз дьявола» и «колдовская фиалка», ибо оно часто используется для чар и заклинаний. Преступников по пути на виселицу коронуют венком из него, ибо оно означает смерть. Если смертный вынет его из могилы, дух покойного будет преследовать его до самой смерти.

Листья, приложенные к нарыву, вытянут из него гной. Стебли, обвязанные вокруг ноги, снимут судороги, а если пожевать его, можно унять зубную боль или кровотечение из носа.

Кроме того, растение используют и в приворотных зельях. Если мужчина и женщина вместе поедят барвинок, молодило и порошок из червей, между ними вспыхнет любовь.

Травник Мандрагоры [?]

Рассказ Мандрагоры

Без сомнения, вам говорили, что мандрагоры кричат, когда их выкапывают из земли. Это не совсем так. Определенно, раздается крик, долгий, мучительный, порой заставляющий человека совершить самоубийство, только чтобы больше его не слышать. Но это кричим не мы, мандрагоры, а наша мать, земля. Каждая женщина, рожая, кричит и стонет, когда дитя вырывают из ее чрева, так почему наша мать не должна кричать от боли, когда нас выдергивают из тепла и темноты ее живота на свет?

В родах смертные женщины проклинают мужчин, сделавших им ребенка, но проклятие нашей матери хуже любого из них, оно длится сто поколений. Наши отцы не видят нашего рождения, их глаза давно выклеваны воронами. Наши отцы — лихой народ: убийцы, предатели, фальшивомонетчики, чернокнижники, богатые, бедные, нищие, воры. Все они станцевали на виселице в уплату за удовольствия, что испытали в этом мире.

Вы, конечно, скажете, что невинных тоже вешают. Но я спрошу вас — а есть ли хоть один человек, живой или мертвый, без какой-нибудь постыдной тайны? А те, что приговаривают человека к виселице, не худшие ли они из всех? Но это вам судить вину и невинность, грех и грешника. Мы, мандрагоры, не судим, ибо те, кого вы осудили, все-таки наши покойные отцы.

Когда мужчину вешают, виновного или невинного, его семя, это соленое белое молоко, проливается на землю, и так появляемся мы, белые и черные, женщины и мужчины, жуткие потомки покойников, образы их темных душ. Да, если бы вы видели эти сморщенные и скрюченные души, то сразу бы поняли, что я — дочь своего отца.

Почему мужчины извергают семя в смертных муках — тайна даже для меня. Может от того, что смерть и вправду есть высший момент всей жизни, или это последняя отчаянная попытка дать жизнь потомству, когда его собственная уже на исходе. Но я предпочитаю думать, что это последний жест презрения к палачам — как поднятый палец — единственно возможный непристойный жест, когда руки крепко связаны за спиной. Какой бы ни была причина — преступники на последнем издыхании оплодотворяют нашу мать и так зачинают нас, мандрагор.

Полулюди, полубоги — так нас называют. Полубоги? Полу-, отчасти, почти — всё это, по-моему, почти оскорбления. Мы боги, целиком и полностью. Да и как же иначе, если нас порождают в извечном грехе и наша мать-земля стара, как само время? Мы вечны, а смертные, вырывающие нас, просто повитухи, ускоряющие роды.

Без сомнения, вы слышали о наших силах — как мы можем даровать ребенка бездетным и заставить мужчину влюбиться в девушку. Спросите ту еврейку, Лию, как мы привели Иакова в ее постель и в ту же ночь она забеременела.

Но помните, мы также можем сделать женщину бесплодной и разделить самых верных возлюбленных. Мы можем умерить самую жестокую боль. Можем вызвать демонов из ада. Можем сделать женщину богатой и превратить богача в нищего. Можем продлить агонию того, кто молит о смерти, и остановить дыхание того, кто хочет жить. Мы можем сделать все это для вас. Вы думаете, будто можете использовать нас, чтобы получить желаемое, и это правда. Мы не судим, добра вы желаете или зла. Но не забывайте, что мы боги. Будьте осторожны со своими желаниями — мы можем их исполнить.

Однако есть одно, чего просят у нас все люди — узнать собственную судьбу. И мужчины и женщины так отчаянно хотят заглянуть в своё будущее, что готовы отдать за это знание королевство. «Чем я стану, и что меня ждёт?» — в нашей власти дать им ответ. Но у знаний всегда есть цена, знания меняют вас, а возможно, и я тоже могу изменить ваш жребий.

Не верите? Позвольте мне доказать. У меня есть для вас история, которая тесно касается и меня. Выслушайте её прежде, чем судить, ибо как я сказала, мы, мандрагоры, никогда не судим.

Я родилась — как вы сказали бы, вырвана из земли — в жаркой, политой кровью сарацинской стране. Кем были мои повитухи и зачем они рисковали жизнями и рассудком, чтобы извлечь меня — это другая история, и возможно, однажды я поведаю её вам. Но та повесть, которой я хочу поделиться, началась спустя много лет после моего рождения.

Это произошло в холодных краях, далеко на севере — в Англии, если быть точной, в убогой деревеньке Гастмир, в Норфолке, во времена правления короля Иоанна.

Король получил при рождении множество титулов, один из них — титул герцога Нормандского, хоть он и уступил его впоследствии королю Филиппу Французскому. Но у Иоанна оставались другие титулы, и придворные льстецы называли его подлинным королём Англии.

Его племянник Артур [?], доживи он до такой возможности, без сомнения, окрестил бы его предателем, вором и цареубийцей. Папа провозгласил его вероотступником, худшим из отродий дьявола. Иоанн плевал на всех них, ибо у него уже был титул — Иоанн Безземельный. Этим насмешливым эпитетом наградил его отец, король Генрих II. У самого Генриха земель было в избытке — от Англии до северной Испании. Но когда родился Иоанн, его младший сын, Генрих не дал ему ничего, даже вонючей деревеньки. Младший из пяти алчных сыновей, он оказался лишним, все земли отца уже были обещаны старшим братьям.

И что прикажете делать с ребенком, не имеющим наследства? Что ж, вы отдаете его церкви, упекаете в аббатство и поручаете молиться за души царственного отца и благородных братьев. Но мальчик без будущего решил сам добыть его для себя, украв чужой жребий, раз нет другого пути. Он жаждал получить земли брата Ричарда, огромные владения в Нормандии, Аквитании и Англии. По мнению многих, преждевременная кончина Ричарда Львиное Сердце стала несчастьем, но для его любящего брата Иоанна она означала, что звёзды ему улыбнулись. Фортуна, подкреплённая хорошей дозой хитрости и сдобренная толикой убийства, благословила Иоанна. Его желание править Англией наконец-то сбылось. Желание народа Англии тоже сбылось: наконец у них появился король, готовый оставаться на родной земле и править их славным королевством. Можно бы подумать, все прекрасно, история со счастливым концом. Но нет, вовсе нет. Не надо быть мандрагорой, чтобы понять — нынче и король, и люди раскаялись в своих желаниях