Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Социальная фантастика
Показать все книги автора:
 

«Люмен», Камиль Фламмарион

«Тысячи звезд, рассеянных по необъятному пространству Вселенной, льют на нашу Землю мягкое сияние. Словно погруженные в сон, мы глядим на сверкающие алмазы, дрожащие среди синевы ночного неба…

Звезды висят в пространстве, как жилища, погруженные в вечное молчание и совершающие вдали от нас свой неведомый нам жизненный путь. Они влекут к себе наши мысли, как бездна, но они ревниво хранят тайну своего существования».

К.Фламмарион. Множественность обитаемых миров

Рассказ первый

Resurrectio praeteriti (Воскрешение минувшего)

I

Quaerens. — Ты обещал мне рассказать о том загадочном часе, который наступил вслед за тем, как ты испустил последний вздох, и объяснить мне, каким образом, в силу какого странного закона, прошедшее стало для тебя настоящим, и ты проник в тайну минувшего, остававшуюся до сих пор никому неизвестной.

Lumen. — Да, мой старый друг, я сдержу свое обещание и я надеюсь, что, благодаря продолжительному общению наших душ, ты поймешь то явление, которое ты называешь странным. Есть вещи, которые смертному глазу доступны лишь с трудом. Смерть, освободившая меня от моих несовершенных и ограниченных телесных чувств, еще не коснулась тебя своей освободительной рукой. Ты принадлежишь к миру живых. Несмотря на уединенность твоего убежища в этих царственных башнях предместья св. Иакова, где ни один непосвященный не может помешать твоим размышлениям, ты все же принимаешь участие в земной жизни и в ее мелочных заботах. Не удивляйся поэтому, если я скажу, что ты должен совершенно укрыться от внешнего шума и напрячь всю силу внимания, какую только твой ум может развить.

Quaerens. — Мой слух внимает только твоему голосу, мой ум всецело поглощен твоею речью. Говори без опасения и без отступлений и поведай о неизвестных мне ощущениях, возникающих по прекращении жизни.

Lumen. — С какого момента я должен начать свой рассказ?

Quaerens. — He припоминаешь ли ты той минуты, когда моя дрожащая рука закрыла твои глаза? Если да, то начни рассказ именно с нее.

Lumen. — Отделение мыслящего начала от нервной организации не оставляет в душе никакого воспоминания. Умственные способности, обусловливающие гармонию памяти, как бы замирают, прежде чем возродиться в другой форме… Первое ощущение тожественности личности, возникающее после смерти, походит на то чувство, которое появляется при пробуждении от сна, когда человек, мало-помалу привыкая к мысли о наступлении утра, все еще находится под впечатлением ночных сновидений. Колеблясь между минувшим и предстоящим, ум старается овладеть собой и схватить мимолетные ощущения исчезнувшего сна, оставившего в его сознании вереницу образов и видений. Случается, что, поглощенный воспоминанием о соблазнительном сне, человек, наполовину проснувшись, снова отдается его обаянию; его глаза закрываются, сновидение восстанавливается, и человек погружается в состояние полусонных грез. В таком же состоянии находится наша мысль при окончании жизни, на рубеже между непонятной еще для нас действительностью и не исчезнувшим еще сном. Самые разнообразные ощущения перепутываются и переплетаются друг с другом, и когда под наплывом замирающих телесных чувств вспомнишь о земле, откуда ты только что пришел, бесконечная грусть охватывает тебя, затемняет мысль и тормозит сознание.

Quaerens. — Ты испытал все эти ощущения сейчас же после смерти?

Lumen. — После смерти? Но смерти не существует. Событие, которое ты обозначаешь этим именем, отделение души от тела, не имеет столь материальной формы, чтоб его можно было сравнить с разложением химических элементов, наблюдаемым в материальном мире. Это отделение столь же мало отражается в сознании умершего, как рождение — в сознании новорожденного. Мы рождаемся в загробную жизнь точно так же, как рождаемся в жизнь земную. Разница только в том, что, не будучи связана телесными покровами, которые облекают ее в земной жизни, душа скорее приобретает представление о своем состоянии и своей индивидуальности. Однако у разных душ способность понимать свое новое состояние весьма различна. Существуют души, которые в течение своей плотской жизни никогда не обращали взора к небу, никогда не стремились проникнуть в тайну вселенной. Такие души, все еще обуреваемые плотскими аппетитами, долгое время остаются в состоянии неопределенности и недоумения. Но есть, к счастью, и иные души, уже во время земной жизни проникшиеся влечением к царству вечного добра. Они знают, что совершенствование есть закон существования и что, покончив с земною жизнью, они войдут в высшую стадию; такие души шаг за шагом следят за тем, как летаргия охватывает их сердце, и когда замирает последнее его биение, тихое и незаметное, они уже отделились от уснувшего тела. Освобождаясь от магнетических оков плоти, они чувствуют, как какая-то невидимая сила уносит их в тот мир, куда влекли их былые мечты, надежды и симпатии.

Quaerens. — Разговор, начавшийся между нами, дорогой учитель, восстанавливает в моей памяти диалог Платона о бессмертии души. И точно так же как Федр спрашивал своего учителя Сократа, когда тот, повинуясь приговору афинян, выпил настой цикуты, и я спрошу тебя, как прошедшего роковой предел: чем объяснить то, что тело умирает, а душа бессмертна, и в чем различие между ними?

Lumen. — Мой ответ на этот вопрос не будет ни метафизическим, какой дал Сократ, ни догматическим, какой могут дать богословы; я дам только ответ научный, так как мы придаем цену лишь фактам, удостоверенным опытом. В человеке нужно различать три отдельных начала: 1) тело, 2) жизненную энергию и 3) душу.

Я называю их в этом порядке, следуя естественной последовательности. Тело есть собрание молекул, представляющих в свою очередь группы атомов. Атомы инертны, пассивны, неподвижны и неразрушимы. Они входят в организм посредством дыхания и питания, возобновляют в нем ткани, затем заменяются другими и, изгнанные круговоротом жизни, переходят в другие тела. В несколько месяцев человеческое тело совершенно возобновляется, и ни в крови, ни в мускулах, ни в мозгу, ни в костях не остается ни одного атома из числа тех, которые наполняли тело несколькими месяцами раньше. Перенесению атомов из одного тела в другое особенно содействует атмосфера. Молекула железа, все равно, находится ли она в капле крови, пульсирующей в голове знаменитого человека или в куске сломанной подковы, остается той же молекулой железа. Молекула кислорода тоже остается совершенно одинаковой, независимо от того, блещет ли она во влюбленном взоре невесты, или зажигает, соединяясь с водородом, один из бесчисленных ночных огоньков Парижа, или падает из туч в виде водяной капли. Тела живущих созданы из праха умерших, и если б все мертвые воскресли, то у живших позже пришлось бы отнять не мало частей тела, принадлежавших раньше другим. Даже между живущими, будут ли это друзья или враги, люди, животные или растения, происходит постоянный обмен, который не может укрыться от наблюдательного взора. То, что вы вдыхаете, едите и пьете, все это уже было тысячи раз использовано, выпито и съедено. Так создается тело — это собрание постоянно возобновляющихся материальных молекул.

Жизненная энергия, жизнь — вот начало, группирующее молекулы в известные формы и образующее из них организмы. Сила царит над пассивными, неспособными к самостоятельному передвижению, инертными атомами, она их влечет, приводит в движение, захватывает, размещает, группирует, следуя известному порядку, и созидает столь изумительно организованное тело, предмет изучения анатома и физиолога. Атомы неразрушимы, жизненная же сила разрушается. Атомы не имеют возраста, тогда как жизненная сила родится, стареет и умирает. Восьмидесятилетний старик сильнее чувствует бремя годов, чем юноша двадцати лет. Почему это? Атомы, составляющие его организм, находятся в его теле не более нескольких месяцев и сверх того не знают ни юности, ни старости. Если выделить основные элементы его тела, то в них не окажется признаков возраста. Что же состарилось в человеке? Его жизненная энергия, представляющая лишь видоизменение мировой энергии и часть ее. Жизнь передастся произрождением. Инстинктивно и бессознательно она поддерживает тело. У жизни есть начало и есть конец. Это бессознательная физическая сила, организующая и поддерживающая тело.

Душа есть существо духовное, мыслящее, нематериальное. Мир идей, в котором она живет, не есть мир материальный. У нее нет возраста, она не старится. Она, в противоположность телу, не может измениться в каких-нибудь два-три месяца, ибо по прошествии многих месяцев, многих годов и даже десятков лет, мы чувствуем, что мы остались теми же людьми, какими были раньше, что наше я осталось. Иначе, если б души не существовало и если б наши умственные способности были простой функцией мозга, мы не могли бы говорить, что у нас есть тело; в таком случае мы принадлежали бы нашему телу, нашему мозгу. Сверх того, наше сознание в таком случае должно бы было со временем видоизменяться, мы не имели бы ни уверенности, ни даже сознания нашей тождественности, и мы не отвечали бы за намерения и поступки молекул, прошедших через наш мозг несколько месяцев тому назад. Душа не есть жизненная сила, ибо последняя может быть измерена, передается путем произрождения другим организмам, не обладает сознанием, родится, растет, слабеет и умирает, чего никогда не происходит с душой, лишенной материальности, неизмеримой, неспособной к перенесению в другое тело, сознательной. Развитие жизненной силы может быть представлено геометрически в виде двойной воронки, сначала расширяющейся, а потом опять все более суживающейся. Между тем душа в середине жизненного пути не расширяется (если можно так выразиться) для того, чтобы затем сократиться, а раскрывает свою параболу в бесконечность. Помимо того, образ существования души совершенно отличен от телесного существования. Это существование духовное. Распознавание справедливости и несправедливости, истины и лжи, добра и зла, знание, математика, анализ, синтез, умозрение, любовь, привязанность и ненависть, уважение и презрение, одним словом, — все проявления душевной деятельности, какое бы мы из них ни взяли, принадлежат к миру духа и этики, недоступному ни для атомов, ни для физических сил и тем не менее столь же реальному, как и мир физический. Никакая химическая или механическая деятельность мозговых клеточек, как бы она ни была тонка и деликатна, не в состоянии привести к умозаключению, что, например, 4 умноженное на 4 равно 16 или что три угла треугольника равны двум прямым.

Эти три элемента человеческой личности суть не что иное, как элементы вселенной: 1) атомы, материальные, инертные пассивные миры, 2) активные физические силы, управляющие мирами и трансформирующиеся одна в другую, 3) Бог, вечный и бесконечный дух, духовный создатель математических законов, которым подчиняются силы, неведомое существо, олицетворение высших принципов истины, красоты и блага.

Душа может быть соединена с телом лишь при помощи посредствующей жизненной силы. Когда жизнь угасает, душа, разумеется, отходит от тела, и утрачивает всякое отношение к пространству и времени. Она не имеет ни веса, ни протяжения. После смерти она остается в том месте неба, где проходила земля в момент отделения души от тела. Ты знаешь, что земля — планета, вроде, например, Венеры или Юпитера. Она двигается вдоль своей орбиты со скоростью 12.700 километров в час. Таким образом, через какой-нибудь час, вследствие одного освобождения от законов материи и вследствие своей неподвижности, душа находится уже на большом расстоянии от тела. Все дело в том, что, не имея веса, душа не находится под влиянием земного притяжения. Во всяком случае я должен прибавить, что душе нужно некоторое время, чтобы отделиться от тела, и что душа, удерживаемая магнетической силой, иногда остается в нем по нескольку дней, неохотно оставляя тело. Но вообще, обладая совершенно особенными способностями, душа может быстро переноситься из одного места пространства в другое.

Quaerens. — Я в первый раз познал в осязательной форме явление смерти, явление, в котором нет ничего сверхъестественного, и только теперь я начинаю понимать индивидуальное существование души, ее независимость от тела и жизни, ее природу, ее бытие и столь ясное значение в другом мире. Эта синтетическая теория подготовляет меня, как мне кажется, к восприятию твоего откровения.

Ты сказал, что при твоем вступлении в вечную жизнь с тобою совершилось нечто совершенно необычайное. Когда же это произошло?

Lumen. — Ты это сейчас узнаешь, мой друг. Но дай мне рассказать все по порядку. Ты помнишь, может быть, что когда мои старые каминные часы пробили полночь, и полная луна с высоты неба бросила на мой смертный одр свой бледный луч, моя дочь, мой внук и друзья моих дум удалились, чтобы хоть несколько отдохнуть; ты же остался у моего изголовья, обещав моей дочери не отходить от меня до утра. Если б наши братские отношения не делали этого излишним, мне пришлось бы благодарить тебя за столь нежное и трогательное участие. Так продолжалось не менее получаса. Полночная звезда склонялась уже к горизонту. Я взял твою руку и сказал тебе, что жизнь уже покидает мои конечности. Ты меня уверял в противном, но я прекрасно сознавал мое физиологическое состояние и был уверен, что мне оставалось жить всего лишь несколько мгновений. Ты направился было в комнаты моих детей, но я (уж не знаю, откуда у меня взялась на это сила) крикнул тебе, чтоб ты вернулся. Со слезами в глазах ты подошел ко мне и сказал: «Действительно, твоя воля уже известна, а завтра утром еще будет время позвать детей». В этих словах было противоречие, которое я заметил, не дав однако этого понять. Помнишь ли ты, как я попросил тебя открыть окно. Была чудная октябрьская ночь, прекраснее дивной ночи шотландских бардов, воспетой Оссианом. Недалеко от горизонта виднелись Плеяды, затуманенные поднимавшимся с земли туманом. Невдалеке царственно парили Кастор и Поллукс. А в высоте, образуя как бы звездный треугольник с предшествующими звездами, сияла в созвездии Возницы прекрасная звезда с золотыми лучами, изображаемая на краю зодиакальных карт и носящая название Капеллы.

Ты видишь, намять мне не изменила. Когда ты открыл окно, запах очарованных волшебницей-ночью роз ворвался ко мне и смешался с молчаливым сиянием звезд. Словами не выразить того блаженства, которое дали моей душе эти последние мгновения моей земной жизни, последние впечатления не исчезнувших еще чувств. Никогда еще, ни в часы самого беззаботного опьянения, ни в часы самого сладкого счастья, я не испытывал такой неизмеримой радости, такого полного довольства, такого небесного блаженства, какое дали мне эти немногие мгновения, освеженные запахом ароматных цветов и озаренные нежным взором далеких звезд…

В этот момент ты опять подошел ко мне, и твое возвращение вывело меня из забытья. Сложив руки на груди, я сосредоточился взором и мыслью в молитвенном созерцании. Я знал, что скоро внешний мир перестанет существовать для меня. И я помню, что мои губы шептали: «Прощай, старый друг, я чувствую дыхание смерти. Когда заря погасит эти звезды, здесь будет только бездыханный труп. Скажи моей дочери, чтобы она воспитала своих детей в созерцании вечных благ».

Опустившись перед моей постелью на колени, ты плакал. Я сказал тебе: «Прочти чудную молитву Христа». И ты дрожащим голосом начал читать «Отче наш»…

«…И остави… нам… долги наша… якоже… и мы… оставляем… должником… нашим…»

Это были последние слова, долетевшие до меня при посредстве земных чувств. Мой взор, устремленный на звезду Капеллу, померк, и я не знаю, что было дальше.

Года, дни и часы создаются движением земли. Помимо этого движения, земного времени в пространстве не существует, и, следовательно, вне земли нельзя составить и представления о нем. Тем не менее я думаю, что событие, о котором я хочу рассказать, совершилось в самый день моей смерти. Ибо, как ты узнаешь об этом сейчас, мое тело еще не было погребено, когда промелькнуло предо мной это видение.

Я родился в 1793 году; в момент смерти мне было, следовательно, 72 года и потому я был немало поражен, почувствовав в себе такой же огонь и бодрость духа, как бывало в лучшие дни моей юности. У меня не было тела, и тем не менее я не был бесплотен, ибо я чувствовал и видел, что у меня есть плоть; однако, эта плоть совершенно не походила на земное тело. Я не могу объяснить, каким образом я несся по небесному пространству. Какая-то сила влекла меня к великолепному золотистому солнцу, сияние которого, однако, не ослепляло меня. Его окружали, как я увидел еще издали, многочисленные небесные тела, каждое из которых было заключено в одно или несколько колец. Та же непонятная сила влекла меня к одному из них. Звездное пространство было как бы изрезано радугами. Золотистое солнце скрылось из моих глаз. Вокруг меня царила какая-то многоцветная ночь.

Мое духовное зрение было несравненно лучше земного. Странно было то, что оно как будто подчинялось моим желаниям. Достаточно сказать, что я видел не одни только неподвижные звезды; я ясно различал вращающиеся вокруг них планеты и — странная вещь — когда мне не хотелось более видеть звезду, стеснявшую меня в наблюдении вращающихся вокруг нее планет, она исчезала из моих глаз. Даже более: когда мой взор сосредоточивался на какой-нибудь отдельной планете, я различал вид ее поверхности, материки и моря, облака и реки, и хотя небесные тела мне вовсе не представлялись в увеличенном виде, подобно тому, как это бывает в телескопе, мне удавалось, при помощи какой-то особой концентрации моего духовного зрения, видеть и более мелкие объекты, на которых останавливался мой взор, например, деревню, город.

Попав в этот кольцеобразный мир, я принял и сам вид обитателей этого мира. Моя душа как будто притянула к себе атомы нового тела. На земле живые тела состоят из соприкасающихся между собою молекул, постоянно возобновляющихся путем дыхания и питания. В этом же мире оболочка души создается гораздо быстрее. Я чувствовал в себе гораздо более жизненной силы, чем фантастические существа, страдания и печали которых воспел Данте. И одною из самых характерных особенностей обитателей этого нового мира является именно удивительная сила зрения.

Quaerens. — Но скажи мне, мой друг (хотя мой вопрос покажется тебе, может быть, очень наивным), разве ты не смешивал на таком огромном расстоянии планеты со звездами, около которых они вращаются; например, не смешивал ли ты планеты нашей системы с нашей звездой, т. е. с солнцем? Мог ли ты заметить хотя бы землю?

Lumen. — Ты воспользовался геометрическим аргументом, который, по-видимому, противоречит моим словам. Действительно, на известном расстоянии планеты исчезают из глаз в сиянии своего солнца, и нашим земным очам они недоступны. Ты знаешь, что с Сатурна уже нельзя различить Земли. Но это затруднение обусловливается столь же несовершенством нашего зрения, сколько геометрическим законом исчезновения поверхностей. В мире, куда попал я, населяющие его существа не облечены грубою телесною оболочкой, как здесь; ничто не стесняет их. Способность к восприятию у них гораздо значительнее, и они могут, как я тебе сказал, отделить освещенный предмет от источника света и даже подробно рассмотреть детали, на одинаковых расстояниях совершенно недоступные земному взору.

Quaerens. — Может быть, они обладают для этого инструментами, более совершенными, чем наши телескопы?

Lumen. — Если тебе легче составить представление о силе их зрения, предположив, что они пользуются усовершенствованными приспособлениями, ты можешь допустить это теоретически. Представь себе, что они вооружены очками, которые, посредством передвижения стекол и благодаря особой системе перегородок, поочередно приближают планеты и удаляют с поля зрения источники света для наблюдения планет. Но я должен прибавить, что это совершенно особая способность, отличная от обычного зрения, и что она обусловливается удивительными оптическими приспособлениями, которыми снабжены обитатели тех сфер. Разумеется, такая сила зрения и такие оптические приспособления не представляют там ничего сверхъестественного. Вспомни о насекомых, которые могут сокращать и вытягивать свои глаза подобно биноклю, округлять и уплощать свой хрусталик, превращая его в лупу различной силы, и, наконец, направлять на один и тот же объект по нескольку глаз, которыми они пользуются при атом, как микроскопами для наблюдения бесконечно малых предметов, — и тебе не трудно уже будет постигнуть особенности зрения у неземных существ, о которых я говорю.

Quaerens. — Я не могу себе этого представить, потому что это превышает мои способности; но я могу допустить возможность подобного явления. — Итак, ты видел землю и на ней города и деревни нашего бренного мира?

Lumen. — Не прерывай меня. Как я уже говорил, я попал в кольцо такого огромного диаметра, что в него могли бы вместиться не менее двухсот таких планет, как земля. Я очутился на горе, увенчанной как бы приросшими к поверхности дворцами. По крайней мере, мне эти фантастические замки казались лишь сплетениями ветвей и гигантских цветов. Это был довольно населенный город. На вершине горы, куда я опустился, я заметил группу стариков в количестве двадцати пяти или тридцати, рассматривавших с чрезвычайно напряженным и сосредоточенным вниманием красивую звезду из восточного созвездия Жертвенника, на краю Млечного пути. Они не заметили моего прибытия в их среду: все их воспринимающие способности были сосредоточены на исследовании этой звезды или одной из планет ее системы.

Что до меня, то я заметил, что получил точно такое же тело, как и они, попав в эту среду. Представь себе мое удивление, когда я услыхал, что собравшиеся говорили ни о чем ином, как о земле, да — о земле; они говорили на том всеобщем языке, который одинаково доступен всякому живому существу, — от серафима до лесного куста. Разговор у них был даже не о земле вообще, а специально о Франции. «К чему эти вечные избиения, — говорили они, — разве первенство принадлежит грубой силе? Гражданская война отнимает у народа его последних защитников и обагряет ручьями крови улицы еще недавно ликовавшей, блестящей и смеющейся столицы».