Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Иронический детектив
Показать все книги автора:
 

«Кровавая месть», Иоанна Хмелевская

ПрологДлинный и ужасный. Перед сном не читать!

Она даже не оглянулась. Услышав звук мотора, тут же кинулась бежать от края леса вглубь. А он впервые в жизни был рад, что ездит не на машине — старый мотоцикл легко маневрировал между деревьями. Да и лес был знакомый, изъезженный им вдоль и поперёк — в начале осени он здесь грибы собирал, даже не слезая с седла. А бежала она, глупее некуда, прямиком в старую рощу без всякого подлеска.

Догнать её труда не составило. Споткнувшись о лежавшую на подмёрзшей земле корягу, прикрытую примороженной заячьей капустой и мелкими ветками, она растянулась лицом вниз и так здорово стукнулась головой о пенёк, что, похоже, на пару минут потеряла сознание.

Этих минут ему оказалось вполне достаточно. Мог не торопиться и спокойно прислонить свой драндулет к ближайшему дереву. Плевать он хотел на всякие там следы преступления. Топор был привязан спереди к бензобаку — нечего попусту бросаться людям в глаза на багажнике. И хотя по всему лесу разносился шум моторов, стук: топоров и визг пил, но бережёного бог бережёт… Не хватало ещё, чтобы к нему первому заявился участковый.

Топор отвязал без особой спешки, несмотря на то, что сам аж дрожал от переполнявшего его бешенства. Это было настоящее неистовство, дикая ярость, от которой темнеет в глазах и хочется выть. Здесь, прямо перед ним, лежала сейчас его боль, его мука. Не станет её, не станет и боли!

Он нанёс шесть ударов. На седьмой сил уже не было — ещё не совсем оклемался после этого паршивого гриппа. Ярость улетучилась, а рука служить отказывалась. Он вообще не вставал бы с постели, если бы не проклятущие ёлки. Велено привезти две штуки, вторую тётка потребовала. Вся деревня как раз вышла на промысел. Одного могут и заловить, всех — никогда.

Впрочем, с неё и того хватило. Он любовался на дело своих рук без малейшего сожаления, даже с удовлетворением. Затем тщательно вытер топор о большой кленовый лист, украшавший спину её розового свитера. По этому листу он её издалека и узнал: другого такого ни у кого в деревне не было. Осмотрел свою одежду — никаких пятен: брызги летели во все стороны, а на него не попало. Повезло.

Завёл мотор, сделал здоровенный крюк и заехал в сосняк. Силы понемногу восстанавливались, срубил две сосёнки, обернул их тряпками, перевязал верёвкой, ловко приторочил к своей развалюхе и двинул домой.

Тут пошёл снег.

Никто не обратил на него ни малейшего внимания. Вся деревня занималась тем же самым. Народная молва донесла, что коменданта местной полиции вызвали на какое-то совещание в Сейны, а его крайне немногочисленные подчинённые в жуткой спешке и, понятное дело, втихаря точно так же запасаются рождественской атрибутикой. Снегу все обрадовались.

За исключением коменданта.

 

Труп нашла собака лесника только под конец января, когда неожиданно наступила оттепель и тот отправился обозреть убытки, нанесённые лесу зимней природой при активном содействии местного населения. Метровые сугробы осели и, подтаяв, кое-что обнажили. Откопать остальное не составило особого труда.

Зато больших трудов стоило установить личность жертвы. Свитер с листом почти полностью утратил свою яркость, а пять недель ничком в лесной подстилке практически свели к нулю индивидуальные черты лица. В итоге загадку принялись решать методом исключения: или это была одна такая, приезжая, четыре с половиной дня жила здесь в деревне, у Дальбов, вместе с одним мужиком, что её привёз и увёз назад, носила похожий свитерок; или же это младшая Дальбова, Зеня, что пропала из дому аккурат за неделю до праздников. Как-то оно всё совпало: и гости уехали, и Зеня куда-то запропастилась.

Богатым Дальбам Зеня приходилась не дочкой — племяшкой. А из отцовского дома она уже не первый раз грозилась убежать, чему никто, собственно, не удивлялся. Папаша — алкаш и скандалист, мамаша — та ещё шалава, за деньги любого желающего готова обслужить, старший брат на нарах за незнамо сколько грабежей, а младший — дебил вроде как с разжижением мозгов, жуть какой недоразвитый, только есть и умеет. Что прикажете той Зене в эдакой семейке делать?

Дядька Зенин своего брата-алкаша и знать не желал, но племяннице гостить позволял. Правда, редко и без особой радости.

Возник закономерный вопрос: кто с этим мужиком уехал? Если Зеня — тогда в лесу обнаружили чужую, приезжую. А если приезжая как приехала, так и уехала, то в лесу, выходит, лежит Зеня? Определиться было непросто: обе блондинки, роста одинакового и фигуры схожи, даже по причёскам не различишь, поскольку Зеня, как только городскую увидала, тут же её куафюру скопировала. Правда, снег и трёхнедельный мороз поспособствовали сохранности останков, но итоговая оттепель сделала своё дело. А тут ещё этот свитерок. У Зени такого не было. А с мужиком уехала только одна особа. Как минимум пятнадцать свидетелей видели рядом с водителем всего одну блондинистую голову, второй точно не было, на заднем сиденье ехала ёлка. Спрашивается: чья та башка была, которой из двух?

Подключилась полиция воеводства.

— Сплошная каша, — мрачно заявил патологоанатом. — Шесть ударов топором и все в область таза, сзади. Позвоночник разрублен. Других существенных повреждений нет. На лбу имеется след сильного удара, но, судя по тому, как жертва лежала, она просто-напросто упала лицом прямиком на этот пенёк. Живая падала.

— Похоже на то, будто бы отец дочку порол, вот только орудие наказания выбрал неподходящее, — не менее мрачно высказался ассистент господина доктора, что заставило всех присутствующих тут же вспомнить про Зенина отца-алкаша, субъекта мерзкого, жестокого и агрессивного.

Так, значит, всё-таки Зеня?

Скоро обнаружилось, что ничуть не бывало, папаша отпал. Основательно набравшись, тот притащился домой в восемь утра, задал шороху домашним, по неизвестным причинам выломал старую оконную раму и отрубился. Трое клиентов мамаши под присягой подтвердили, что продрых её благоверный до семи вечера, в семь продрал глаза, поправил с мамашиной подачи здоровье и снова заснул мёртвым сном до следующего полудня.

Чёрт с ним, с папашей. А раз не Зеня — выходит, та, другая?

Немедленно выяснилось, что никто не в курсе, кто такие эти приезжие. Ну, ходили слухи, будто важная шишка с телевидения с секретаршей. По показаниям свидетелей следовало, что искал он натуру для нового кино — слонялся по окрестностям, значит, крутил башкой, а секретарша записывала, что шеф видит. Была у него и аппаратура, разные там камеры, фотоаппараты, понятное дело, компьютер, с людьми общался, а больше всё выпытывал, почём станет снять дом под съёмки. Прочих подробностей сельская общественность не запомнила, равно как и шишкиной фамилии. А уж о фамилии секретарши и говорить нечего. Называл её шеф Обезьянкой, что никак не могло быть именем, данным при крещении в христианской стране, а что с ней спал, так это было в христианской стране обычным делом Зеня с Обезьянкой отлично ладили и, можно сказать, подружились.

Даже вмешательство в дело Главного управления полиции — ведь как ни крути, этот режиссёр-продюсер-сценарист наверняка был из Варшавы — ничему не помогло. По однозначным показаниям всей деревни средство передвижения приезжих могло быть причислено к автомобильным маркам от польского «фиата», через всю японскую линейку, вплоть до «мерседеса». Цвет же машины колебался между ярко-красным, светло-синим, ядовито-зелёным и чёрным-пречёрным, а вот номера не запомнил никто. Только один десятилетний шкет упорно твердил, что спереди у авто были буквы WG, откуда и получалась Варшава. На варшавском телевидении секретарши не пропадали, и никто понятия не имел о каком-либо проекте нового фильма в северо-восточном регионе страны.

Одно только удалось установить совершенно точно — личность жертвы. По анализу ДНК — как трупа, так и многочисленных следов в домах обоих Дальбов — получалось со всей определённостью, что топором порубили всё-таки Зеню.

Что странно. Никому эта несчастная Зеня не мешала, никто на неё не обижался: никаких отвергнутых ухажёров, никаких ревнивых невест, никаких соперниц; вообще ни у кого никаких претензий. Ну кроме разве что у драгоценного папаши, который, бывало, гонялся за дочуркой с нескрываемым намерением наказать, а когда догонял, то и сурово наказывал. Но в данном конкретном случае родитель оказался не при делах по причине полнейшего алкогольного ступора, хотя вообще-то здорово на неё был зол, потому как непослушная и всё сбежать грозилась.

Преступника личность порубанных останков вогнала в не меньший ступор. Оглушённый такой новостью убийца не сделал ничего, даже не напился. Зеня ему была по барабану. Не от неё он зверел, не от неё темнело в глазах, а от той… той… что, как змея, выскальзывала из рук. Это та гадина его соблазнила, обольстила вертлявой задницей, раз одарила неземным блаженством и бросила. Вертела перед носом, а не давала. На другой день собиралась уехать. И что?

Надо же было так облажаться!

 

Майка решила отомстить.

Да не как это делается обычно, к примеру, словом: пустить сплетню, а то ещё можно и делом: отдубасить зонтиком или, по традиции, скалкой. Побить стёкла или вымазать ворота дёгтем тоже отпадало. Ничего явного, публичного и примитивного. Ничего подобного. Свой гнев надо вымещать не на несчастных окнах или воротах. Совсем на другом.

На заднице.

Вот именно: на заднице.

Которая рушила её жизнь.

Приходится с сожалением признать, что Майка практически с самого рождения была дурой. В глаза это особо не бросалось, и люди сего печального факта зачастую не замечали. Ну, разве что время от времени она слышала в свой адрес: «Ты совсем сдурела или как?», «Опять придуриваешься?», «Видали дуру!» и прочее в том же духе, произносимое с осуждением, удивлением и даже возмущением, но никогда на полном серьёзе, так как никому и в голову не приходило, что подобное предположение может оказаться чистейшей правдой. Всё дело в том, что наряду с дуростью Майка обладала блестящими умственными способностями, которые, как всем известно, прекрасно с этой самой дуростью уживаются.

А источник дурости находился в её добром сердце.

Особых неприятностей оно Майке не доставляло, вот только деньги регулярно отнимало, а работы подбрасывало. Просто она никому не могла отказать, когда просили взаймы, и ни за что не могла об одолженных деньгах напомнить, в связи с чем возвращали ей один долг из ста, а то и из двухсот. И такие должники являли собой редкое исключение. Все прочие, испытывая огромное облегчение, что не надо помнить ни о каких сроках возврата, тут же с превеликой радостью о прежних займах забывали и брали новые, а Майке просто физически не удавалось выдавить из себя хоть словечко об ещё не отданных деньгах.

Она решительно предпочитала взять новую халтуру и засесть за работу.

Спасало её только временное безденежье, так как говорить «нет» не умела, хоть ты тресни. Майкино сердце просто разрывалось от одной мысли, как она откажет, как не поможет человеку в беде, не облегчит его положение, а что ещё хуже — обидит отказом. Конечно, законченной кретинкой она не была и где-то в глубине души понимала, что зачастую её дурят, используют и даже не собираются возвращать долги, а, по сути, наживаются на её добросердечности. Но Майка упорно гнала от себя такие мысли и всеми силами подавляла нехорошие подозрения, а как иначе? Не доверять человеку? Дать ему понять, а то и прямо сказать, что он врёт, как последняя свинья? Разве можно так обижать людей! Это же унижение и оскорбление достоинства!

Нет, ни на что подобное Майка не была способна.

Она предпочитала верить в человеческую честность, правдивость и порядочность, если уж не в благородство. Так её с детства учили, такие представления она сама в себе воспитала, с тем жила и не собиралась со своими жизненными принципами расставаться. Говорила правду, не делала никому гадостей и ни за какие коврижки не согласилась бы никого подставлять.

Во всём остальном Майка была вполне нормальной.

По удивительному стечению обстоятельств она и замуж-то вышла за человека, не столько обладающего подобными чертами характера, сколько имеющего подобные предпочтения. Доминик обыкновенно говорил правду, терпеть не мог вранья и определённо намеревался прожить жизнь порядочным человеком. Ему и в голову не приходило, а скажи кто, так жутко бы обиделся, что всё это у него от лени, поскольку всевозможные махинации требуют немалых усилий, изворотливости и вообще большого расхода энергии, а ему меньше всего хотелось напрягаться. Он даже любил работать, но только когда занятие ему нравилось и в данный момент отвечало его вкусам. В другой момент могло и не ответить, и тогда он отлынивал от работы, как только мог, предпочитая удрать подальше и забиться в щёлку, а если отбояриться не получалось, то страшно злился и дулся на всех и вся. Сочетание дутья со злостью делало его похожим на этакий смерч, только смерч всё тянет вверх, а Доминика пригибал к земле.

Майке это особо не мешало, поскольку любила она свой суженый гнетущий смерч больше всего на свете, опять же характер у неё был лёгкий, недостатки супруга знала наперечёт и умела переждать тяжёлые минуты, а ещё лучше перевести стрелки. Чаще всего она просто делала за мужа отвергнутую им с презрением работу, если та была необходима и не превышала её физических и умственных способностей.

Доминик тоже любил Майку больше всего на свете. И прежде всего потому, что с ней можно было не напрягаться. От него не требовалось возвращаться домой вовремя, покупать продукты, придумывать и устраивать разные развлекательные мероприятия, ходить в гости и принимать у себя, чего он терпеть не мог, а также прилично зарабатывать. Проще говоря, не требовалось красть. В итоге с учётом принципа абсолютной добровольности, как мужчина работающий, он делал очень даже много, исключая, понятно, кражи.

Будучи жаворонком, Доминик готовил детям завтрак с превеликим удовольствием, равно как и устраивал постирушки при помощи стиральной машины, приводил ванную в идеальный порядок, причём не только после себя, но и после жены и детей, а посуду мыл, можно сказать, машинально и без малейших возражений. Так его мама научила, что и вошло в привычку. Он обожал мыть окна, правда, только под настроение, а настроение случалось иногда и перед Пасхой. Прекрасно умел заваривать чай и жарить яичницу, а также обожал механические средства передвижения, особенно мотоциклы.

А вот зарабатывание денег ненавидел.

Танцевал он здорово, хотя этого занятия не любил. В бридж играл отлично, но на деньги — никогда, даже если ставки были грошовые. Слух Доминик имел абсолютный и голос вполне приличный, но пел неохотно, оперу вкупе с опереттой, театром, кино и прочими такого рода развлечениями не переваривал. Категорически не переносил он и никакого алкоголя, не питал склонности что бы то ни было мастерить по дому и с отвращением относился к женской декоративной косметике, поскольку презирал всякую искусственность и украшательство. Спорт был ему совершенно чужд.

Но более всего чурался он зарабатывать деньги.

Майка сногсшибательной красотой не блистала, была нормально красива, иногда очень даже красива, иногда так себе, но внутри у неё посверкивало нечто такое, что заставляло обращать на неё внимание. Доминик на шкале мужской привлекательности помещался как раз посерёдке: внешность приличная, физически развит и сложён нормально. А ещё было в нём так: необходимое НЕЧТО. Одним словом — прекрасная пара. Майка обращала на себя внимание мужчин, а к Доминику бабы липли как мухи.

А вот он к бабам совсем нет.

Был самым обыкновенным моногамным. Имелась у него одна баба, своя собственная, в своё время выбранная, и для него — единственная в мире, вне всякой конкуренции, просто единственная особь женского полу. Все остальные были людьми бесполыми, эдакий вид млекопитающих высшего порядка. Несъедобный и совсем не обязательно полезный.

За одиннадцать лет знакомства и десять в браке Майка успела в этом хорошенько убедиться и перестала жалеть обо всём, что отдала Доминику. Институт она окончила раньше него, хоть и была на два года моложе, отказалась от нескольких весьма выгодных предложений работы за рубежом и стала вкалывать на родине.

Иностранные языки она принялась осваивать в трёхлетием возрасте по абсолютной и весьма счастливой случайности. В их доме жили три семьи иностранцев, а все дети играли в одной и той же песочнице на огороженной площадке. Под окнами звонко разносились четыре языка: польский, английский, шведский и итальянский, впитываемые дружной детской командой самым загадочным образом и в самом невероятном темпе. Дополнительно Майка пропиталась ещё и французским, поскольку мамин брат весьма предусмотрительно женился. Тётя-француженка обожала детей и раз в несколько месяцев забирала племянницу погостить во Францию, по возможности подольше.

Оказалось, что у Майки прекрасные способности к языкам, хотя толку от них было что от козла молока. Разве что горькие слёзы да скрежет зубовный, когда приходилось отказывать иностранным акулам шоу-бизнеса на предложения сотрудничества в рекламно-оформительской области. Ни переводчицей, ни журналисткой Майка не стала, а по окончании Академии художеств занималась оформлением выставок, торжественных мероприятий, показов мод и прочих рекламных кампаний, будучи дизайнером по интерьерам. А ведь могла куда больше, могла в той самой Европе показать себя, да и подзаработать неплохо, а спать при этом побольше, чем два часа в сутки, как это приходилось делать на любимой родине. Но как же бросить недовольного Доминика с детьми, хотя обе бабушки и предлагали помощь.

Зато на своём поприще — проектировании очень хитроумных стальных конструкций — он был счастлив и прямо-таки фонтанировал гениальными идеями. Если бы ещё согласился на контракт в Австралии…

Фигушки, не согласился.

Ну и ладно. Майку он любил, может, даже слишком часто и энергично. Но у кого нет недостатков?

*  *  *

— Вот что я тебе скажу, — заявила Боженка, Майкина старшая на два года и лучшая подруга. — Ты бы присмотрелась к своему мужику. Я, конечно, не вмешиваюсь, но настоятельно советую.

— А в чём дело? — заинтересовалась Майка.

Боженка перевела дух, устроилась в старом кресле и огляделась:

— Найдётся что-нибудь выпить крайне вредное для здоровья? Не могу же я так, всухую, распространять грязные сплетни.

— Одно пиво. Ничего другого не держу, только зря добро переводить… Ну, понятно, кроме водки — водка может хоть сто лет стоять, ничего ей не будет, а вот любое вино киснет. Пиво пойдёт?

— Открытое имеешь в виду? Вино в смысле?