Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Историческая проза
Показать все книги автора:
 

«Ночной поезд», Иоан Грошан

— Кыш! — произнес господин Фотиаде и пошевелил ступней правой ноги. Курица подняла голову и растерянно закудахтала.

Было жарко. По розовой груди господина Фотиаде ручеек пота сбегал к животу и, встретившись с его спокойной и величавой округлостью, превращался в озерцо, растекавшееся двумя обходными рукавами — один направо, другой налево.

— Пожалуйста, господин начальник, угощайтесь…

Господин Фотиаде открыл один глаз.

— А ты что не раздеваешься? Дохнешь в этой чертовой… — И он выразительно посмотрел на железнодорожную форму угощавшего.

— Да мне не жарко, господин начальник. Я привыкший. Возьмите еще, пожалуйста.

— Ну как это не жарко? — лениво удивился господин Фотиаде.

Кряхтя, он перегнулся через ручку шезлонга к стоявшей рядом миске, взял горсть малины и откинулся назад.

Ел он медленно, с закрытыми глазами. Ягоду не разжевывал сразу, а перекатывал языком взад-вперед и, только перед тем как проглотить, быстро придавливал на нёбе с глухим, довольным урчанием. Стрелочник сидел рядом, на краю платформы, поставив ноги между ржавыми рельсами запасного пути. Он заломил фуражку назад, вытащил портсигар и закурил. В застывшем, прозрачном воздухе дым поднимался столбом.

— Кыш! — повторил стрелочник. Он поискал под ногами камень, но когда выпрямился, курица уже обогнула миску с малиной и, прошествовав под шезлонгом, удалилась.

Стрелочник наблюдал за ней, держа камень наготове. Подбросил его в воздух, камень, описав дугу, плюхнулся оземь. Кинул еще один — громким сухим хлопком отозвалась деревянная вывеска.

— Эту вывеску… надо бы покрасить, господин начальник.

— Зачем?

— Буквы стерлись.

Лицо господина Фотиаде расцвело в улыбке. Кончиком языка он облизал губы и, полуприкрыв глаза, лениво сказал:

— Думаешь, кто-нибудь смотрит на твою вывеску?

Стрелочник глубоко затянулся сигаретой. И тоже — к удивлению господина Фотиаде — улыбнулся:

— Почему же не смотреть?

Господин Фотиаде рассмеялся:

— Ладно, крась, коли хочешь.

— Без вывески вроде как мы и не станция, — сказал стрелочник.

— А оно и на самом деле так, — уточнил господин Фотиаде. — Разве это станция? Так, полустанок. Можно еще?

— Пожалуйста, специально для вас собрано.

— Не знал, что она в этих краях родится, — сказал господин Фотиаде, опуская в миску тяжелую руку. — Я думал, малина растет только на юге.

— У нас тоже родится, — ответил стрелочник. — Да вам так несподручно, господин начальник, поставьте миску на колени.

— И то правда, — сказал господин Фотиаде и поднял миску. — Сам-то больше не хочешь?

— Мне она надоела.

— Надо же, — отозвался господин Фотиаде. — Видно, ты, когда собираешь, ешь.

Стрелочник не ответил. Загасил сигарету о край платформы и плюнул сквозь зубы на вторую, главную линию.

— Хорошо бы ее вымыть… — заметил он раздумчиво.

Господин Фотиаде с отвращением махнул рукой.

— Слишком далеко. Нет у нас времени.

— Э-э-э, далеко!.. Пять минут — и мы там. — Он поглядел на солнце. — Сейчас два. До трех обернемся.

Господин Фотиаде сделал над собой усилие и поглядел на часы.

— Одиннадцать минут третьего. Я не пойду. Знаешь, может, придет кто…

— Да кто сюда придет? Сюда ни один черт не придет, — сказал стрелочник. — А на случай, если кто и придет, оставим Мишку.

Он свистнул. По другую сторону полотна, из зарослей бурьяна, показалась большая сонная голова собаки. Стрелочник еще раз свистнул, и Мишка не спеша затрусил к ним.

— Нет, не пойду, — сказал господин Фотиаде. — Может, тем временем они еще позвонят.

— Сейчас не позвонят. Они известили вас, назначили час, значит, все. Пока не пройдет четыре тысячи пятый, больше не позвонят.

— Кто ж его знает… — сказал господин Фотиаде и вдруг отдернул ноги. — Возьми ты отсюда этого проклятого зверя.

— Пшел! — мирно произнес стрелочник и толкнул пса сапогом. Мишка поднялся, тяжело прыгнул на перрон, пересек его и скрылся в темном зале ожидания. — Старый, бедняга, — сказал стрелочник, глядя вслед собаке. — Старше станции.

— Как это старше?

— Когда станцию строили, Мишка щенком был.

— А, так ты о вокзале, — сообразил господин Фотиаде. — Не о самой станции.

— Да, когда строили канцелярию, зал ожидания и комнату для вас… то есть не для вас, а для другого начальника, для господина Казаку, ведь он вначале был…

— М-да, — произнес господин Фотиаде.

— Станция была и раньше, поезд останавливался, а вокзала не было, была только моя будка.

— Тогда ты был начальником, да? — улыбнулся господин Фотиаде

— Ну был, — улыбнулся стрелочник. Он встал. — Водички дать?

— Чуть-чуть, — сказал господин Фотиаде.

— Чтобы тяжести на желудке не было. После малины…

Господин Фотиаде заглянул в миску: еще не пустая.

— Рот ополоснуть, — сказал он.

Стрелочник подошел к колодцу, отпустил ведро — оно с грохотом ухнуло вниз. Покрутил ворот, вытащил ведро. Склонился над ним напиться, но, будто вспомнив что-то, весело глянул через плечо:

— А что, господин начальник, не зарезать ли нам курицу?

Господин Фотиаде перестал жевать.

— Говорю, не зарезать ли курицу?

— Зачем?

— Ну… когда еще выдастся такой случай. Жаркое сделаем.

Господин Фотиаде тихонько охнул и повернулся к колодцу.

— Ну и ну… Еще вчера ты был Фома неверный, а сейчас… гм… Ну что ж, ладно, режь.

— Зарежу, господин начальник, ну что такое курица?

Он выпил из ведра, отъединил жестяную кружку от цепи, зачерпнул воды и принес господину Фотиаде. Господин Фотиаде пил медленно, большими глотками, тяжело отдуваясь.

— Хорошо по крайней мере, что вода здесь добрая, — сказал он.

Стрелочник взял кружку и пошел прицепить ее к цепочке. Потом огляделся по сторонам. Куры куда-то попрятались. Только одна, на другом конце платформы, огибала диспетчерскую. Сперва надо затопить печь и нагреть воду, подумал он.

— Симион, — позвал господин Фотиаде.

— Слушаю, господин начальник.

— Будь другом, подойди ко мне, помассируй меня немножко.

— Как бы вам не обжечься, господин начальник. Вон как порозовели.

Вместо ответа господин Фотиаде поставил миску на землю, опустился перед ней на колени и пригнулся. Стрелочник подошел к шезлонгу и положил руки на округлые плечи начальника.

— Ох! — вырвалось у господина Фотиаде.

— Вот видите? Я же говорил.

— Чертово солнце… Я и не заметил… — пыхтел господин Фотиаде.

Стрелочник приступил к массажу. Две белесые полоски, наподобие железнодорожной линии без шпал, параллельно прорезали мягкую шею господина Фотиаде. В одной из них, как в размытой колее, зарылась цепочка.

— Я все думаю, господин начальник, — заговорил стрелочник, — в конце концов вам повезло.

— Мне? Почему?

— Ведь здесь тоже неплохо. Ну какие здесь дела? Много ли поездов проходит? Один грузовой да один пассажирский. И все. Спокойно, никто тебе не морочит голову.

— Ах да, и ты полагаешь, это жизнь… Нажми-ка там посильнее.

— Где?

— Там. Вот так.

— А чем не жизнь? — продолжал стрелочник. — Хочешь поспать? Спи. Хочешь так отдохнуть? Отдыхай. Хочешь поработать? Покопался немного в саду, сделал грядку, а тут, глядишь, стрелки проверил…

— Эх, Симион, да что ты знаешь?! — вздохнул господин Фотиаде и покачал головой. — Да и откуда тебе знать, коли ты, кроме этой станции, ничего и не видел.

— Ладно, господин начальник, и вы привыкнете. А теперь… если пройдет и этот поезд…

— Ну пройдет, так ведь оно нечасто… — печально вымолвил господин Фотиаде. — Ну два, три раза…

— И то хорошо, господин начальник. Я хоть гляну на него.

— Тебе без толку на него и смотреть.

Стрелочник перестал массировать.

— Как это без толку?

— Да так, без толку. Когда я тебе рассказывал, ты и верить мне не хотел, что он существует. Ну пройдет он здесь теперь — какая тебе польза?

— Увижу, что он существует, — сказал стрелочник.

— Так ведь я тебе сказал, что существует, — рассердился господин Фотиаде.

— Да вы чего мне только не рассказывали, а потом вроде и на попятный…

— Вот что, любезный, заруби себе на носу: поезд существует, — отчеканил господин Фотиаде.

— Может, и существует… — откликнулся стрелочник. — Как, господин начальник, продолжать?

— Еще немного.

Стрелочник положил руки на лопатки господина Фотиаде и глянул на его спину. Тяжелая спина, спина человека, который много сидит. Потому-то и трудно ему было двинуться в эту глушь. Кто знает, что он такое натворил, за какие грехи его сюда сослали? Может, пил, пустил под откос поезд или, как это называется, взяточничеством занялся. Бедняга. Впрочем, человек он добрый, одинокий. Всего и привез имущества — сундучок, а в сундучке две формы начальника станции, из первоклассной материи — сразу видно, что был большой начальник, книги, удочки да матерчатый стул. Правда, была у него еще эта птица, попугай, только сдохла через неделю, как он сюда приехал, и из-за этого начальник весь день смурной ходил, только что не плакал, и когда Симион сказал ему: «Господин начальник, вы как мать хороните, да плюньте на эту синицу, я вам другую поймаю», начальник ответил, как он любил говаривать: «Эх, Симион, да что ты знаешь?» — и он не обиделся, но когда начальник прибавил, что, мол, вот эта пичуга кое-что в жизни повидала, тут уж он немного обиделся. Чертова птица. Яиц не несет и петь не поет, только что разноцветная и много повидала. За одно это он бы ее и кормить не стал. А начальник, тот вырыл для своей птицы могилу и похоронил ее по всем правилам, только что панихиду не отслужил. Хороший человек. И нравилось ему рассказывать о большой станции, где он раньше служил. Привирал он — что правда, то правда, — всему нельзя было верить, но зато так время шло быстрее. Потому — что им вдвоем было делать после того, как прошел товарный и пассажирский? Пускай рассказывает. Рассказывал начальник красиво, а Симион слушал, и чему верил, а чему нет. Но начальнику не нравилось, когда ему не верили, — мол, у него все правда. Особливо об этом поезде любил рассказывать. Бывало, о чем ни заговорит, а все на него сворачивает. Видел, что ему не верят, вот и злился, конечно, а однажды даже дураком Симиона обозвал. Он, Симион, и тут не обиделся, только рассказал, как в его деревне, что за холмом, жила одна бабка по имени Тудосия, так она каждое воскресенье приходила к ним на станцию за семь километров, — говорила, встречать поезд с цитрами. Со скрипками, объяснил Симион начальнику, который не знал, что такое цитры. Тут эта бабка и померла, прямо на перроне, на скамеечке, в одно воскресное утро, посинела от холода — дело-то было зимой. Напрасно господин Казаку, предыдущий начальник, отсылал ее домой, она все ждала свой поезд. С поездом, бедняга, и уехала, потому что из деревни никто за ней не пришел, — была бабка ничейная. Господин Казаку позвонил в город и ее, закоченевшую, так и погрузили в почтовый вагон и, кто знает, где похоронили или что с ней еще сделали. «Значит, ты хочешь сказать, этот поезд просто моя выдумка?» — возмутился начальник, когда Симион закончил рассказ о Тудосии. «Да нет, господин начальник, — возразил он. — Я хочу сказать, может, этот поезд не совсем такой, как вы его описываете». — «Дело твое, — сказал начальник. — Хочешь верь, хочешь не верь, но знай: все так, как я тебе рассказываю». Только совсем так быть не могло. Что же это за поезд, о котором не знаешь, куда он и откуда едет? Начальник станции должен был знать и тебе сказать. Он так понимал: это, верно, товарный, товарный иногда перевозит секретные вещи, у него специальные обозначения, но начальник говорил, что вагоны у поезда пассажирские. А если поезд международный, в нем должно было быть освещение, однако на той станции, по словам начальника, международный останавливался. А этот и не останавливался, и вагоны не были освещены, ни одно окно не светилось. И проходил он всегда ночью, в три часа семь минут, и ни секундой позже. Ну, уж этому он не верил! Какой поезд хоть раз не опаздывает? Даже несчастный их четыре тысячи пятый, и тот опаздывает на пять — десять минут. Хотя линия эта была второстепенная и на разъездах стоять ему не приходилось.

— Хватит, — выпрямляясь, вздохнул господин Фотиаде. — Спасибо. — Он посмотрел на часы. — Без девятнадцати три. Сейчас придет пассажирский. Я пошел одеваться.

— Время еще есть, — сказал стрелочник. — Можете отдохнуть чуток. В восемь я вас подниму.

— Мне спать не хочется, — возразил господин Фотиаде и поднялся с шезлонга. — А где собака?

— Тоже где-нибудь спит.

Господин Фотиаде беспокойно огляделся.

— Идите, господин начальник, он вас не тронет! — с улыбкой сказал стрелочник. — Теперь он вас знает.

Господин Фотиаде шаткой походкой направился к диспетчерской. Он был в широких белых трусах до колен и в домашних тапочках с красными кисточками. Эти кисточки ужасно смешили стрелочника, но он всякий раз сдерживался, когда хотелось рассмеяться, — чтобы не огорчить начальника. И потом, коли начальнику они нравятся, ему-то, Симиону, не все ли равно? Господин Фотиаде собирался уже войти в свою комнату, когда стрелочник спохватился.

— Господин начальник, а где затапливать: у меня или у вас? — крикнул он.

— Где хочешь! — ответил господин Фотиаде. — Можно и у меня!

— Тогда я здесь, у вас, затоплю. Нет смысла таскаться туда-сюда с кастрюлями.

В последнее время он все чаще затапливал в комнате начальника. Господин Фотиаде не готовил, питался колбасой или консервами, которые привозил из города машинист пассажирского четыре тысячи пятого. Раза два-три стрелочник зазывал его к себе в сторожку поесть горяченького, сторожка стояла поодаль, метрах в ста от станции, там у Симиона было и небольшое хозяйство: куры, утки, огород. В прошлом году, еще при Казаку, зарезал Симион свинью. Господину Фотиаде было трудно ходить по каменистой тропинке к будке стрелочника, вот Симион с разрешения начальника и стал готовить на станции, благо оказалось что печка тут получше. Обедали вместе, когда холодно — в диспетчерской, а в жару — за плетеным столом на перроне. Иной раз машинист пассажирского подгадывал с мясом, за которое всегда платил господи Фотиаде. И оба были довольны.

Стрелочник отправился на зады вокзала к поленнице — настрогать лучин. Когда он вернулся в комнату, начальник гладил форменные брюки. Это была его болезнь: проезжал ли товарный, или пассажирский, или какая-нибудь несчастная дрезина везла рабочих с насыпи, он всегда был, как штык, на перроне, одетый с иголочки, чистый и выбритый. Предыдущий начальник, господин Казаку, с тем, бывало, одна беда! — одежда на нем такая выгоревшая, будто года два на солнце в жарких странах пролежала. А этот и лопатку поднимет, а покажется — поднял знамя. Фуражка чуть набок сдвинута, животик человека, пожившего всласть, а любо-дорого на него смотреть. Все машинисты в окно паровоза выглядывают и берут под козырек.

— Ты что собираешься из курицы готовить? — поинтересовался господин Фотиаде.

— Токэницу[?], господин начальник.

— Хорошо, — сказал господин Фотиаде и положил на гладильную доску рубашку.

 

— Ну, будем здоровы! — сказал господин Фотиаде.

— Будем, господин начальник, и дай бог, не последнюю!

— Эхе-хе! — скептически откликнулся господин Фотиаде. Они чокнулись, и стрелочник залпом выпил. Господин Фотиаде пригубил немного, поставил рюмку на стол и склонился над тарелкой.

Вечерело. Но вдалеке, за рекой, небо было еще красное. Они сидели на перроне при свете лампочки в проволочной сетке, висевшей у входа в канцелярию. Господин Фотиаде, в коричневом халате, заткнул за пазуху салфетку. Время от времени он поднимал взгляд от тарелки и краем глаза наблюдал за Мишкой, который, лежа рядом, помахивал хвостом. Из-за полотна, из зарослей бурьяна, доносился стрекот кузнечиков.

— А знаете, господин начальник, что было бы самым поразительным? — сказал стрелочник и потянулся за бутылкой. — Самым поразительным было бы, если б он не пришел.

— Кто? — спросил господин Фотиаде.

— Поезд.

Господин Фотиаде медленно жевал, изо рта его, благодаря маневрам кончика языка, показалась косточка, которую он извлек и положил рядом с тарелкой. Потом сделал глотательное движение. Наконец поднял голову и улыбнулся:

— Тебе было бы жаль курицы… Признайся.

— Что курица! — сказал стрелочник. — Мне было бы жаль его не увидеть.

— Придет, не беспокойся. Ночью его увидишь. Ну, конечно, насколько тебе удастся его разглядеть.

Господин Фотиаде взял рюмку, но не выпил, а поднес ее к глазам. По очереди закрывая то один, то другой глаз, он глядел сквозь цуйку[?] на стрелочника.

— Тут другое, — произнес он медленно. — Ты ничего не заметил?

— Ничего, — отозвался стрелочник.

— Тут самое поразительное, что прибывает он в три часа семь минут, как и туда, на ту станцию.

Стрелочник вытаращил глаза:

— Как так?!

— А вот так. Это самое поразительное: в три часа семь минут. Ну что, теперь ты снова скажешь, будто я придумываю? — Он выпил на этот раз до дна, аккуратно поставил рюмку на стол и в упор посмотрел на стрелочника. — Когда я впервые сказал тебе об этом поезде?

— Давно… примерно через неделю после приезда.

— Сказал я тебе или не сказал часы его прибытия?

— Сказали, господин начальник: три часа семь минут.

— Вот видишь? — торжествующе произнес господин Фотиаде и снова склонился над тарелкой. У него был нож с рукояткой в виде женского торса. Он резал этим ножом хлеб на маленькие кубики, которые бросал на тарелку, чтобы они пропитались соусом. Потом из женской головы вытаскивал вилку и извлекал с ее помощью пропитанные соусом кубики.

— Господин начальник, — сказал стрелочник, — а что, если это не тот поезд?

— Тот, — пробурчал господин Фотиаде с полным ртом. — Я еще вчера, по тому, что они мне по телефону сказали, понял.

— А что они сказали?

— Сказали, как и прежде говорили: чтобы основной путь был свободен, что в три часа семь минут пройдет ночной состав.

— Так и сказали — состав?

— Да, состав.

— Хорошо, но какой — пассажирский, скорый, экспресс? А номера у него нет?

— Нет. Я спрашивал. Просто железнодорожный состав. Они сами больше ничего не знали или не хотели мне сказать.

— Вот так дело, господин начальник! — воскликнул стрелочник. — Состав! Какой же это состав, у него небось и паровоза нет, своим головным вагоном двигается.

— Паровоз есть, — сказал господин Фотиаде. — Да еще какой! Ты в жизни ничего подобного не видел. Послушай, можно дать ему косточки?

— Дайте, — задумчиво ответил стрелочник. — Но скажите, пожалуйста, с чего ему здесь проходить?

— Не знаю, не спрашивал. Это не мое дело, — сказал господин Фотиаде и наклонился, чтобы положить косточки на перрон. — Мое дело — обеспечить ему зеленую улицу. Кто знает, может, другой путь не в порядке, и он делает крюк… На! Пойди сюда, пес!

Мишка вытянул шею, обнюхал косточки и подвинул их лапой.

— Видишь, от меня не берет! — озабоченно прошептал господин Фотиаде.

— Сейчас съест, — сказал стрелочник. — Мишка! Видите? Уже ест.

— Какая у него голова большая! — заметил господин Фотиаде. Он поднял рюмку: — Ну, твое здоровье!

— За вас, господин начальник, будьте здоровы и ни о чем не беспокойтесь. Да черт с ним, с этим поездом, а то мы только про него и разговариваем!

— Коли он того заслуживает… почему и не поговорить? — улыбнулся господин Фотиаде. — Я возьму еще кусочек.

— Возьмите грудку, господин начальник.

— Нет, ты это брось, сам возьми грудку, а то ты почти ничего не ел, а мне дай пупок.

— Ни в коем случае! — запротестовал стрелочник. — Вы же знаете, я не люблю белое мясо.

— В самом деле, не любишь, — вспомнил господин Фотиаде. — Тогда я возьму грудку, а ты возьми… да вроде ты и пупок не любишь. Ты что же вообще-то ел, дружище?

— Крылышки, господин начальник, — ответил стрелочник. — Изо всей курицы я только крылышки люблю.

— Самые хорошие куски ты не любишь, — с упреком сказал господин Фотиаде, стараясь не капнуть соусом на стол. Он переложил грудку из кастрюли на тарелку и на несколько мгновений застыл, ее разглядывая. — Я не верующий, — сказал он, отыскивая ощупью вилку, — но всякий раз, когда вижу подобные чудеса, явленные человеку, я говорю… все же ведь… что-то, наверно, есть…

Стрелочник не счел нужным отвечать. Он взглянул на светофор около своей будки — там горел зеленый свет.

— В детстве, когда был маленький, — продолжал господин Фотиаде, кладя хлебные кубики в тарелку, — я больше всего любил воскресенье. Мама резала курицу, этакую большую и рыжую — не знаю, знакома ли тебе эта порода Род-Айленд, чудо-курица, — и все утро, с девяти до одиннадцати, дом полнился запахом супа, а с одиннадцати до часу, когда вареную курицу обжаривали, — запахом жаркого. В час или чуть позже садились за стол… мама вносила кастрюлю… это был торжественное действо… все эти запахи… печеный перец… отец первым брал грудку… и ты чувствовал, что это праздник. Увы, нынче этот обычай утрачен… едят на ходу… исчез праздник…

— Все бы хорошо, господин начальник, — сказал стрелочник, разливая в рюмки, — только вывеску мы так и не покрасили.

— Что-что? — переспросил господин Фотиаде. — Вывеску? Да ну ее, эту вывеску. — Он слегка промокнул салфеткой уголки рта и взял со стола рюмку. — Никто не умел так готовить суп, как моя матушка. Там, где я служил начальником станции, была женщина, работящая немка — бывают такие: румяные, дома от горшков не отходят. По воскресеньям просил ее варить мне суп. Не могу сказать, чтобы у нее не получалось, но такого, как у мамы… — Он выпил и слегка откинулся назад, правая рука у него покоилась на животе. — И воскресенья больше не были воскресеньями, — продолжал он с некоторым усилием. — И то сказать, по воскресеньям в поездах народу бывало меньше, и если я выходил на площадь перед вокзалом, то видел, как гуляли две-три пары, но знаешь, это были не те прекрасные городские гулянья, на которые ходят людей посмотреть и себя показать; нет, здесь люди куда-то спешили, то и дело оглядывались, одна-две пары пересекали полотно, направляясь в лес… И когда вечером возвращались, то шли так же быстро, даже чудно было на них смотреть — будто возвращались с работы. А после того как проходил экспресс, и делать-то мне особенно было нечего.

— И экспресс останавливался? — спросил стрелочник.

— Останавливался, но кто выходил? Зимой — несколько туристов — покататься на лыжах. И садились они же. По ночам шли товарные, но эти все одинаковые. До часа-двух мы играли в карты с диспетчером, потом я шел спать.

Стрелочник зажег сигарету.

— А когда проходил состав?

— Состав проходил редко, — ответил господин Фотиаде. — Примерно по три-четыре раза в году. Помню, однажды прошел весной, в апреле, когда расцветает чертополох. Другой раз — на Крещение, в снежные заносы, я два дня чистил полотно. А тут, три года назад глядь — в октябре прошел.

— Господин начальник, — стрелочник улыбнулся, — скажите прямо: когда проезжал состав, вы ведь не спали?

— Мог и спать, если было желание, — возразил начальник. — Я диспетчера оставлял. Не важно, кто стоит на перроне.

— Но вам не хотелось спать, вы выходили на перрон, — настаивал стрелочник.

— Да, не спал, — признался господин Фотиаде. — И диспетчер тоже выходил. Мы оба смотрели.

— И что вы видели? — все так же улыбаясь, расспрашивал стрелочник.

Господин Фотиаде ответил не сразу. Он глубже уселся в шезлонг и вздохнул. Прикрыв глаза, будто засыпая, он глядел на стрелочника.

— Что видели? — произнес он медленно. — Ну, я ведь уже тебе сказал… Это самый красивый поезд из всех, какие мне приходилось видеть, а видел я много, можешь мне поверить… его цвет… и как он сверкал…

— Цвет всегда был одинаковый?

— Да, — ответил господин Фотиаде. — Что-то вроде индиго, синий, а на большой скорости он казался почти черным.

— Должно быть, санитарный, для мертвецов, — пошутил стрелочник.

— Иди ты! — отмахнулся господин Фотиаде. — Небось я знаю, как выглядит санитарный поезд. У этого окна были низкие, много ниже обычных, примерно вот такие, — он показал рукой, — и более широкие.

— А занавески были?

— Насколько я мог заметить, были.