Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Кукушонок», Ингрид Нолль

1

Раньше пение в хоре и еженедельные репетиции значили для меня очень много. Там была приятная компания, которая собиралась раз в неделю, а кроме того, я могла расширить свои музыкальные познания и на целый вечер забыть обо всех проблемах. Концентрация, необходимая в эти два часа, никогда не утомляла меня, наоборот, придавала мне сил. С репетиций я возвращалась домой окрыленной и в самом лучшем расположении духа.

Так было до того черного понедельника, когда репетиция отменилась, и заранее никого не могли предупредить. Мы уже столпились вокруг рояля в помещении нашего кружка и болтали, как вдруг вбежала жена руководителя хора и сообщила, что ее муж попал в аварию. Большинство из наших отправились в пивную. Может, было бы лучше примкнуть к ним, но я решила провести освободившийся вечер дома. Гернот, конечно же, обрадуется.

Когда я поставила велосипед и открыла ключом дверь нашего дома, из глубины до меня донеслась музыка. Я с удивлением прислушалась: «Je t’aime — moi non plus…»

Этой старой записью Сержа Генсбура и Джейн Биркин я обзавелась во время стажировки во Франции. Странно, подумала я и сперва поставила вскипятить воду для чая, потому что слегка продрогла. Снаружи уже стало по-осеннему прохладно, а на мне был только вязаный жакетик. Неужели Гернот грустил, оставаясь по понедельникам один на весь вечер? И что же, он утешался эротическим шансоном? У нас уже очень давно не было секса.

Похоже, он не заметил моего возвращения. Смутное подозрение побудило меня разуться, неслышно проскользнуть через прихожую и заглянуть сквозь дверную щелку в сумеречно освещенную гостиную.

Вначале я не могла толком разглядеть, что происходит на нашей кушетке. Но постанывающих там было, несомненно, двое.

Честно признаться, представления не имею, как долго я смотрела на это, стоя не шелохнувшись. К сожалению — или, лучше сказать, слава богу, — опыта у меня не было, и я не знала, как действовать в таких случаях. То ли прикинуться слепой и глухой, просто исчезнуть и вернуться лишь после десяти, как и ожидалось? То ли броситься под машину, то ли поджечь дом? Ворваться и устроить приступ истерики? А то и вовсе пристрелить обоих?

Однако вместо того, чтобы так или иначе вмешаться в дело, я в полной растерянности, но все же бесшумно отступила на кухню. Вода уже давно вскипела, моей же крови, судя по всему, чтобы прийти в состояние кипения, требовалось больше времени. Словно в трансе, я повесила на край заварной кружки чайный пакетик и залила его кипятком. Крышку сдвинула в сторону. Потом поставила на поднос две чашки и сахарницу и двинулась на приступ.

Проворным шагом приблизилась к кушетке, внезапно замерла, словно в шоке, поднос на секунду накренился, и полная заварная кружка опрокинулась на грешников. Гернот и его подружка в паническом ужасе отпрянули друг от друга, вереща от боли.

Их сильно обварило кипятком, особенно пострадали голые животы.

 

Я очень боялась, что меня обвинят в умышленном преступлении, ведь телесные повреждения были очевидны, и машина «Скорой помощи» отвезла обоих в больницу. Гернот объяснил обширные ожоги несчастным случаем по собственной неосторожности, потому что не хотел вдаваться в детали щекотливой ситуации; не упоминался этот эпизод и при разводе. А от меня уж тем более никто не мог узнать, что возмездие было совершено абсолютно намеренно.

В тот пресловутый вечер я сама же и позвонила в «Скорую помощь», но с мужем не перемолвилась ни словом. Когда машина неотложки уехала, я от души выплакалась. Никто не мог меня утешить, ведь отныне я осталась одна.

 

Гернот пролежал в больнице не так уж долго. Когда его выписали, он нашел наш домик пустым. За это время я собрала самое необходимое и перебралась в отель. Уже через неделю маклер предложил мне мою нынешнюю меблированную квартиру. Я согласилась не глядя, потому что мне нужен был промежуточный вариант на какое-то время. К сожалению, я живу тут и по сей день, поскольку с момента нашего расставания я словно в параличе.

 

Видимо, каждый таскает в себе воспоминания, от которых никак не избавиться и которые отягощают всю жизнь; нечто вроде смеси из позора, злости, стыда и горя. Моя роль в нашей семейной драме была уж никак не завидной, ведь и я нанесла мужу немало ран. И с тех пор я впала прямо-таки в зависимость от одной болезненной страсти. При этих словах сразу приходят на ум наркотики или алкоголь. Нет, до этого дело не дошло, хотя после переезда я какое-то время каждый вечер выпивала по бутылке вина. Но все же быстро взяла себя в руки и справилась с этой проблемой.

У меня судоку-зависимость. Сейчас ведь почти всем знакома игра с девятью квадратами, в которой все дело решают концентрация и логика. Первая брошюрка с этими головоломками несколько месяцев провалялась в моей рабочей комнате, и я к ней даже не притронулась. Мне прислала ее мама, и меня подарок скорее раздосадовал, чем обрадовал. К вычислениям у меня душа не лежит, и лишь гораздо позже я заметила, что дело тут вообще не в вычислениях.

Тем не менее в каникулы на Троицу — это была моя первая экскурсионная поездка по городам в одиночестве — я прихватила эту брошюрку с собой. Решила, раз уж выпал такой случай, проверить, что же это за головоломка, пользующаяся такой популярностью, а потом с легким сердцем и выбросить ее. Но вот чудо: отупляющее время ожидания в аэропорту и в воздухе в разгадывании пронеслось так быстро, как ему и положено, — на лету.

Мое одинокое путешествие было полной неудачей, но на третий день в Будапеште я купила себе новую брошюрку с судоку — и уже не могла остановиться. Простыми задачками для начинающих я скоро стала пренебрегать, зато решать задачки средней сложности навострилась. И только самые трудные решаю не с ручкой, а с карандашом и ластиком, чтобы можно было исправить неверную цифру.

В какой-то момент я заметила, что потеряла связь с кругом моих друзей, перестала ходить на хор и на йогу, а тетрадки с классными работами все дольше и все более внушительными стопками лежат у меня на столе непроверенными. Всякую свободную минуту я хватаюсь за судоку, а газеты и иллюстрированные журналы покупаю уже не из-за содержания, а только по качеству их судоку. И мой компьютер, который раньше я использовала редко, служит мне для скачивания все новых вариаций.

Я и сама не знаю, что мне это, собственно, дает, когда я быстро и безошибочно — и все быстрее и бозошибочнее — справляюсь с заполнением пустых клеток. Чувство счастья от этого не возникает, скорее настойчивая потребность тут же приступить к следующей таблице судоку. Меня мучает совесть из-за моего нового хобби, если можно так это назвать. В принципе я его стыжусь и никому не хотела бы о нем рассказывать. Да и кому это интересно? Как учительнице словесности мне сразу приходят на ум строчки одного стихотворения:

  • Умрешь, и скроются в пыли
  • Шагов твоих следы[?].

Однажды посреди скучного и вялого урока родного языка я заметила, что один ученик без стеснения ломает голову над таблицей судоку, задумываясь над каждой цифрой. Я коварно подкралась к нему сзади и выдернула листок у него из рук. Пока класс выполнял письменное задание, я заполнила табличку до конца и после урока молча вернула ее мальчишке.

Я не сделала Мануэлю замечания, но доказала ему, что я быстрее его. Больше он на моих уроках никогда не осмеливался заполнять цифровые ряды, однако это тайное увлечение с тех пор связывало нас. Мне давно уже бросалась в глаза рассеянность этого пубертатного подростка. По большей части он безучастно сидел на своем стуле, накручивая на указательный палец прядку волос.

 

В учительской у нас часто сплетничают, в основном о пустяках. Например, мои коллеги-мужчины то и дело пренебрежительно отзываются о маленьких «Лолитах», как они называют между собой любительниц носить короткие майки, оголив пупок и поясницу. Скорее всего, своим язвительным осуждением они хотят затушевать собственную похотливость. Я же предпочитаю помалкивать и думать о своем.

Подростковая мода становится все раскованней, не в последнюю очередь для того, чтобы эпатировать педагогов и воспитателей. Татуировки, пирсинг, стикеры, клейма, сползающие брюки, слишком тесные, слишком просторные или слишком откровенные майки — все это прельщает не только девочек, некоторым мальчишкам тоже хочется выделиться подобным образом. Другие подростки, наоборот, ходят как начинающие банкиры или образцовые монастырские воспитанницы. В конце они все это перерастают. Я сама в школьные годы находила красивым длинное — до икр — вышитое индийское платье, но оно, к моему великому огорчению, настолько понравилось моей матери, что она купила себе такое же, отбив у меня тем самым всякую охоту его носить. Может, посоветовать этот рецепт измученным родителям: пусть татуируются и дырявят себя, как их дети, чтобы отравить им радость.

 

На мой взгляд, Мануэль отличается от всей своей компании, с которой тусуется на переменах. Он, почти как все, носит джинсы и кроссовки, но — если не считать сверхдлинного шарфа и маленьких круглых очков — на нем нет ничего модного и никаких нательных украшений.

Юлиан, его лучший друг, тоже держится особняком. Из-за голоса одноклассники прозвали его «теткой». У него как раз ломается голос, и его альт одновременно высокий и хриплый. Можно принять его за старческое дребезжание, когда он говорит. Может, дело еще и в том, что Юлиан растет у бабушки и поневоле приноравливается к ней. Его бабушка — необычная женщина. Она входит в число «старозеленых», связана с антиглобалистской сетью «attac» и на последнем родительском собрании была единогласно (как это часто бывает, безальтернативно) избрана председателем. Она отнеслась к выборам хладнокровно и при этом невозмутимо вязала черно-красный жакет, который называла ламберджеком. До меня дошли слухи, что она регулярно выполняет домашние задания с Юлианом и Мануэлем и при всяком удобном случае подстрекает их к революции.

Почему Мануэль подружился именно с Юлианом, догадаться нетрудно. Эта удивительная бабушка и есть центр притяжения. Как раз она и связала для своего внука и его друга эти благородные шарфы: не из шерсти, а из шелковой пряжи изысканной расцветки.

 

Мне иногда так и хочется погладить Мануэля по темным кудрям: не прощупываются ли там зачатки маленьких рожек. Он напоминает мне картину, что висит в спальне моей матери: козлоногий Пан, который, прячась в камышах, подкрадывается к нимфам.

Я вполне могла бы быть его матерью. По каким-то причинам его родная мать живет в другом городе. Отец Мануэля рассказал мне об этом в один из приемных дней, которые мы устраиваем для родителей. В отличие от сына он слегка приземистый и, возможно, старше остальных отцов нашего класса. Пальцы на обеих руках у него унизаны кольцами. Хоть ему и далеко до шарма его отпрыска, тем не менее он очень привлекательный.

Классные руководители должны сохранять объективность. Я не говорила с его отцом о мечтательности Мануэля во время уроков. Речь у нас шла о школьной успеваемости, которая у него по некоторым предметам оставляла желать лучшего. Отец спросил, не могу ли я давать ему дополнительные уроки по французскому языку. Я в принципе отказываюсь от репетиторства у своих учеников, потому что при этом легко устанавливается слишком доверительная атмосфера, а в итоге можно потом заслужить упреки в особой благосклонности к «своим». Кроме того, я не хочу, чтобы кто-нибудь видел, как я живу. Это никого не касается. Отцу Мануэля мой отказ был не вполне понятен, но он не стал настаивать. Я порекомендовала ему свою коллегу.

 

Биргит охотно бралась за дополнительные натаскивания. Я до сих пор помню, как попросила ее позаниматься с Мануэлем. Было теплое начало лета, и Биргит уже успела аппетитно загореть и благоухала майскими ландышами. На ней было новое светлое платье, провокативный корсаж которого должен был невольно наводить мужчин на мысль, как бы его развязать. К счастью, мы сидели при этом разговоре у нее на открытом балконе. Правда, на следующий день она явилась с этим корсажем и в школу, где коллеги так и таращили на нее глаза.

 

Мы с ней одного возраста, но я разведена, в то время как Биргит замужем за Штеффеном Тухером. Наши мужья были настолько дружны, что раньше мы вместе проводили отпуск в Провансе, где мы, учительницы, щеголяли перед Гернотом и Штеффеном своим беглым французским. Между нами говоря, у меня запас слов богаче, чем у моей коллеги. Но после развода с совместными поездками было, к сожалению, покончено, потому что какая же одиночка будет разъезжать с супружеской парой?

 

Я почти ревниво относилась к тому, что отныне Биргит два раза в неделю сидела в своей рабочей комнате с моим маленьким фавном.

— Ну что, теперь дела пошли лучше? — спросила я его однажды, когда Мануэль после урока немецкого задержался в классе.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Я имею в виду, дают ли тебе что-нибудь дополнительные занятия по французскому? — пояснила я.

Мануэль пожал плечами.

— Пока не знаю, — сказал он, продолжая рыться в своих тетрадках. — А вы быстро управились с моим судоку, — сказал он в завершение, покраснел и смущенно усмехнулся: — Похоже, у вас есть навык!

Я приложила палец к губам.

— Пусть это останется между нами, — сказала я и заговорщицки улыбнулась ему.

Мануэль все еще не двигался с места.

— Перемена скоро кончится, — напомнила я, берясь за свою сумку. — Тебе бы не повредило глотнуть свежего воздуха. Или ты хотел сказать что-то еще? Валяй, пока я не ушла.

— Ну, раз вы спрашиваете, — начал он и опять смолк.

Я ждала.

— Как зовут мужа госпожи Тухер по имени? — спросил он.

— Его зовут Штеффен, — сказала я. — А тебе зачем?

— Просто так, — сказал он и вышел из класса.

 

В раннем детстве родители часто оставляли меня у дедушки с бабушкой. Те были слишком стары, чтобы утолить мою потребность в движении после долгого чтения сказок вслух. Прогулки на игровую площадку были для них далековаты, но они что-нибудь придумывали, чтобы довести меня до физической усталости. Их большой китайский ковер был синим морем, а вкрапленные в него орнаменты и медальоны с цветами выступали из воды подобно островам. Я часами могла прыгать с одного такого острова на другой, иногда с визгом падая в море. Тогда дедушка спасал меня из воды, чтобы я не утонула, и переносил на материк, где бабушка уже поджидала меня с какао и темным печеньем под названием «Русский хлеб». Если я клянчила колу, бабушка уверяла меня, что от пузырьков газа у меня в животе заведутся вши.

Даже когда мы жили с Гернотом в нашем домике, я иногда ловила себя на попытках наступать лишь на цветные островки — уже изрядно потертые — голубого ковра, унаследованного от дедушки с бабушкой. И за нашими старшеклассниками я иной раз замечаю, как они стараются не наступать на группы черно-зеленых плиток в школьном коридоре. Если наступишь, тебе грозит плохая оценка или другое подобное несчастье. Однажды я застукала за этой игрой даже Мануэля и не смогла сдержать улыбки. Он не знал, что за ним наблюдают, и шел по коридору, то мелко семеня, то размашисто перешагивая через опасные места. Да он еще ребенок, подумала я с умилением.

 

У большинства педагогов есть собственные семьи. Мы с Гернотом тоже хотели ребенка, но у нас никак не получалось. Пожалуй, именно это и стало, в конце концов, причиной нашего постепенного охлаждения. Когда несколько лет подряд приходится заниматься сексом по календарю, это изнуряет; в какой-то момент мы смирились и перестали прилагать к этому специальные усилия. Моя гинекологиня не могла найти причину моей бездетности, да и у Гернота ситуация никак не выглядела безнадежной.

У Биргит тоже нет детей, но она якобы и не хочет. Иногда она заговаривала об усыновлении и о том, что в наши дни есть много сирот из-за войн. Но соответствующих шагов так и не предприняла, и я не думаю, что ее муж был бы в восторге от этого. Во время наших общих отпусков, теперь оставшихся в прошлом, эта тема никогда не обсуждалась.

Как Биргит, так и я вкладываемся в наших учеников с гораздо большим увлечением, чем многие другие коллеги. У меня это определенно связано с несбывшимся желанием иметь собственных детей; у Биргит, может быть, тоже, только она в этом не признается. Я вообще мало знаю о ее чувствах, потому что мы обсуждаем в основном повседневные вещи или болтаем о пустяках. Когда я не в духе, я вообще стараюсь ее избегать.

 

— Ну как там Мануэль, продвигается? — спросила я, когда у нас обеих совпал пустой урок и мы сидели в учительской.

Биргит кивнула, допила последний глоток кофе и потом уверенно подтвердила:

— Еще бы, ведь я стараюсь отрабатывать свои деньги! Он теперь всегда учтиво говорит: «J’ai compris, madame!», когда что-то до него доходит.

— Он что-нибудь говорил про свои личные проблемы? — продолжала я выспрашивать.

— Мало что. Но ты наверняка и сама знаешь, что у него родители в разводе. Понятия не имею, страдает ли от этого Мануэль. Отец, во всяком случае, в полном порядке. К сожалению, сейчас он безработный.

— Он химик вроде бы?

Биргит кивнула, надкусывая рожок, обильно намазанный колбасным фаршем. Сколько я ее знаю, она всегда ест жирное, не занимается никаким спортом и все равно остается стройной. Потом она взяла бумажную салфетку, вытерла рот и неожиданно спросила:

— А как вообще-то называли метросексуалов в прежние времена?

— Если совсем по-старомодному, что-то типа пижон или красавчик, — сказала я. — Или, может, щеголь, франт, сноб, джентльмен или денди? Хватит тебе на выбор?

— Аня, ты непревзойденный знаток! — восхитилась она. — На спор, столько синонимов не найдешь даже в синем Дудене[?]! Штеффен вчера спросил у меня, что означает это выражение, и я смогла объяснить ему лишь в общих чертах: мол, это стиль жизни мужчин, которые, не являясь геями, все-таки прихорашиваются на манер женщин и…

— Ты объяснила ему совершенно точно, — сказала я. — А какого мужчину ты, собственно говоря, имела в виду?

— Пижона, конечно, — перешла она на шепот, и мы обе прыснули. Это прозвище мы дали новому директору нашей гимназии имени Генриха Хюбша.

2

Вначале урок — против ожиданий — шел очень хорошо. Вообще-то наши ученики не особо интересуются поэзией барокко, но совсем уж игнорировать учебный план тоже нельзя. Стихотворение «Вечер» Андреаса Грифиуса — дело непростое, и я настроилась на скучающий и невнимательный класс. Однако в этот раз я заранее — за два дня — раздала им листки с заданием для разбора, потому что мне лень было после копирования относить их в мой ящик или нести домой в и без того набитой сумке. Это было ошибкой, но кто же мог предвидеть, что в Интернете именно этот текст наилучшим образом разобран и разложен по полочкам.

  • День быстрый промелькнул,
  • Взвила знамена ночь.