Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Готический роман
Показать все книги автора:
 

«Миллкара», Холли Блэк

Проснись. Проснись. Ты должна проснуться.

Я бы сказала, что не хотела этого, но ведь я никогда этого не хочу, а между тем оно всегда случается, я по-прежнему это делаю — и кто же я, если так? Мама говорила: одни идут дальше, а другие сдаются — вот и вся разница между теми, кто добился успеха в этом мире, и теми, кто сдохнет в канаве. Но я не знаю, как мне идти дальше, если со мной не будет тебя.

Помнишь, как мы с тобой видели друг дружку во сне? Когда ты была еще маленькой, тебе снилось, что я вхожу в твою комнату, забираюсь к тебе в кровать и прижимаюсь к твоей шее губами. И мне это тоже снилось — в точности то же самое; а потом я просыпалась в твоей комнате, не понимая, как я тут очутилась и как забралась в твою постель. Я помню, как тепло и приятно это было, до тех пор пока ты не начинала визжать. А это что-то да значит. Это значит, наши души связаны, и судьба назначила нам стать друг для друга чем-то большим, а не просто…

ПРОСНИСЬ!

Проснись-проснись-проснись-проснись.

Даже если ты меня возненавидишь, когда проснешься, — все равно.

И вот еще что… Мама действительно все подстроила. В конце концов твой отец ее заподозрил, как и дядя, — и не зря. Они были правы — правы во всем, не считая только того, что мы с тобой дружили по-настоящему. Мы и в самом деле были лучшими подругами, как и поклялись, пожав друг другу грязные ладошки и смешав нашу кровь, и как шептали потом, прижимаясь друг к другу губами. Но моя мама действительно этим промышляет. Она подстраивает дорожные аварии на виду у богачей, у которых есть дочери моего возраста. И всегда старается подыскать такую семью, в которой девочка растет без матери. Устроить аварию не так-то просто: сначала нужно найти парк, куда отец и дочь выходят погулять летними вечерами. (Когда солнце стоит высоко, мы перегреваемся и впадаем в оцепенение, так что мама всегда выбирает время поближе к ночи.) Затем надо сделать так, чтобы машина внезапно сломалась, и по возможности так, чтобы загорелся двигатель. Ловкость рук, немного пролитого бензина — и дело в шляпе.

Наверное, надо еще добавить, что автомобили мама не покупает. Она берет их в аренду или попросту угоняет, а потом, разумеется, бросает на месте аварии, как только убедится, что новая семья приняла меня в свои объятия.

Но на этот раз все будет иначе. Мы с тобой будем вдвоем — только ты и я, и мы придумаем новые игры. Мы будем сестрами: ведь в наших жилах теперь течет одна кровь. Мы будем сестрами, и даже больше того. Мы будем бегать по музейным залам, хохоча и хлопая в ладоши, пока за нами не погонятся охранники. Мы будем стоять на улицах, притворяясь статуями, и пугать прохожих, внезапно сдвинувшись с места. Мы будем смелыми и дерзкими, мы будем вытворять такое, чего до нас никому и в голову прийти не могло, и все это — только вместе, только вдвоем.

Хочешь, мы с тобой заключим договор? Я тебе расскажу все остальное, чего ты еще не знаешь. Все до последнего, Лора! Даже самое неприятное. А ты за это просто откроешь глаза и встанешь наконец, соня ты эдакая! А потом будет кофе с булочками и мои губы — на твоих, и я снова вдохну в тебя жизнь.

Слушай же, как это было. Слушай и знай: это чистая правда.

Все прошло в точности по нашему обычному сценарию — все, кроме финала. После аварии мама всегда выскакивает из машины, изображая смятение, и зовет на помощь отца семейства — точь-в-точь, как позвала тогда твоего отца: «Помогите мне, пожалуйста, сэр! Моя дочка осталась в машине! Я не знаю, что делать! Нет-нет, «Скорую» вызывать не надо. Просто помогите мне вытащить дочку, а не то она задохнется!»

Она говорит, что надо не просто кричать в толпу, а обращаться к человеку лично, и тогда он почти наверняка исполнит просьбу. Ну не странно ли? Это прямо как волшебство, вроде того, какое приписывали ведьмам: если ведьма знает твое имя, она может заставить тебя сделать все что угодно.

Ах, если бы это было правдой, я бы заставила тебя проснуться!

Моя роль в этом сценарии — притвориться совсем слабенькой, когда меня вытащат из машины, а потом прийти в себя и буквально ожить на глазах, как только отец и дочь примутся вокруг меня хлопотать. Моя роль — заглядывать им в лицо, доверчиво хлопая ресницами, и с первого взгляда обворожить их своей простодушной кротостью. Я так им благодарна! А мама — о, какая она красивая! Она даже умудряется заплакать, и одна-единственная хрустальная слезинка сбегает по ее щеке. Но нужно разобраться с машиной, и тут наступает решающий момент: «Отпустить мою дочку к вам гости? О, так, значит, ваша квартира (или вилла, или замок) совсем рядом? Ах, это так неожиданно и так мило с вашей стороны!»

И больше они мою маму не увидят. В конце концов, она, конечно, за мной придет, но я выберусь из дома украдкой, словно вор, под покровом ночи.

Дальше все происходит так же, как было с твоей семьей.

• Во-первых, я сообщаю, что номера маминого мобильника я не знаю. «Понимаете, она недавно купила новый телефон, потому что старый украли, и теперь у нее новый номер». И очаровательно плачу, сокрушаясь о своей глупости. Ты, наверное, решишь, что я хвастаюсь, но очаровательно плакать — это большое искусство, и я много упражнялась. Когда плачут по-настоящему, это почти всегда безобразно.

• Устоять перед моим обаянием невозможно. Опять-таки, не подумай, что я хвастаюсь. Если прожить столько, сколько я, можно стать очень обаятельной. Беседуя с твоим отцом, я вставляю в речь французские слова. У меня идеальные манеры. Я непременно мою за собой посуду после еды. Я навсегда застыла на грани между детством и отрочеством: мне никогда не исполнится тринадцать. Ближе к ночи я эффектно падаю в обморок, чтобы показать, как велика моя душевная боль — и как я старалась скрывать ее до последнего, чтобы не огорчить хозяев дома. Когда меня приводят в чувство, я делаю вид, что донельзя смущена своей слабостью. Я что-то лепечу в полубреду и, забывшись, перехожу на французский. И все умиляются, глядя на белокурую малышку, которая со слезами на глазах просит прощения en français[?].

• Когда твоя семья начинает расспрашивать о моих родителях, я роняю намеки на оставшегося в Европе отца-тирана, богатого, как Крез, и мельком упоминаю, как настрадалась моя мать при разводе.

• Как только все приходят к выводу, что мать меня попросту бросила, раздается звонок. Моя мама попала в больницу. Ее скоро выпишут, но пользоваться телефоном ей нельзя: надо соблюдать режим. Ей очень совестно доставлять незнакомым людям такие неудобства, но не могли бы вы оставить ее дочь у себя до утра или, в самом крайнем случае, до завтрашнего вечера? Твой отец понимает, что соглашаться не стоит, но все-таки соглашается. Он кладет трубку и пересказывает разговор, смущаясь, что не проявил должной твердости, — но что сделано, то сделано.

• Проходит несколько дней, и вот наконец звонит мой таинственный отец из Европы. Моя мать безответственна и опасна, заявляет он, а его дочь так крепко подружилась с вашей, что грех разлучать их. Он просит оставить меня в семье на все лето и предлагает солидную сумму (пять тысяч долларов!) на покрытие расходов. В противном случае он пришлет мне билет на самолет, и я смогу вернуться домой сама. Правда, я боюсь летать, но я уже достаточно взрослая: давно пора перерасти этот детский страх. (От имени отца всякий раз звонят разные люди, а европейскую страну мы выбираем в зависимости от того, какой акцент лучше удается очередному наемному актеру.)

Разумеется, это срабатывает не каждый раз, но ты не поверишь, как часто все удается. Отцы, растящие дочек без матерей, проводят дома не так уж много времени, и им не по душе, когда дочь целыми днями просиживает в огромной квартире одна. Конечно, они доверяют слугам, но аристократическая и слегка наивная дочь богатого европейца — куда лучшая компания для девочки-ровесницы. К тому же летом, знойным и душным летом, так часто хочется перевернуть все с ног на голову, поменять все правила…

Помнишь, как мы впервые поднимались на лифте в твою квартиру? Я стояла у тебя за спиной и любовалась твоим отражением в хромированной стенке подъемника. Ты была невероятно красива; наверное, именно в тот миг ты похитила мое сердце. Глядя на выбившуюся из твоей прически прядку волос цвета темного меда, погружаясь взглядом в твои янтарные глаза, влажные и сияющие, я едва не сомлела — так мне хотелось придвинуться к тебе ближе, вложить свою липкую от жары ладошку в твою руку. Ты заметила, что я смотрю, и чуть приподняла уголки губ. Как будто две школьницы обменялись записками прямо под носом учителя.

Потом мы вошли в твою квартиру с большими окнами, выходящими на парк, и кондиционером, от которого веяло таким холодом, что волоски у тебя на руках встали дыбом. Ты повела меня прямо в свою комнату. Я прилегла на твою кровать, притворяясь, что еще не пришла в себя после аварии, и уткнулась носом в подушку, чтобы вдохнуть твой запах — запах земляничного шампуня и духов «Хелло Китти». Ты включила айпод и поставила песню, которой я прежде ни разу не слышала, о какой-то девчонке, оплакивающей свою разбитую любовь. Я стала расспрашивать о книгах, стоявших на твоей полке и тоже прежде не виданных — о черных дырах и астрофизике. Еще там была книга Карла Сагана «Мир, полный демонов: наука — как свеча во тьме», и при виде этого названия я вздрогнула, испугавшись разоблачения.

— Когда я вырасту, хочу полететь в космос, — сказала ты. — Это ведь последняя великая тайна, не считая океанского дна. Я хочу себе такой же костюм, как у Железного Человека. И хочу увидеть то, чего до сих пор никто еще не видал.

Вот видишь, я помню все слово в слово. Я никогда ничего не забываю.

— А я думаю, что тайны есть повсюду, — возразила я. — Надо только смотреть в оба.

Ты фыркнула, но, похоже, не обиделась.

— Ты это о чем?

— Я тебе покажу, — пообещала я. — Завтра.

— Надеюсь, это будут не какие-нибудь дурацкие загадки, вроде того, почему люди чихают от солнца.

— А они что, и правда чихают? — удивилась я, забыв, что собиралась задрать нос и расхвастаться.

Твой отец заказал тайскую еду, и мы сели ужинать за шикарный стол с необструганным краем столешницы — очередной шедевр Накасимы[?], приставленный к стене в промежутке между окнами. У меня обычно плохой аппетит, так что я не столько ела, сколько гоняла тайскую лапшу по тарелке да слушала твои с отцом разговоры. Отец у тебя оказался тихий, но неожиданно забавный — на свой особый лад, присущий только тихоням, — и слишком вежливый, чтобы вывалить на меня все вопросы, которые так и вертелись у него на языке. Но ты не стеснялась расспрашивать. Есть ли у меня домашние животные? Держат ли лошадей в частной школе, где я учусь? На какие бродвейские мюзиклы ходили мы с мамой? Какие книжки я люблю, какие передачи смотрю по телевизору и правда ли, что в Европе показывают другие шоу, не такие занудные, как в Америке? И я отвечала. Я все говорила и говорила — без умолку. А когда наконец я бросила взгляд в окно и увидела вечерний город, сверкающий огнями, сердце мое зашлось от головокружительной радости.

После ужина я убрала со стола и, не обращая внимания на твои протесты, вымыла посуду. А затем, не успев повесить полотенце на крючок, осела на пол в притворном обмороке. На этот раз все получилось очень эффектно. Ты уложила меня в свою постель, сама прилегла рядом и, должно быть, подражая кому-то из взрослых, прижала мне запястье ко лбу — проверить, нет ли температуры. Потом ты начала вполголоса читать мне сказки — глупые, по твоим словам, но для больных в самый раз. Я не стала говорить тебе, что они совсем не глупые. Потом, ближе к ночи, позвонила мама и очаровала твоего отца своими извинениями и причитаниями.

На следующий день я сказала, что мне нужно пойти купить себе что-нибудь — не могу же я ходить все время в одном и том же. На самом деле я просто доехала до Мидтауна и забрала из камеры хранения свою старую одежду, заранее сложенную в пакеты из «Бергдорфа»[?].

И все пошло как по маслу. По утрам мы валялись перед большим плоским телевизором и смотрели мультики; мы хихикали, тайком подсыпая какао в молоко для овсянки; мы жевали жвачку и выдували огромные пузыри, а потом склеивались этими пузырями друг с дружкой и кто-нибудь из нас втягивал в рот оба сразу, и если я успевала первой, то на языке оставался вкус твоей слюны. Мы гуляли по парку и пили кофе со льдом; я прижимала холодный стаканчик к твоему голому плечу, и ты визжала, а потом отвечала мне тем же. Мы примеряли шарфы с принтом и короткие полиэстеровые юбки на Кэнал-стрит. Мы ходили в кино с твоими друзьями и в восхитительной прохладе кинозала делили на двоих ледяные коктейли с соком, от которых губы становились красными, как кровь.

А потом твоя кузина Берта заболела и ровно через неделю умерла. Ты, наверно, думаешь сейчас о том, как я по средам спускалась к ней на одиннадцатый этаж посмотреть сериал про инопланетян, который ты считала дурацким. И, наверно, припоминаешь, что заболела она в четверг утром.

Я знаю, о чем ты думаешь, но дай я все объясню.

Знаешь, на что это похоже? У тебя так бывало, что рядом с кем-то особенным ты становишься еще умнее, забавнее и красивее, чем сама по себе? Ее обаяние передается тебе, а твое — обратно ей, и так, умножаясь, нарастает до почти невозможных высот. И вот уже вы обе сияете, горите этим огнем. Ее щеки розовеют, глаза сверкают, как звезды. Никто не может перед ней устоять — и я не могу. Остаться без нее невозможно, мучительно даже подумать об этом.

От звуков ее голоса ты оживаешь. Ты чувствуешь, как что-то вздымается в тебе, будто темный вал над морем. Ты слышишь, как быстро стучит ее сердце, и твое сердце тоже бьется быстрей и быстрей. Но еще миг — и вот ее уже нет.

Иногда они умирают так быстро! Всего один радостный день, полный веселья и шуток. Всего пара выходных, всего одна ночь, полная тихого смеха, и тайн, и смущенных признаний.

Но разве можно от всего этого отказаться? Как можно отказаться от этой слепящей радости, когда ты начинаешь чувствовать другую, как саму себя? Вы говорите хором, вы заканчиваете друг за друга фразы. Тебя понимают — и в то же время не перестают изумлять. И ты превращаешься в такую же, как ты, но только в тысячу раз лучше прежней.

Когда они угасают и начинают слабеть, я не радуюсь и не горжусь собой — вовсе нет. Меня охватывает ужас. Я чувствую, что меня покидает то единственное в мире существо, с которым я не согласилась бы расстаться ни за что на свете.

И в этот миг они понимают, что я такое, и отталкивают меня.

Когда Берта умерла, все переменилось. Твоя тетушка часами плакалась твоему отцу, расхаживая по комнате и вопрошая, чем она это заслужила. Твой дядя работал на какой-то опасной работе, и вести из дому до него доходили не сразу. Но он все-таки узнал и вылетел из Чикаго на похороны, хотя твоя тетушка и заявила, что лучше бы он держался подальше, если память дочери и впрямь ему дорога.

Я спросила тебя, что она имела в виду, но ты сказала, что не знаешь.

Думаю, ты соврала тогда, но я на тебя не сержусь. Наверно, ты просто не хотела меня нервировать. Наверно, ты думала, что твоя тетя просто ляпнула глупость, а я слишком легковерна и могу испугаться.

Я должна была почуять опасность, но мне было не до того. Я слишком глубоко погрузилась в твой мир, слишком увлеклась, разделяя с тобой все твои горести и радости.

Помнишь, как мы пошли в музей на выставку про вампиров? Это было в самом начале, и мы с тобой еще друг друга стеснялись. Но этот поход нас сблизил. Как же мы хохотали! Мы рассматривали тот самый плащ, в котором Бела Лугоши снимался в «Дракуле», и серые ночные сорочки его невест. Еще там была фотография его голливудского дома с притулившейся сбоку ярко-розовой бугенвиллеей и его собачек, чихуахуа, которых он называл Детьми Ночи. А еще — портрет лорда Байрона при полном параде и табличка с рассказом о том, как он разбил сердце своему другу Полидори, а тот вывел его в своей книге «Вампир» как главного злодея, лорда Рутвена.

— Как ты думаешь, они и правда этим занимались? — спросила ты.

— Этим? Лорд Байрон и Полидори? — задумалась я. Лорд Байрон был недурен собой, но того особого магнетизма, который влечет влюбленных, как бабочек на огонь, неподвижный портрет не передавал. И в очертаниях рта не читалось и намека на то, что его можно заставить по-настоящему улыбнуться, если потрудиться как следует. — Ну, может быть. А может, Полидори просто сох по нему. Любил его безответно.

— А ты в кого-нибудь влюблена? — спросила ты. Помнишь?

— Да, — сказала я. И не соврала. Конечно же, я была влюблена. Была и остаюсь.

— А ты уже призналась? — Ты смотрела на меня так серьезно, словно мой ответ для тебя и впрямь что-то значил.

— Я стесняюсь, — сказала я.

— Можно написать записку, — посоветовала ты мне. — Представляешь, если бы Полидори передал Байрону записку:

ТЫ МНЕ НРА-А-А-А-А-А-А-ВИШЬСЯ! ЕСЛИ Я ТОЖЕ НРАВЛЮСЬ ТЕБЕ, ПОСТАВЬ ТУТ КРЕСТИК И ПЕРЕДАЙ ЗАПИСКУ ОБРАТНО ЧЕРЕЗ ШЕЛЛИ.

У меня закружилась голова, но ты уже потащила меня дальше.

На следующем стенде висели фотографии с пояснительными табличками. Определенные химические вещества, содержащиеся в некоторых типах почвы, могут законсервировать труп и даже придать ему видимость жизни. Волосы и ногти продолжают расти даже после смерти. И еще: людей, страдавших какой-то «каталепсией», в прошлом иногда хоронили заживо, приняв за мертвых. Они и впрямь выглядели, как мертвые, но при этом могли все видеть и слышать. Очнувшись в гробу, они начинали биться о крышку, пытаясь выбраться наружу, но воздух скоро заканчивался, и они задыхались. Ужасно, просто ужасно! На рисунках изображались их окровавленные пальцы со сломанными ногтями. А некоторых мертвецов специально хоронили вниз лицом: если труп оживет, он начнет копать себе ход не на поверхность, а еще глубже под землю.

Я представила себе вампира, который в поисках выхода лишь зарывается все глубже и глубже, и мне стало нечем дышать. Слишком уж живо я вообразила холодную, тяжелую землю, сжимающую меня со всех сторон, давящую на грудь. У меня подкосились ноги, и пришлось сесть прямо на пол. Ты сидела рядом со мной и выслушивала мои путаные объяснения.

Потом ты отвела меня в туалет, усадила на крышку унитаза и прикладывала мне к шее мокрые бумажные полотенца, пока меня не отпустило.

Ты пообещала проследить, чтобы мои родители меня кремировали, когда я умру. Ты потребуешь, чтобы они поступили с моим телом так, как я того хотела, — заявила ты с такой свирепой страстью, какой я в тебе не замечала еще ни разу. Мне нечего бояться, что я очнусь в гробу одна-одинешенька, задыхаясь от ужаса и могильной грязи. Этому не бывать!

И мне не хватило духу признаться, что я расклеилась не от страха, а от нахлынувших воспоминаний.