Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Улыбка дьявола», Глен Хиршберг

  • В беглых провалах текучих гор,
  • Чьи гребни вечно меняют цвет
  • Не отзывается эхом простор,
  • Ведь эха в морях нет;
  • Как нет спасенья из их пустоты,
  • Где тонут надежды и гаснут мечты.

Герман Мелвилл «Камешки на берегу»

 

Повернувшись в седле, Селкирк принялся вглядываться в снежную круговерть, пытаясь понять, обо что поранила ногу его лошадь. Некогда наезженный проселок был весь усеян плавником, обломками корабельной обшивки, сломанными гарпунными древками и разнообразными предметами утвари: кастрюлями, сковородками, подсвечниками, размокшими книгами, пустыми лампами. Виднелся также по крайней мере один длинный белоснежный осколок челюсти, полузасыпанный песком. С него до сих пор свисала бахрома китового уса, в которую ветром надуло снегу, отчего челюсть казалась живее, чем была на самом деле.

Усталые глаза Селкирка обвели декабрьскую утреннюю серость, он поплотнее запахнулся в свое чрезмерно длинное пальто. Пронзительный ветер со свистом гнал пенные барашки волн, метался между песчаными дюнами. От соломенной шляпы, которую Селкирк носил больше по привычке, чем для защиты от холода, толку было немного, и длинные пряди соломенных волос хлестали его по глазам. Чтобы облегчить жизнь лошади, Селкирк спрыгнул на песок.

Со всеми делами здесь он должен был покончить еще несколько месяцев назад. Изыскания, которые он проводил для едва вставшей на крыло Службы маяков США[?], гоняли его по перекрестью путей от дальней оконечности мыса до побережья Мэна и обратно. За это время он дважды проезжал в каких-нибудь пятидесяти милях от маяка на мысе Роби, но оба раза не стал там останавливаться. Почему? Потому, что Амалия рассказала ему историю смотрительницы в ту самую ночь, когда он вообразил, что кузина в него влюбилась? Или мысль о возвращении туда была ненавистна больше, чем ему представлялось? Насколько он понимал, смотрительница давно покинула маяк, забрав с собой и все свои печальные истории. Может быть, она даже умерла. В наши дни мрет много народу. Стиснув зубы, Селкирк замерзшими пальцами взял лошадь под уздцы и, ежась от ветра, повел ее на запад, вниз по склону холма. До Уинсетта оставалось не более полутора миль.

Каменные и дощатые домишки, в чьих окошках не горело ни огонька, сиротливо жались к дюнам. Место показалось ему совершенно чужим. Как случалось и в иных городках китобоев, коих Селкирк посетил немало во время своих странствий, здешнюю общину, людей, которых он когда-то знал, засосали чертовы промышленные трущобы Нью-Бедфорда и Нантакета.

Четырнадцать лет назад Селкирк тоже прозябал в этих краях осень и зиму. Тогда его пропойца-отец отправил сына учиться свечному делу у своего брата, такого же пропойцы. Мальчик безропотно сносил ежевечерние дядины колотушки, а потом убегал к таверне «Гарпун и Ворвань» поглазеть на китобоев: португальцев, громко бранившихся друг с другом, и негров, забивавшихся в самые темные углы и бросавших оттуда опасливые, полные страха взгляды на каждого вошедшего, словно ожидая, что в любой момент их могут схватить и увезти. Как же много здесь было негров! В основном, — недавно освобожденных, но бывали и беглые.

А еще тут была его кузина Амалия, от которой он не видел ничего, кроме добра. Ей тогда только-только исполнилось восемнадцать, она была на два года старше него. Несмотря на ее светлые волосы и статность, китобои Уинсетта давно научились обходить девушку стороной, однако Селкирк чем-то ей приглянулся. Она то и дело поддразнивала его за оттопыренные уши, кудрявые волосы, ломающийся голос, никак не желавший устанавливаться. Во всяком случае, Амалии не раз удавалось сманить Селкирка из паба, чтобы, сидя бок о бок, смотреть на луну и потягивать виски.

Однажды она завлекла его по дождю и гололедице на ночную прогулку к мысу Роби. Там, сжавшись в неловкой близости, но не прикасаясь к Селкирку, она и поведала ему историю смотрительницы маяка, вглядываясь темными, как ружейные стволы, зрачками в хлещущие дождевые струи. Закончив, она, не говоря ни слова, распахнула полы своего грубого пальто и прижала Селкирка к себе. Он не имел понятия, чего она от него ждет, поэтому просто прижался ухом к ее гладкой коже, слушая, как глубоко внутри бьется сердце, и тычась носом в ложбинку между грудей, по которой стекала дождевая вода.

После того случая она и перестала с ним разговаривать. Селкирк стучался в дверь в ее комнаты, как-то утром подстерег на выходе из мастерской, но был остановлен дядюшкиной оплеухой. Тогда он начал оставлять записочки под ковриком в коридоре второго этажа, надеясь, что Амалия обратит внимание на торчащий бумажный уголок. Она ни на одну из них не ответила, и даже не попрощалась, когда он уезжал.

Лет десять после этого Селкирк дичился женщин, кроме, разве что, случайных портовых шлюшек, — какое-то время, прежде чем заключить столь выгодный контракт с маячной службой, он работал стропальщиком.

Теперь, ведя в поводу лошадь по главной улочке городка, Селкирк поймал себя на том, что напрочь позабыл, в какой из этих мрачных халуп помещалась таверна «Гарпун и Ворвань». По пути он никого не встретил. Только дойдя до западного конца промерзшего тракта, в каком-нибудь квартале от мастерской своего дяди, он увидел, наконец, открытую конюшню для путников и направился туда.

Сарай освещался многочисленными настенными подсвечниками в форме подковы. Добывали здесь теперь китовый жир или нет, но свечи, судя по всему, по-прежнему оставались ходовым товаром. В глубине сарая, в железной печурке, пылал уголь. Из дальнего стойла появился грум — темноволосый паренек с родимым пятном, расползшимся по левой щеке, подобно медузе, и захватившим даже часть лба. Он поцокал языком, завидя поранившуюся лошадь Селкирка, и заверил, что пошлет за коновалом, только сперва оботрет, согреет и накормит бедную кобылку.

— А у вас тут есть коновал? — удивился Селкирк.

Парень гордо кивнул. Он был почти одного роста с гостем и картавил как шотландец.

— Доходное дело, сударь. Средства передвижения потребно держать здоровыми.

— Однако остаются в вашем городе очень немногие, верно?

— Только мертвецы, сударь. Много мертвецов.

Заплатив груму и поблагодарив его, Селкирк подошел к печке, присел, протянув руки к огню, и сидел так, пока его пальцы не покраснели. Если получится сделать то, что следовало сделать много лет назад, к вечеру его здесь не будет, только бы лошадь смогла нести седока. Насколько он помнил по той полуночной прогулке с Амалией, мыс Роби находился милях в трех отсюда, не более. Он отправится к маяку, а если его старинная обитательница все еще живет там, Селкирк уж как-нибудь не допустит никакой романтической чепухи. Сам ничего такого не потерпит, и ей не позволит. В конце концов, маяк не ее собственность, в нем и жить-то по-настоящему нельзя, а отсутствие современного оборудования и обученного смотрителя грозит неминуемой гибелью судам, которых злая судьба занесет в эти воды. Хотя, положа руку на сердце, немногие из них приближаются к этому всеми покинутому, измученному штормами побережью.

С этими мыслями он вышел из конюшни в метель. Вскоре Уинсетт остался позади. Пригнувшись, Селкирк шел навстречу ветру. Ни жалкие домишки, ни дюны не защищали от его порывов, ветер швырял в лицо снег пополам с осколками ракушек и песком, царапал щеки, будто звериными когтями. Подняв голову, Селкирк увидел впереди пляж, рябой от снежных наносов и клубков водорослей. Океан гонял волны от берега к находившейся примерно в сотне ярдов песчаной косе и обратно.

Он шел уже час, а может быть, дольше. Тропа, едва различимая и в лучшие времена, теперь совсем заглохла. Селкирк шел больше по песку, зарослям вереска и сухого чертополоха, то и дело цепляющегося за ноги. Лодыжка под толстым носком оказалась расцарапана до крови, но он не стал разуваться, просто выдернул те колючки, какие смог, и зашагал дальше. Далеко в море сверкнул солнечный луч, пробившийся сквозь плотную завесу облаков, исчезнув так же быстро, как появился. «Улыбка дьявола» — так назвали это португальские моряки. Тогда Селкирку не приходило в голову поинтересоваться, зачем называть дьявольским свет, а не мрак надвигающейся бури. И вот между склонами пологих дюн показалась коническая башня маяка.

Селкирк не раз и не два перечитывал трехгодичной давности доклад о состоянии дел на этом маяке. Там говорилось о совершенно прогнивших балках, трещинах и сколах в кирпичной кладке, а также разрушениях по всему фундаменту. Насколько теперь видел Селкирк, тот отчет еще польстил маяку. Казалось, здание разваливается прямо на глазах, роняя камни, как слезы, в набегающую волну.

Глядя на черные волны, катящиеся навстречу, Селкирк почувствовал привкус морской соли на языке и вдруг обнаружил, что вполголоса молится об Амалии, которая через шесть лет после его отъезда, ушла зимней ночью в дюны, да так там и сгинула. Дядя написал отцу, что у дочери никогда не было подруг, что она ненавидела Уинсетт и его самого, поэтому, быть может, сейчас ей лучше, где бы она ни была. В конце имелась приписка: «Вся моя надежда на то, что дочь еще жива и находится там, куда мне никогда не попасть».

Как-то ночью, которую они с Амалией провели не здесь, а в другом пустынном месте, немного ближе к городу, на них налетела стая чаек. Сотни их выныривали из лунного света и словно ураган обрушивались на материк. Амалия, хохоча, принялась швырять в них камни, в то время как птицы с резкими криками кружили вокруг. Ей удалось попасть одной в голову и убить ее. Склонившись над птичьим трупиком, девушка подозвала Селкирка. Он ожидал увидеть слезы раскаяния, она же смочила палец в чаячьей крови и провела вертикальную полосу на лице Селкирка. Но не на своем.

Опустив глаза, Селкирк смотрел, как прилив лижет носки его сапог. Сколько раз за время своей работы в доках он представлял, — надеялся! — что вот сейчас из-за штабеля ящиков или из-за складского угла появится Амалия, разыскавшая-таки его после побега из Уинсетта.

Сердясь на себя, Селкирк принялся пробираться между камнями к подножию башни. Вдруг накатившая пенная волна намочила штанины, тут же прилипшие к ногам, и порыв ледяного ветра мигом заморозил ткань.

Вблизи башня производила еще более унылое впечатление. Кирпичная кладка осыпалась, ее покрывали белесые пятна соли, и выглядела она словно кожа больного проказой. Главное здание как-то стояло, однако даже снизу, при неярком зимнем свете, Селкирк смог разглядеть, что стекла в окнах световой камеры заросли грязью и потрескались.

Будка смотрителя, прилепившаяся слева к подножию башни, выглядела еще хуже, если такое вообще возможно. Понизу известь проросла сквозь деревянные стены подобно диковинным водорослям. А может, это и были водоросли. Чинить тут было уже нечего. Маяк мыса Роби следовало срочно разобрать, а лучше — оставить на волю волн, чтобы те довершили начатую работу.

Селкирк гулко постучал в тяжелую дубовую дверь башни, но ответа не дождался, лишь налетевший порыв ветра едва не сбросил его в море. Рыча, он постучал снова. Позади бурлила вода — так булькает кипящий китовый жир. Прекрасно зная, что никакого жира там нет и быть не может, Селкирк готов был поклясться, что чувствует его запах — слабую, но тошнотворную вонь, которая, как бывало утверждал дядюшка, является плодом его воображения. Ведь слава спермацетового масла[?] именно в том, что оно практически не имеет запаха. Тем не менее каждый день той тоскливой осени ноздри Селкирка упорно его улавливали. Запах крови, китовых мозгов, сушеной рыбы. Он изо всех сил забарабанил в дверь.

Еще до того, как ему открыли, Селкирк услышал стук башмаков по каменным ступеням. Однако стучать не перестал, пока дубовая дверь не ушла вдруг из-под его кулаков. Наружу не пролилось ни капли света, напротив, мрак маяка втянул свет в себя.

Он ее сразу узнал, хотя никогда прежде не видел. Спутанные пряди черных волос извивались по плечам и спине, будто виноградные лозы, точь-в-точь, как описывала Амалия. Он ожидал встретить одичавшую старуху с седыми космами, согбенную возрастом и неизбывным горем. Не подумав, что если рассказ Амалии соответствовал действительности, этой женщине в ту пору было около двадцати, а овдовела она, едва ей исполнилось восемнадцать. Теперь смотрительница с достоинством взирала на него своими голубыми глазами, казавшимися в окружающей темноте осколками утреннего неба.

— Миссис Марчант, — произнес он, — мое имя Роберт Селкирк, я работаю в Службе маяков. Можно войти?

В первое мгновение ему показалось, что она сейчас захлопнет дверь у него перед носом. Однако она медлила, приподняв обе руки, будто раздумывала, не взлететь ли ей. На женщине была длинная юбка, а широкие сильные плечи обтягивала выцветшая желтая блуза.

— Селкирк, — повторила она. — Вы из Уинсетта?

Он чуть не всплеснул руками от удивления, потом покачал головой.

— Нет, из Службы маяков. Но вы правы, я — племянник здешнего Селкирка.

— Понятно, — сказала она.

Легкий португальский акцент ее речи всколыхнул воспоминания о «Гарпуне и Ворвани», крикливых китобоях и дымном воздухе таверны.

— В таком случае, — неожиданно улыбнулась женщина, — добро пожаловать.

— Боюсь, через несколько минут вы не будете столь любезны со мной, миссис Марчант. Я явился к вам затем…

Не слушая, женщина повернулась и начала подниматься по лестнице; не оборачиваясь, поманила его за собой.

— Вы, должно быть, замерзли, — услышал он ее голос. — Я напою вас чаем.

Селкирк шагнул внутрь и задержался, прислушиваясь к свисту ветра в щелях, словно метавшего в него со всех сторон ледяные стрелы. Если бы не крыша, это сооружение вообще нельзя было бы назвать жилищем, а уж тем более спасительным маяком или убежищем. Потом он начал подниматься вслед за женщиной по винтовой лестнице.

Изнутри кладка также шелушилась и заплесневела, над головой что-то хлопало, словно верхушка башни была полна птицами. За четыре ступени до световой комнаты Селкирк остановился и, застыв там, куда не доходил желтоватый свет свечи, уставился наискось вниз.

У стены, скрестив фарфоровые ножки, виднеющиеся под монашеским облачением, сидела кукла. Из-под низкого черного капюшона на Селкирка глядели обескураживающе голубые глаза, обрамленные длинными ресницами. На коленях куклы лежало серебряное распятие, длинные четки свисали на ступеньку, их крошечные бусины переливались в тусклом дрожащем свете бледно-желтыми и розовыми бликами, будто ракушки глубоко под водой. И действительно четки сделаны были из обломков перламутровых раковин.

Осмотревшись, Селкирк увидел других кукол, которых, поднимаясь, почему-то не заметил. Они сидели на каждой ступеньке вдоль рябой стены. Насколько он мог судить, материалом для изготовления кукол послужили, в основном, те же ракушки. Две куклы стояли, еще одна — сидела, поджав под себя ножки и приложив ухо к камню, словно прислушивалась к чему-то. Монахиня на верхней ступеньке глядела вниз, ухватившись кривыми ручками-раковинками за прогнившую балясину. У этой тоже были голубые глазки, но она еще и улыбалась, словно маленькая девочка. Утратив дар речи, Селкирк вступил в световую комнату и замер, как вкопанный.

Несмотря на пасмурный день, пыль и соляной налет на оконных стеклах, помещение заливал свет. Разумеется, шел он от свечей, а не от большого фонаря, который вряд ли вообще можно было зажечь. На противоположной стороне помоста, окружавшего фонарь, бок о бок стояли два белых плетеных кресла, обращенных к морю. Поверх их спинок были наброшены ярко-красные шерстяные одеяла, в ногах лежал коврик из той же шерсти. На коврике стоял кукольный дом.

Как и сами куклы, он был сделан из ракушек, песка и плавника. С остроконечной крыши свисали кисточки фиолетовых цветов, напоминая плюмаж, а по карнизу были прицеплены чаячьи перья, вроде диковинного флердоранжа, украшающего голову кокетливой невесты. По ковру расставлены были все те же удивительные монахини, напоминая кошек во дворе дома. Некоторые куклы лежали на спинах, приложив руки к распятиям и как бы греясь на свету. Одна карабкалась по ножке кресла. Наконец пять или шесть сидели у окон, вглядываясь в морские просторы.

Эти-то и напомнили Селкирку, зачем он здесь, вернув его, по крайней мере отчасти, в чувство. Он придирчиво оглядел помещение. Полдюжины круглых деревянных столиков равномерно расставлены были по периметру, и на каждом — подсвечники с желтыми восковыми свечами, горящими золотым светом, отчего создавалось обманчивое ощущение тепла. На столиках лежал материал для изготовления кукол: махонькие серебряные распятия, разноцветная галька и сотни ракушек. Столик по правую руку от Селкирка был аккуратно накрыт на одного человека: чистая белая тарелка, вилка, ложка и щербатая чашка с нарисованной серебряной рыбкой, выпрыгивающей из воды.

Селкирк догадался, что попал в своего рода живые солнечные часы. Каждое утро миссис Марчант начиналось с чая и завтрака, после чего она медленно перемещалась по кругу, от столика к столику, мастеря и оживляя своих кукол, а вечером долго — может быть слишком долго — сидела в одном из двух плетеных кресел и смотрела туда, где когда-то произошла трагедия. Потом она шла спать, чтобы с рассветом заново начать кружение. У него невольно защемило сердце.

— Не думаю, что от вашей шляпы есть прок, — сказала миссис Марчант, отходя от стоящего у обеденного стола буфета, где, видимо, хранилась посуда.

В руках у нее появилась еще одна чашка, точная копия бывшей на столе: та же рыбка и та же щербинка. Женщина поставила ее на блюдце и протянула Селкирку. Чашка легонько задребезжала.

Он принял теплую чашку, отхлебнул и поморщился — горячее питье обжигало язык. Женщина стояла совсем близко. Пряди ее распущенных волос щекотали кожу на тыльной стороне его ладони, точно бахрома шали. Голубые глаза остановились на лице Селкирка, и женщина рассмеялась.

— Что с вами? — он попятился от неожиданности.

— Рыбка, — сказала она, но заметив недоумение на его физиономии, показала на чашку. — Когда вы стали пить, мне показалось, что рыбка сейчас прыгнет вам в рот.

Селкирк покосился на рисунок, после чего перевел взгляд на смеющееся лицо миссис Марчант.

Судя по обстановке комнаты, женщина должна была проводить тут все свое время, а между тем ей требовалось покидать маяк, хотя бы для того, чтобы собирать материал для кукол. Ее кожа сохранила смуглость, присущую южным народам; женщина, без сомнения, была очень хороша собой.

— Простите меня, — сказала она, перехватив его взгляд. — Я так долго не видела, чтобы кто-нибудь другой пил из моей чашки. Выглядит очень непривычно. Идите сюда.

Она двинулась по левой стороне помоста. Селкирк некоторое время наблюдал за ней, потом, обогнув стол с морскими водорослями, пошел направо. Они встретились на обращенной к морю стороне, там, где стояли плетеные кресла.

Не дожидаясь Селкирка, женщина нагнулась, подняла с коврика одну из монахинь, чье бандо скрывало лицо, словно бандитская маска, и опустилась в правое кресло. Куклу она посадила рядом с собой, как крольчонка.

Селкирк задумался, для чего ей вообще второе кресло? Сам собой напрашивался ответ, от которого по спине побежали мурашки. Время терять не стоило.

— Миссис Марчант…

— Где ваши манеры, мистер Селкирк? — вновь улыбнулась женщина. — Сестры не одобрят, если вы с ходу приметесь читать им проповеди.