Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: История
Показать все книги автора:
 

«Монсегюр и загадка катаров», Жан Маркаль

Так я добрался до стен. Не раздумывая больше, я прошел через них южными воротами, отметив только под плитой, служащей порогом, странный рисунок в форме пентаграммы, неумело сплетенной с гибкой веточкой. В конце концов, почему бы нет? Мне же говорили, что пентаграмма была у катаров распространенным символом: видимо, посетители этого места делали символический жест, чтобы проникнуть в «святая святых». Проводя ночь на бретонской ланде, нужно, чтобы заклясть корриганов, взять в руку раздвоенную палку. В Монсегюре золотая ветвь вполне могла иметь пятиугольную форму. Я не должен был ничему удивляться.

Внутри стен свистел ветер, словно негодуя на мое вторжение. Я слышал, как он завывает вдоль валов, стараясь проникнуть в мельчайшее отверстие, в самый затаенный уголок. Куда же я попал?

Правду сказать, у меня возникло чувство, что я в тюрьме, расположенной между небом и землей. Я очень испугался, что уже не смогу выйти и буду вынужден остаться здесь навечно. Это мимолетное впечатление, мелькнувшее на десятые доли секунды, показалось мне необъяснимым. Вспомнил ли я многочисленные народные сказки, где речь идет о замке, висящем в воздухе и загадочным образом подвешенном на четырех золотых цепях к чему-то, о чем не говорится, но что находится выше и невидимо? Или я подумал о той «Хрустальной палате», куда в очень красивом средневековом тексте «Безумие Тристана» герой собирался увезти королеву Изольду, как он под видом сумасшедшего заявлял королю Марку? А эта «Хрустальная палата» — не то же ли самое, что «Солнечная палата» ирландских легенд, где всякий, кто туда попадет, будет возвращен к жизни небесным светом? И в то же время, может быть, это еще и «Невидимый замок», «воздушная тюрьма», куда фея Вивиана заточила чародея Мерлина? Éplumoir Merlin, как сказано в одном тексте XIII века?

Все эти мысли мелькали в моей голове, и я никак не мог навести в них какой-то порядок. Они приходили мне на ум в ритме порывов ветра. Воображение — вещь прекрасная. Главное — уметь им пользоваться, а для этого надо его обуздывать. Я по-прежнему считаю, что это были не более чем мимолетные образы, и, входя в крепость Монсегюр, я отнюдь не проводил параллелей между знакомыми мне легендами и многократно высказанной гипотезой, что это строение — на самом деле солярный храм. Я довольствовался тем, что переживал этот миг.

И я прожил его плохо.

На дворе два человека проводили измерения с помощью мерной цепи. Они лихорадочно записывали цифры на плане. Еще один шел вдоль стен и пытался определить их красную линию. На восточной платформе, куда можно было забраться по лестнице, кто-то декламировал стихи по-немецки. В свою очередь поднялся и я. Вдалеке внизу — вершины, ничего, кроме вершин. Голос чтеца уносил ветер.

И я посмотрел вниз.

Я никогда не испытывал столь сильного, столь мучительного головокружения, как в тот раз. Смотря на эти искромсанные склоны, на эти ущелья, открывшиеся подо мной, словно адская бездна, я не мог победить в себе чувства неясного ужаса. Тщетно я уговаривал себя — ничего не помогало. Паскаль где-то рассказал или, вернее, предположил, что, если между обеими башнями собора Парижской Богоматери положить очень прочную, но очень узкую доску и обязать самого смелого в мире философа пройти по ней от одной башни к другой, того охватит такой страх, что он откажется идти. Паскаль хотел продемонстрировать, что рассудочная уверенность бессильна перед могуществом воображения и что последнее — наше врожденное свойство. Правда, у Паскаля не закружилась голова, когда он проводил свой знаменитый опыт со ртутным столбиком на горе Ле-Пюи-де-Дом. Я же испытал головокружение, и столь жестокое, что был вынужден отойти от стен. Там, по крайней мере, я хоть и чувствовал себя в тюрьме, но ощущал иллюзию безопасности.

Но когда надо было спускаться обратно, это было гораздо хуже. Думаю, я никогда не испытывал чувства такой пустоты внутри. И это чувство было вызвано видом склона, на который я и внимания не обратил, когда весело поднимался, но который теперь предстал моим глазам во всей безмерности. Мне пришлось ползти, продираться на четвереньках сквозь колючки, потому что я совершенно не доверял камням тропинки, которые непременно покатятся у меня из-под ног и вызовут гигантскую лавину, а она обязательно унесет и меня. Жан-Жак Руссо, которому страдание доставляло определенное удовольствие, проводил целые часы, склонившись над опасными пропастями, и даже бросал в них камушки, воображая, что это он сам низвергается в самую темную бездну страха. Всякая бездна — это открытое материнское чрево. Если мы боимся, что она нас поглотит, не значит ли это, что мы боимся обратного пути, боимся прервать непрерывную линию становления и раствориться в первичном океане несуществования? Мне хотелось бы ответить «да». Но только ли это присутствовало здесь?

Мысль человека, похоже, быстрее ее словесного выражения. Что значило это непреодолимое головокружение? Подо мной простиралось воображаемое, и я мог его воспринимать; значит, оно не было ирреальным, и не материальная пустота мучила меня в то послеполуденное время, когда я с грехом пополам спускался по склону пога Монсегюра. Я задаюсь вопросом, не промелькнуло ли передо мной на миг видение трагедии, которая произошла в этом месте в 1244 году, когда в пламени у подножия пога погибло двести пять совершенных. И за пределами этого жертвоприношения, дым от которого не развеялся, я думаю, также была громадная пустота, составляющая загадку катаров. Тайна всегда пугает. Но она влечет. Страдая от головокружения, испытываешь и некое наслаждение: погружение в бездны мрака столь же волнует, столь же возбуждает, как и взлет к пламени солнца. Это, несомненно, потому, что мрак и свет — две внешне противоположных стороны единой по существу реальности.

Был ли дуализм катаров ложным дуализмом?

Четыре года спустя я вернулся в Монсегюр. У меня не было ни малейших оснований не возвращаться и не карабкаться вверх. Но на этот раз, поднимаясь, я делал это медленно, осторожно, останавливаясь на каждой площадке, в любом особом месте, чтобы оглянуться и осмотреть только что пройденный путь — как он выглядит, расстояние, отделявшее меня от земли.

В замке ветра не было. И не было никого. Этим осенним утром солнце светило кротко, ласково, привычно. На севере струилась легкая дымка. На юге огромная масса Пиренеев таяла в очень пока еще бледном небе. Камень стен имел прежний цвет, а наверху, на платформе, я мог смотреть на горизонт и на гигантские ущелья, ничуть не опасаясь, что они меня поглотят. Пространство, простиравшееся подо мной, было моим. И деревня Монсегюр показывала мне свои красные крыши, словно приглашая к отдыху и спокойной мирной жизни, очень далекой от бурь и ураганов, сотрясающих мир. Я знал, что в этих горах есть мирная гавань, где я, как путник, мог бы найти приют.

Но я также понял, что, пускаясь в путь по неведомым тропам, всегда надо оглядываться назад: тщательно отмечая пройденный путь, извлечешь пользу из любого поиска, потому что в конечном счете главное — не таинственный объект, поблескивающий за туманной завесой, а сам поиск…

Глава II

ЗАМОК МОНСЕГЮР

Чары Монсегюра, какой бы ни была сила их воздействия, вызваны двумя главными причинами: с одной стороны, крепость, носящая это имя, имеет крайне примечательное положение, с другой — здесь разыгралась историческая трагедия, отбрасывающая тень достаточно далеко, чтобы провоцировать самые бредовые выдумки. К этому, впрочем, следовало бы добавить особые мотивы всех, кто интересуется Монсегюром и катарами и кто, очень вероятно, ищет совсем не одно и то же.

Крепость Монсегюр стоит на поге (pog), то есть возвышенности (pech или puig) — считают, что это слово происходит от латинского podium (возвышенное место), но на самом деле его корни уходят значительно дальше, похоже, в докельтские эпохи, и их можно найти также во французском pic.

При этом крепость занимает не весь пог Монсегюр. Сам пог — это колоссальная глыба известняковых горных пород длиной около километра и шириной от трехсот до пятисот метров. Максимальная высота — 1218 метров. Эта скальная глыба отделена от массива Таб (который некоторые непременно желают называть Фавором — Thabor), массива, образованного Ольмскими горами, горами Ла-Фро (1925 м), пиками Сен-Бартелеми (2348 м) и Суларак (2368 м). С этой вершины панорама открывается во все стороны, и понятно, почему эта местность была заселена с самой глубокой древности: это даже не столько «надежная гора», сколько настоящий «прекрасный обзор», великолепный наблюдательный пост, благодаря которому можно было господствовать над всем краем.

Но высота была не единственным достоинством этого места. Его расположение, совершенно исключительное, делает пог настоящей природной крепостью, в которой замок был только одним из элементов. На самом деле эта глыба почти неприступна, кроме как с юга: там она имеет более пологий склон, соединенный с подстилающим пластом, который окружает вершину кольцом неправильной формы примерно в ста пятидесяти метрах ниже нее. В остальных местах отвесные стены высотой от шестидесяти до восьмидесяти метров образуют столь же надежные укрепления, какими были бы возведенные крепостные стены. К востоку от крепости, со стороны, где гора представляет собой наиболее впечатляющее зрелище, платформа вершины переходит в очень узкий гребень, шириной всего несколько метров, который не было нужды укреплять, потому что природа защитила его грозными отвесными скалами высотой метров по сто. На оконечности этого гребня и находился передовой пост обороны Монсегюра, знаменитый барбакан, который во время осады 1244 года был захвачен посреди ночи — причем не обошлось без страшных потерь — баскскими наемниками на службе инквизиции. Из этого-то барбакана они и обстреливали из камнемета стены и внутреннюю территорию замка, отчего вскорости гарнизон сдался и произошла известная трагедия.

Лучше всего помнят именно катарскую историю. Однако тем самым забывают, что первоначально это место не имело никакого отношения к еретикам и что катарский Монсегюр просуществовал всего лет сорок. Раскопки, регулярно проводившиеся на поге с начала века, а особенно с 1956 года, показали, что это место было обитаемым в самые разные эпохи. Прежде всего надо развеять общее заблуждение: те развалины, какие можно видеть сейчас, остались не от того замка, который был осажден инквизиторами, — по крайней мере, некоторые. На самом деле после осады 1244 года крепость занимал королевский гарнизон, и в конце XIII века ее переоборудовали, как все так называемые катарские замки этих краев. Они представляли собой те стратегически важные пункты на ненадежных территориях и близ каталонской границы, которые немыслимо было бы не использовать, даже если придется их перестроить, чтобы они стали еще крепче.

Далее надо сказать, что общий план крепости датируется самым началом XIII века, и это бесспорно, даже если в нем можно заметить некоторые аномалии, дающие повод для различных спекуляций. Но определить, как выглядело здание до 1200 года, абсолютно невозможно. И в этой связи у нас есть небезынтересная информация: в XII веке Монсегюр не входил в список крепостей фьефа Мирпуа, который в то время зависел от графа де Фуа. Это доказывает, что до водворения здесь катаров в 1206 году на поге Монсегюр были разве что развалины.

Ведь населена эта местность была с очень давних времен. Раскопки позволили обнаружить к северу от крепости, но на той же платформе, развалины настоящей деревни. Но так как места было мало, освоение территории происходило вертикально: разные культуры возводили свои постройки над прежними строениями. А поскольку средневековая застройка значительно преобладала над прочими, точно определить, что относится к той или иной эпохе, нелегко.

Тем не менее найдены доисторические предметы, точнее, эпохи неолита: режущий наконечник стрелы типа позднего Шассе (от 3000 до 2000 гг. до н. э.), а также маленькие ножи, отбойник и колющий наконечник стрелы халколитического типа (от 2000 до 1800 гг. до н. э.). Во всяком случае, доисторические племена часто бывали в районе Монсегюра. Большое число культурных следов найдено, в частности, в пещерах Лас-Мортс, Ле-Тютей или на отроге Моранси, не говоря уже о группе пещер в высокогорной долине Арьежа, в окрестностях Юсса-ле-Бен, очень популярной местности благодаря источникам горячей воды, важном центре заселения. Что касается бронзового века и кельтского железного века, они также дают о себе знать остатками жилищ или погребений, довольно многочисленными поблизости.

Римские поселения в районе Монсегюра возможны, но, кроме одной бронзовой монеты III века н. э., никаких доказательств их существования нет; правда, римляне почти не селились на возвышенных местах, предпочитая размещать свои лагеря и сторожевые заставы в долинах, где им было легче контролировать дороги, которые в горах были большой редкостью. Фактически район Монсегюра, похоже, приобрел определенное значение только к концу Римской империи, с приходом вестготов.

Известно, что вестготы оставили неизгладимый отпечаток в культуре большей части Окситании. Они заселили большую территорию между Нарбонном и Аженом, Руэргом и Перигором, Пиренеи, не доходя до Сердани и Комменжа. Эти вестготы, пришедшие из Швеции несколькими волнами нашествия, были далеко не такими «варварами», как хотят нам внушить: прежде всего они не отличались большей жестокостью, чем все остальные народы того времени, и, далее, если они иногда разрушали города, то отстраивали другие и создали блистательную культуру, свидетельства которой приводит археология. Так, благодаря им возникла знаменитая Септимания, позже ставшая Разе, вскорости разделенная на три графства — Каркассон, Нарбонн и собственно Разе, то есть Ренн-ле-Шато, или Ренн-ле-Бен. В рамках вестготского административного устройства уже начинает вырисовываться сеньория Мирпуа, включающая в себя район Монсегюра. После мусульманских вторжений и отвоевания этих земель франками сформировалась феодальная структура; тогда появилось графство Фуа, в зависимость от которого попала сеньория Мирпуа, а значит, и Монсегюр.

В Раннее средневековье жизнь обитателей Монсегюра, должно быть, походила на жизнь всех остальных горцев: чем, кроме скотоводства и скудного ремесла, они могли заниматься в этом бедном, но не сказать чтобы негостеприимном краю, где, по правде говоря, удобнее было скрываться, чем вести доходный промысел? Если бы на поге не поселилась катарская община, то ли чтобы укрыться там, то ли чтобы в уединении медитировать и совершать обряды, сегодня бы никто не говорил о Монсегюре, и развалины замка не возносили бы к небесам загадочный призыв на языке, которого мы даже не понимаем.

Итак, в начале XIII века катары начали посещать пог Монсегюр. У северного фаса стали строиться маленькие домики, образовав настоящую деревню. Один из этих домиков принадлежал лично некой Форнейре, матери местного сеньора Рамона де Переллы, одного из вассалов Рамона-Рожера, графа де Фуа. Это были времена, когда под покровительством графа Тулузского Раймунда VI ересь распространялась по всему Лангедоку. Но катары ощущали угрозу, надвигающуюся с севера: притязания короля Франции на окситанские земли становились все явственней, а катары знали, что Филипп Август воспользуется малейшим предлогом, чтобы ввести войска и аннексировать территорию страны, которая неудобна для капетингской монархии. Этот предлог был налицо — альбигойская ересь, яростно обличающая официальные проповеди и прежде всего наносящая ущерб местным церковникам, лишая их паствы. Филипп Август пытался добиться от папы разрешения на крестовый поход, чтобы пресечь распространение ереси.

Тогда вожди катаров попросили Рамона де Переллу укрепить руины Монсегюра. Рамон перестроил крепость, также зная, что конфронтация неизбежна. В 1206 году Эсклармонда, сестра графа де Фуа, получила consolamentum — высшее причастие, правду сказать, единственное причастие катаров, тем самым войдя в число совершенных среди верующих. В то же самое время один испанец, Доминик де Гусман, который станет знаменитым святым Домиником, поселился в Фанжо, в самом сердце страны, приняв на себя миссию вернуть ее к ортодоксальному учению. Потом в 1206 году произошло убийство Петра де Кастельно, папского легата, которое стало для папы Иннокентия III предлогом, чтобы провозгласить крестовый поход. Жребий был брошен. Симон де Монфор во главе королевских войск разорил страну и добился бесспорных успехов. Но если казалось, что Окситания потеряна для катаров, крепость Монсегюр не подверглась нападению, и в ней поселялось все больше верующих. Поражение при Мюре в 1213 году возвестило конец свободной Окситании и в то же время спокойной жизни катаров. Отныне, чтобы выжить, им надо было прятаться и избегать грозных агентов инквизиции, этой огромной машины для подавления умов и сжигания тел, предоставленной в распоряжение монахов святого Доминика под ответственность Святого Престола. Симон де Монфор умер в 1218 году, святой Доминик — в 1221 году, Раймунд VI Тулузский — в 1222 году. Сын последнего, Раймунд VII, в 1226 году был отлучен, потому что проявлял слишком большую терпимость в отношении катаров и выражал желание отвоевать все домены, которые начали прибирать к рукам северные крестоносцы. Но в 1229 году граф Тулузский был вынужден покориться, согласно договору в Mo между ним и Людовиком IX, на самом деле между ним и Бланкой Кастильской, в чьих руках находились бразды правления королевством до совершеннолетия сына.

Договор в Mo нанес катаризму очень жестокий удар; даже если Раймунд VII вел очевидную двойную игру, он вынужден был пожертвовать некоторыми слишком видными еретиками, чтобы спасти других. Катарам, которых в основном очень хорошо принимало даже католическое население, потому что они оказывали сопротивление французской оккупации, пришлось создать собственную организацию. В 1232 году по предложению диакона Гиллаберта из Кастра они созвали внушительный собор. В ходе этого собрания они официально попросили Рамона де Переллу, который не принадлежал к их числу, но покровительствовал им, согласиться на поселение в деревню всех катаров, которые захотят там укрыться, а также попросили усилить замок. Рамон де Перелла колебался: он знал, что, соглашаясь на просьбу катаров, он ставит себя вне закона и против него могут подняться Церковь и французский король. Но он понадеялся на положение пога Монсегюр, считавшегося неприступным. Наконец он согласился и велел укрепить крепость и гарнизон.

Надо сказать, у катаров были средства, чтобы внести свою лепту в эти приготовления к обороне. Они владели громадной казной, происхождение которой все еще остается несколько загадочным, и поместили ее в подземельях замка. Они щедро платили Перелле и вносили свой вклад в содержание гарнизона.

Монсегюр тогда стал настоящим светочем катаризма, «синагогой Сатаны», как писали некоторые хронисты той эпохи. Многочисленные паломники стекались сюда со всей Окситании, чтобы послушать проповеди «добрых людей». Удивительно, что сенешали короля не сделали ни одной попытки захватить Монсегюр до того, как его укрепления были усилены, и ничего всерьез не предпринимали также против паломников. Похоже, Бланка Кастильская по причинам, которые нам неизвестны, на практике щадила катаров, при этом громко провозглашая, что их необходимо уничтожить. Позиция регентши по отношению к Раймунду VII далеко не была ясной[?].

Однако Раймунд VII, находясь в неудобной позиции, должен был предоставлять свидетельства благонамеренности по отношению как к королевской власти, так и к папе. Конечно, он регулярно заявлял протесты против действий инквизиции в его доменах: он очень хорошо знал, что местные епископы и священники куда менее сурово, чем братья святого Доминика, борются с еретиками, и тем самым помогал последним. Впрочем, он добился временной приостановки действий инквизиции в своих владениях на четыре года, с 1237 по 1241 год, и это было относительным успехом. Но в качестве компенсации ему самому приходилось демонстрировать суровость по отношению к некоторым слишком видным «добрым людям»: так, он должен был забрать из Монсегюра альбигойского диакона Жоана Камбитора и еще трех еретиков и сжечь их на костре в Тулузе.

Именно тогда, в 1240 году, умер Гиллаберт из Кастра. Эта яркая фигура катаризма стала легендарной: рассказывали, что он давал consolamentum и проповедовал в нескольких сотнях населенных пунктов под носом у инквизиции, несомненно пользуясь защитой со стороны графа Тулузского. На смену Гиллаберту из Кастра, настоящему главе катарской религии, пришел Бертран из эн-Марти. А через год, чувствуя себя все более затравленным, Раймунд VII был вынужден пообещать королю Людовику IX разрушить замок Монсегюр. Он осадил замок, но, разумеется, это не повлекло никаких последствий: осада была чистой формальностью, да и крепость считалась неприступной.

Представление о том, как в то время мог выглядеть Монсегюр, можно составить на основе письменных документов, в частности рассказов хронистов, а прежде всего благодаря систематическому изучению территории в свете данных последних раскопок.

Сам по себе замок составляет лишь часть оборонительной системы: он имеет небольшую площадь по сравнению с погом в целом. Это только важная часть очень обширного комплекса, соответствующего скальному отрогу, стены которого по всему периметру более или менее отвесны. Если внимательно посмотреть на этот отрог с высоты стен, можно заметить, что освоено было все плато. Очевидно, что проще всего разглядеть военные сооружения. За пределами замка, самой возвышенной точки, можно увидеть укрепления на южном склоне, наиболее уязвимом из-за относительной простоты доступа, как можно проверить сегодня. Передовые укрепления есть и на северном склоне, где их едва можно различить, потому что сейчас они скрыты под растительностью. На востоке аванпост, позволяющий контролировать выход из ущелья Карруле, был усилен расположенным чуть северней наблюдательным постом на Рок-де-ла-Тур, дающим возможность контроля над входом в то же ущелье.