Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Петербургский рыцарь», Жаклин Монсиньи

 

Часть первая

ФЛОРИС И ЦАРЕВНА

1

Жорж-Альбер зевал, маркиз дремал, Адриан размышлял, а Флорис мечтал. Сильный толчок подбросил всех четырех обитателей кареты. Удар был силен.

— Будь прокляты эти польские дороги! — выругался Тротти.

— Мне кажется, господин маркиз, что мы сломали колесо в этой поганой луже, — заявил свалившийся с козел кучер.

С жалким видом он стоял перед дверцей кареты, застрявшей в колее, держа в руках сломанный кнут и перепачканную в грязи шляпу.

— О, какая лужа! Да это целое болото! Я переломал себе все кости. Ах! И потом, сколько раз тебе повторять, Клеман, не называй меня больше господин маркиз, и теперь я для тебя его светлость или господин чрезвычайный посол. Ты понял?

— Э! Еще бы, черт побери, господин посол, — покорно ответил Клеман.

— Да нет же, — заорал Тротти, — ты ничего не понял, повторяю: господин чрезвычайный посол. Ах, господа, скоро русские увидят, что такое настоящие французы.

Флорис почтительно внимал, как и подобает молодому атташе при посольстве, однако про себя думал, что время для урока хорошего тона выбрано весьма неудачно. Таково же было и мнение обезьянки — Жоржа-Альбера, — взбудораженной и от этого отчаянно чихавшей. Флорис спрыгнул на ступеньку кареты, самым жалким образом покоящейся на обочине дороги, посмотрел назад и увидел остановившую свое движение длинную вереницу посольских экипажей и фургонов. Сидящие в них секретари и прислуга, поеживаясь от ветра, друг за другом выбирались на грязную ухабистую дорогу.

Адриан направился к Флорису, но тут же наткнулся на Ли Кана и Федора, за которыми в отдалении следовал Грегуар; вся троица уже изрядно волновалась за своих «питомцев».

— С тобой все в порядке, Майский Цветок?

— Не ушиблись, барин? — в один голос спросили Ли Кан и Федор; оба говорили по-французски с акцентом, но каждый на свой лад. Маркиз, все еще цеплявшийся за мягкое сиденье кареты, возвел очи горе: своеобразные повадки и странные костюмы слуг братьев Вильнев-Карамей действовали ему на нервы. Прожив десять лет во Франции, Ли Кан Юн, наконец, согласился в особо торжественных случаях менять свой восточный наряд на платье, отдаленно напоминающее европейский костюм, но при этом он сохранил свою длинную китайскую косу, а в речи постоянно использовал цветистые обороты, свойственные языку «сыновей Поднебесной». Что же касается Федора Тартаковского, то он упорно продолжал носить одежду, принятую у казаков, и его свирепый вид, равно как и болтавшаяся на боку сабля, пугала добропорядочных людей, и без того находящихся под впечатлением иссеченного шрамами лица украинского великана с поблескивавшим на нем единственным глазом. Но и с этими двумя личностями посол готов был смириться: больше всего его раздражал Жорж-Альбер — маленькая обезьянка Флориса. Ее проказы постоянно доставляли массу хлопот, но Флорис, знавший ее с самого детства, привык обращаться с ней почти как с человеческим существом, что вполне устраивало и самого Жоржа-Альбера. Единственным человеком во всем посольстве, к которому посланник действительно относился с уважением, был почтенный интендант Грегуар, имевший благообразное лицо, окруженное ореолом великолепных седых волос. Если бы не он, Тротти был готов поверить, что его величество специально дал ему в сопровождающие шайку разбойников, чтобы провалить его миссию; однако инструкции Людовика XV были четки, и он со вздохом повторил их про себя:

«В качестве посланника вы, господин маркиз Тротти де Ла Шетарди, должны постараться заключить союзнический договор с регентшей Анной Российской[?]. На случай, если это не удастся, я посылаю вместе с вами господ Вильнев-Карамей, состоящих на моей «секретной» службе и официально входящих в состав посольства. Они говорят по-русски и на многих иных языках, но никто не должен об этом узнать. Именно они, в случае необходимости, подготовят государственный переворот, в результате которого на трон взойдет царевна Елизавета, дочь Петра Великого. И тогда мы без помех подпишем столь важный для нас договор».

Несмотря на холод, маркиз вытер пот со лба.

«Да, черт побери, яснее не скажешь!» Он уже сожалел, что согласился принять на себя эту миссию, хотя путешествие их началось всего два месяца назад. Европу проехали быстро и весело. Во всех городах женщины и дети бросали вдогонку карете цветы, мужчины снимали шляпы и долго размахивали ими, оглашая воздух радостными приветственными криками. В Дрездене, например, все просто обезумели от радости.

Маркиз снова высунулся в окно, чтобы посмотреть, подъехал ли Грегуар: интендант был на двадцать лет старше своих спутников и значительно уступал им в скорости. Приблизившись, достойный муж ободряюще улыбнулся Флорису и Адриану и с присущей ему вежливостью воскликнул:

— Надеюсь, ваша светлость господин чрезвычайный посол не пострадал от толчка кареты, а также смею думать, что господин граф и господин шевалье также чувствуют себя хорошо.

Маркиз де Ла Шетарди снисходительно улыбнулся Грегуару и, опершись на его плечо, стал спускаться из кареты, стараясь не запачкать сапог. Внезапно в голове каравана послышался крик:

— Смотрите, там впереди целое войско!

— Они движутся прямо на нас, с копьями наперевес.

— Это разбойники!

— Бандиты!

— Господи, это казаки!

— На помощь, казаки!

Среди посольской прислуги началась паника. Лакеи бросились к фургонам, а горничные, подобрав юбки, с визгом разбегались во все стороны. Повара и поварята быстро юркнули под телеги. Оба священника бухнулись на колени, взывая к помощи Неба, секретари попрятались под сиденья, а солдаты охраны, успевшие сбегать в ближайший лесок для удовлетворения определенных потребностей, подтягивая на ходу штаны, бегом возвращались обратно, чтобы получить надлежащие распоряжения маркиза. Флорис и Адриан вооружились пистолетами, посол обнажил свою придворную шпагу, а Жорж-Альбер радостно заскакал по подушкам. «Сейчас будет потасовка! Вот здорово повеселимся!» — казалось, говорил он.

Грегуар вздохнул:

— Как хорошо, как спокойно было в Версале! А теперь все начинается заново!

Ли Кан вытащил свой длинный острый кинжал; и только Федор даже не пошевелился. Его единственный глаз, прищурившись, презрительно разглядывал показавшихся на опушке леса всадников: их было не меньше двадцати. Наконец он пробасил:

— Эх, милые мои! Какие же это казаки? Они больше на амазонок похожи.

Флорис и Адриан внимательно вгляделись во всадников, галопом мчавшихся прямо на них. Это были настоящие великаны, с огромными усами и бритыми головами; они были одеты в костюмы польских солдат: длинные, до колен, линялые голубые и грязно-белые жупаны, застегнутые на все пуговицы от шеи до талии, и высокие сапоги. Усатые воины остановились прямо перед опрокинувшейся каретой, и дружно, но не без изящества, спрыгнули на землю, обдав всех стоящих рядом брызгами черной липкой грязи. Тот, чьи усы были длиннее, а платье менее грязно, что, видимо, являлось отличительным признаком его привилегированного положения, обратился к встревоженным французам на плохом, но все же их родном языке:

— Мой господин, великий князь воевода Ковенский, знает, что по земле польской и по воеводству Ковенскому едет великий князь посол Франции. Если его милость великий посол и прочие с ним благородные французы последуют за мной, капитаном Потоцким, великим благородным подданным воеводы, то великий посол и вместе с ним бедные французы, утомленные долгим путешествием, найдут в большом замке воеводы гостеприимство и прекрасные польские кровати для отдыха.

Закончив речь, усатый капитан, вполне довольный собой, подкрутил усы и поклонился, сначала маркизу, а затем Флорису и Адриану; те в свою очередь не менее галантно приветствовали его.

— Ах, господа, воскликнул маркиз, — что за приятный сюрприз! Конечно, мы с благодарностью принимаем приглашение воеводы Ковенского и готовы следовать за господином капитаном. А ты, Клеман, работай хоть всю ночь, если понадобится, зажги фонарь, но к завтрашнему дню колесо должно быть в полном порядке.

— Э, да, вот, сударь по… ну, это, светлость… не знаю уж, успею ли я, даже если мне станет помогать сама святая Евдокия, — мялся кучер, почесывая голову рукояткой своего кнута.

— Ваша светлость, дайте славному малому несколько дней на починку кареты, он догонит нас в России, — вступился за кучера Флорис, заслуживший благодарный взгляд увальня Клемана.

— О чем вы говорите, шевалье! — возмутился маркиз. — Вы что же, хотите, чтобы я бросил прекрасную карету с гербами его величества и въехал в Россию на простой колымаге? Нет, сударь, ни за что. Завтра мы уедем в нашей посольской карете. А ты, Клеман, — сменив гнев на милость, обратился маркиз к кучеру, — можешь взять себе в помощь столько людей, сколько тебе понадобится.

— Ох, вот это повезло так повезло! Это, я бы просто сказал, превосходно, господин посол, — пробурчал несчастный кучер, глядя, как затряслись по ухабам кареты, тронувшиеся вслед за польским капитаном.

Маркиз де Ла Шетарди, Флорис и Адриан втиснулись в фаэтон, где уже сидели Ли Кан и Грегуар, Федор занял место кучера, и они поехали.

— Ах, — вдохнул маркиз, когда на плечо ему без всяких церемоний уселся Жорж-Альбер, — кажется, пока придется забыть об этикете.

— Прошу господина чрезвычайного посла меня извинить, но если господину послу будет угодно передать мне Жоржа-Альбера, то он будет избавлен от утомительной для его светлости тяжести, — обратился к послу Грегуар.

— Благодарю вас, друг мой, благодарю, — обрадовался маркиз.

Флорис и Адриан переглянулись: оба с трудом сдерживались, чтобы не расхохотаться; Флорис подумал, что, в сущности, маркиз и Грегуар, несмотря на различие в происхождении, очень похожи и всегда прекрасно понимают друг друга. Надо ли говорить, что подобный вывод был комплиментом маркизу, ибо и Флорис, и Адриан искренне уважали Грегуара. Они проехали не меньше лье[?], когда усатый капитан, все время скакавший возле дверцы фаэтона, торжественно изрек:

— Вот, великий высочайший посол, замок господина воеводы Ковенского.

Флорис посмотрел по сторонам, но увидел всего лишь большой деревянный дом, окруженный несколькими хозяйственными постройками; весь этот незамысловатый архитектурный ансамбль не имел ничего общего с замком, скорее напоминая зажиточное крестьянское хозяйство.

— Похоже, что местные жители наделены излишне буйным воображением: говорили про замок, а привезли в конюшню, — сквозь зубы процедил маркиз.

Несмотря на тесноту, Ли Кан склонил голову и, широко, во весь рот, улыбаясь, сладко проворковал:

— Золотое Слово источает мудрость, но сейчас она подобна утренней росе.

Маркиз бросил мрачный взгляд на китайца и ледяным тоном обратился к сидевшему напротив Флорису:

— Надеюсь, сударь, что в дальнейшем мне не придется выслушивать столь изысканных комплиментов. Советую вам и вашим слугам помнить об этом.

При этих словах зеленые глаза Флориса ярко засверкали — верный признак того, что молодой человек пришел в ярость. Тряхнув темными кудрями, он соскочил с подножки только что остановившегося фаэтона.

Адриан с присущей ему выдержкой пытался сообразить, чем бы отвлечь внимание брата, ибо во взгляде его он ясно прочитал намерение проучить маркиза. Однако Флорис не оставил ему времени на размышления. Он громко и несколько наигранно расхохотался и с поклоном произнес:

— Великий высочайший посол, не соблаговолит ли Золотое Слово выйти из кареты и проследовать в замок великого князя воеводы?

Маркиз нахмурился и вновь пожалел, что дал согласие королю ехать в обществе этого нахального юнца, откровенно насмехавшегося над ним. Адриан вздрогнул. Флорис действительно зашел слишком далеко. Разумеется, маркиз был человеком чести, но прежде всего он был дипломатом, и не мог позволить себе шутить с этикетом, коим обязан был руководствоваться в своем поведении.

— Господин маркиз, — начал Адриан, — мой брат хотел сказать, что в каждой стране есть свой язык, свои привычки и свои…

Адриан не смог продолжать: звучный голос с приятным мелодичным акцентом заглушил его.

— Ах! Вашшша светлость, благоррродный князь посол, какая честь для моего замка, моих владений, моего воеводства Ковенского принимать высочайшего посланца его величества короля Людовика XV.

Маркиз Жоашен Тротти де Ла Шетарди величественно спустился с подножки фаэтона и, проходя мимо Адриана и Флориса, прошептал, не меняя выражения лица:

— Хотел сказать… гм… Золотое Слово, гм! Что ж, сейчас твоя взяла, Флорис. Черт побери, ну и семейка! — а затем громко произнес: — Господин воевода, мы благодарим вас за ваше великодушнейшее гостеприимство в вашем великолепном замке.

Ковенский воевода был необычайно любезный тучный мужчина со смешливыми светло-голубыми глазами на круглом добродушном лице. Как и его солдаты, он был одет в длиннополое польское платье. Череп его был выбрит не полностью: на макушке сохранилась длинная прядь волос, взбитая и уложенная наподобие маленького шиньона. Флориса забавляла разница в их костюмах: французы были в дорожных сапогах, при шпагах, в панталонах с клапанами «а ля Бавария» по последней парижской моде, в не менее модных длинных плащах, застегнутых на пуговицы сверху донизу, и в касторовых треуголках, надетых на маленькие походные парики; последнее относилось прежде всего к маркизу, носившему парик «с кошельком»; Адриан и Флорис довольствовались тем, что завязывали лентой свои собственные волосы.

— Позвольте мне, господин воевода, представить вам моих секретарей, — продолжал маркиз, — господина графа Адриана де Карамей и господина шевалье Флориса де Карамей.

Это имя, прозвучавшее в устах маркиза, произвело на Флориса странное впечатление. Ему показалось, что речь шла вовсе не о нем, а о каком-то неизвестном ему человеке; Он забыл, что они сами решили отказаться от фамилии Вильнев, которая наверняка еще осталась в памяти некоторых русских, и сохранить только Карамей.

Гнев Флориса против посла растаял, словно снег под лучами солнца; две очаровательные польские девушки немного застенчиво смотрели на них. Их сопровождала дородная матрона с поистине выдающейся грудью; вокруг нее жались, висели на юбках, цеплялись за корсаж и сидели на руках еще шесть или семь маленьких девочек. Флорису никак не удавалось их сосчитать, так как они ни на минуту не прекращали пищать и копошиться.

Дамы, в отличие от воеводы, были одеты по французской моде — платья с широкими юбками на каркасе.

— А вот и мои балтийские жемчужинки! — представил девушек воевода. — Генриетта и Филиппа, мои старшие дочери от первого брака, да упокой Господь душу моей первой супруги, и семь крохотных сокровищ; чтобы не усложнять себе жизнь, мы с моей теперешней супругой, великой княгиней Ковенской, всех их зовем Мариями; господа, представляю вам мою супругу.

«Госпожа воеводиха» склонилась в глубоком поклоне, и Флорис непочтительно подумал, что воеводе следовало бы представить свою пышнотелую супругу как «большую княгиню» — так было бы точнее.

Могучая полька выпрямилась и громко произнесла на своем родном языке:

— Послушай, старый хрыч, пока ты здесь мелешь языком, я пойду займусь размещением всех этих французов. Эй, капитан Потоцкий, где тебя носит? Быстро сюда, слушай мои приказания.

Флорис и Адриан все поняли и едва не расхохотались. Супруга воеводы хлопнула в ладоши, и воцарилась тишина: шум, в котором смешались скрип колес подъезжавших повозок французского посольства, зычные приветствия воеводы, удивленные возгласы французов, смех служанок, крик солдат и лакеев, ржание лошадей, визг поросят и прочей метавшейся под ногами живности, мгновенно стих.

Усачи-поляки вместе со своими соотечественницами — служанками в доме воеводы, принялись размещать посольство. Через несколько часов в Ковенском воеводстве вновь воцарилось спокойствие и безмятежность — каждый нашел себе место для отдыха. Одни разместились над конюшнями, другие — в амбарах, третьи — на сеновале, а посол и его приближенные — в самом «замке» воеводы. Флорис и Адриан попали в число этих счастливчиков, но так как места в доме было не столь уж много, то дородная жена воеводы без рассуждений поместила маркиза и обоих молодых людей в одной комнате. Уходя, она сказала:

— Надеюсь, вам здесь будет удобно, кровать превосходна. Ах, чуть не забыла! Господин посол, ужин подадут через полчаса.

Едва за хозяйкой дома закрылась дверь, как Тротти тут же дал выход своему дурному настроению:

— Итак, господа, нам, кажется, весело? Уж не эта ли колченогая кровать шириной в один метр приводит вас в столь веселое настроение? А может, вам нравится эта дюжина подушек?

— Зато всем достанется по четыре, — шутливо заметил Адриан.

— Куда нас занесло, — возмущался Тротти, не оценивший глубокомысленного замечания молодого человека, — где мы, черт побери, на скотном дворе или в гарнизоне, в жилище простолюдина или дворянина, в гостях у князя или у нищего? Где большой замок и прекрасные польские кровати, обещанные этим капитаном?

Флорис и Адриан выразительно переглянулись за спиной маркиза; последний явно нервничал больше, чем следовало.

— Полагаю, господин маркиз, что мы просто-напросто находимся в Польше, — холодно ответил Адриан; стенания Тротти начинали его раздражать.

— Подумать только, грелка еле теплится, стол шатается, ночного горшка и в помине нет, да еще нас всех троих засовывают в одну постель, — не слушая его, продолжал маркиз.

— Простите, господин посол, четверых, — уточнил Флорис.

— Что вы сказали, сударь?

— Вы забыли о Жорже-Альбере, ваша светлость: мы с ним неразлучны.

Казалось, вот-вот разразится гроза. Маркиз подошел к Флорису, медленно обошел его и встал прямо напротив, долго и внимательно разглядывая его вспыльчивое и волевое лицо, блестящие зеленые глаза и черные кудри. Тот же маневр он проделал и вокруг Адриана: не менее внимательно оглядел этого высокого рыжего молодого человека, совершенно не похожего на своего брата. Адриан был всегда невозмутим, быстр в решениях и исполнен утонченного очарования, делавшего его столь же желанным, как и Флориса.

— Если у меня когда-нибудь будут сыновья, — пробурчал себе под нос маркиз, — я бы хотел, чтобы они были похожи на вас. Ах, черт побери, — внезапно воскликнул он, — довольно лицемерить: ваша светлость здесь, господин посол там! Все с вами ясно, юные шалопаи! Вы прекрасно выдержали первое испытание. Король предупреждал меня, но я привык доверять только собственным глазам. Итак, довольно, покончим с дурацкой лестью! Решительно, вы мне нравитесь, господа де Вильнев-Карамей. Отныне, когда мы остаемся наедине, называйте меня просто Тротти, и, несмотря на мой гнусный характер, считайте меня своим другом.

Флорис и Адриан с восхищением смотрели на маркиза. Действительно, они были так молоды, а маркиз оказался гораздо умнее их. Флорис решил, что после короля, Адриана, Ли Кана, Федора, Грегуара, Жоржа-Альбера, а, главное, их маленькой сестренки Батистины, оставленной ими во Франции, маркиз был тем существом, которое он любил более всех и за которого он охотно отдал бы свою жизнь. Впрочем, Флорис вечно был готов отдать за кого-нибудь свою жизнь, а Адриану приходилось отговаривать его от этого.

— А теперь, — произнес маркиз, доверительно беря молодых людей под руки, — довольно разговоров, идемте ужинать, ибо, клянусь смертью Христовой, я просто умираю с голоду.

— Мы тоже, Тротти, — хором ответили Флорис и Адриан и тут же весело рассмеялись.

2

— Возьмите, пожалуйста, еще немного бурачков, господин шевалье де Карамей, — смущаясь, проговорила Филиппа, скромно потупив свои серые глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами.

— Охотно, воеводинка Филиппа, — ответил Флорис; он слышал, как солдаты называли девушку этим именем.

«Она просто восхитительна, — подумал он, — особенно когда смотрит на меня, и совершенно неотразима, когда принимается говорить. У нее такой милый акцент».