Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Мистика
Показать все книги автора:
 

«Дымный призрак», Фриц Лейбер

Мисс Миллик подивилась тому, что могло случиться с мистером Рэном. Диктуя, он то и дело отпускал весьма странные замечания. Так, утром он быстро повернулся к ней и спросил:

— Мисс Миллик, вы когда-нибудь видели призраков?

На что она, нервно хихикнув, ответила:

— Когда я была маленькой, то ничуть не сомневалась, что в шкафу в моей спальне живет существо в белых одеждах, которое стонет по ночам. Разумеется, это была лишь детская выдумка. Я была ужасной трусихой.

А он сказал буквально следующее:

— Я имел в виду иных призраков, призраков из современного нам мира — тех, у кого лица запачканы сажей, а сердца стучат подобно паровым молотам, тех, которые обитают на угольных складах и бродят ночами по опустевшим конторам. Одним словом, настоящих призраков, а никак не книжных.

И она не нашлась с ответом.

Раньше он таким не был. Может, он шутит — нет, не похоже. Неужели, подумалось мисс Миллик, он добивается ее внимания? Она знала, что мистер Рэн женат и что у него маленький ребенок, но ведь мечты — личное дело каждого, тем более что они помогали девушке отвлечься. И тут мистер Рэн задал очередной неожиданный вопрос.

— Мисс Миллик, вы не задумывались над тем, как должен выглядеть современный призрак? Попробуйте представить. Лицо с нечеткими, расплывчатыми чертами, в выражении которого смешались воедино голод и затравленность безработного, нервическое беспокойство человека, не имеющего в жизни цели, судорожное напряжение задерганного столичного труженика, опасливый гнев забастовщика, жесткий оппортунизм штрейкбрехера, агрессивное убожество нищего, тщательно скрываемый страх обывателя и несчетное множество других эмоций. И все они находят друг на друга, образуя нечто вроде набора полупрозрачных масок.

Мисс Миллик вздрогнула.

— Ужасно, — проговорила она. — Кошмарное, должно быть, зрелище.

Она испытующе поглядела на шефа. Не сходит ли он с ума? Ей вспомнилось, что она что-то такое слышала об отклонениях в поведении мистера Рэна, когда тот был еще ребенком, но забыла, что именно. О, были бы у нее силы, она посмеялась бы над его словами или просто осведомилась, что произошло. А так — обхватив поудобнее пальцами зажатые в левой руке карандаши, девушка принялась механически обводить стенографические закорючки в своем блокноте.

— Да, мисс Миллик, именно так должен выглядеть наш призрак или, выражаясь иначе, витализированная проекция, — продолжал мистер Рэн, скупо улыбаясь. — Будучи порождением реального мира, он неминуемо вберет в себя всю его мерзость и порочность, все его сложности и нерешенные проблемы. И он будет грязным, грязным с ног до головы. Мне кажется, в нем не найти белизны или прозрачности; он не любит кладбищ и не стонет. Он лишь бормочет нечто неразборчивое и хватает вас за рукав, точно больная и раздражительная обезьяна. Что ему нужно от человека, мисс Миллик? Жертвы? Поклонения? Или просто страха? И как вы избавитесь от его приставаний?

Мисс Миллик нервически хихикнула. Мистер Рэн стоял у пыльного окна, и она не могла разобраться в выражении его пухлощекого лица — обычного лица нормального тридцатилетнего мужчины. Он внимательно разглядывал нависший над городом смог, основным источником которого служили железнодорожные мастерские и металлургические заводы. Когда он заговорил снова, голос его был еле слышен.

— Разумеется, будучи нематериальным, он бессилен причинить вам физический вред. Поначалу бессилен. Нужно обладать особой чувствительностью, чтобы увидеть его или хотя бы осознать его присутствие. Однако со временем он начнет вмешиваться в ваши дела, заставит вас сделать то и не даст сделать этого. Являясь проекцией сознания, он тем не менее постепенно обретет реальность. Он даже может подчинить себе какой-нибудь к тому предрасположенный человеческий мозг. И тогда он окажется в состоянии вредить кому и как угодно.

Мисс Миллик поежилась и принялась просматривать записи, следуя совету, вычитанному ею в одной книге: если в разговоре возникла пауза, займитесь своим делом. В комнате царил полумрак, и девушке подумалось, что хорошо бы мистер Рэн попросил ее включить свет. Кожа у нее зудела и чесалась, словно к ней пристала сажа.

— Наш мир прогнил, мисс Миллик, — заметил мистер Рэн от окна. — И потому суеверия развиваются в нем с новой силой. Призраки, или кто они там, выходят на сцену, обещая эпоху страха. Однако людей им не переплюнуть.

— Но, — диафрагма мисс Миллик конвульсивно сжалась, вынудив девушку бессмысленно хихикнуть, — но ведь призраков не бывает!

Мистер Рэн отвернулся от окна.

— Разумеется, их не бывает, мисс Миллик, — произнес он громко и наставительно, как будто это она завела разговор о призраках. — Их существование опровергнуто наукой, психиатрией и здравым смыслом.

Она наклонила голову и скорее всего покраснела бы, если бы не была так растеряна. Мышцы ее ног распрямились, и она встала, хотя вовсе не собиралась этого делать.

Девушка провела ладонью по краю письменного стола.

— Ой, мистер Рэн, смотрите, что я нашла. — Она показала ему большое пятно на столешнице. В голосе ее слышалось шутливое неодобрение. — Неудивительно, что бумага всегда грязная. Вам надо поговорить с уборщицами. Они убирают у вас кое-как.

Она ждала ответной шутки. Но шеф отступил на шаг, и лицо его затвердело.

— Вернемся к вопросу о почтовых привилегиях второго уровня, — бросил он и возобновил диктовку.

Когда секретарша ушла, он вскочил, потер пальцем пятно на столешнице, посмотрел на черный след на коже и озабоченно нахмурился. Выдвинув ящик, он извлек оттуда тряпку, торопливо вытер стол, скомкал тряпку и швырнул обратно. Кстати сказать, в ящике уже валялись три или четыре измазанных сажей тряпки. Затем он подошел к окну и стал вглядываться в надвигающиеся сумерки, задерживая взгляд на дымовых трубах и цистернах для воды.

— Типичный невроз, да еще с галлюцинациями, — бормотал он себе под нос; его усталый, выхолощенный голос заставил бы мисс Миллик вздрогнуть. — Все то же проклятое душевное расстройство, только в новой форме. Иного объяснения и быть не может. Но до чего же реально! Даже сажа как настоящая. Нет, надо показаться психиатру. Вряд ли я сегодня смогу войти в фуникулер…

Его голос оборвался. Он потер глаза, и на него нахлынули воспоминания.

Все началось как раз с фуникулера. Он привык к тому, что, когда до отказа набитый вагончик делает поворот, взору открывается мир крыш — тусклый и печальный мирок толя, просмоленного галечника и задымленного кирпича. Проржавевшие оловянные трубы со странными, конической формы шляпками напоминали заброшенные посты подслушивания. В целом эти крыши ничем не отличались от десяти тысяч других однообразных городских крыш. Однако он всегда видел их в подступающих сумерках: то ли в призрачном полумраке, то ли обагренными грязно-алыми отблесками заката, то ли наполовину скрытыми за пеленой дождя, то ли испещренными черноватым снегом. Они представлялись ему необычно унылыми, едва ли не прекрасными в своем уродстве, но отнюдь не живописными, кошмарными и вместе с тем наводящими на мысли о высоком. И подсознательно они начали символизировать для Кейтсби Рэна известные стороны того века страхов и несбывшихся надежд, в котором ему привелось жить, безумного века ненависти, тяжелой промышленности и мировых войн. Ежедневный осмотр крыш стал неотъемлемой частью его жизни. Разглядывал он их лишь под вечер, ибо утром, по дороге на работу, обычно садился на другую сторону и тут же с головой погружался в чтение газеты.

Как-то вечером — дело было поздней осенью — он заметил на третьей от эстакады крыше черный бесформенный мешок. Не то чтобы он задумался над этим; факт просто отложился в его памяти. На следующий день он обнаружил, что допустил неточность: мешок лежал на крыше ближе к эстакаде, чем ему показалось накануне. Внешний вид мешка, его цвет и грязные пятна вокруг говорили о том, что, как ни странно, он набит угольной пылью. Правда, его прижало ветром к ржавому вентилятору; значит, внутри не угольная пыль, а что-то еще — быть может, палые листья. Кейтсби слегка удивился, осознав, что ожидает следующего взгляда на таинственный мешок с некоторой тревогой. Мешок внушал ему подозрения, особенно когда он вспоминал выпуклость с одного его бока, которая создавала впечатление, будто из-за вентилятора выглядывает неправильной формы голова. Опасения Рэна оказались не напрасными: на третий вечер мешок переместился на ближайшую к эстакаде крышу. Он лежал на дальней ее стороне, словно только что перевалился через низкий кирпичный парапет.

Потом он исчез. Кейтсби встревожило испытанное им чувство облегчения, ибо дело представлялось слишком незначительным, чтобы хоть сколько-нибудь из-за него переживать. Подумаешь, эка невидаль причуды воображения! Ну, привиделось ему, что какой-то предмет подползает по крышам к эстакаде, ну и что? Обычные шуточки воображения. Так думал Кейтсби, стараясь не вспоминать о том, что его воображение никак нельзя назвать обычным. Всю дорогу от станции до дома он размышлял о том, куда мог подеваться мешок. Ему лишь показалось или на самом деле к ближнему, обнесенному парапетом краю крыши тянулся едва заметный грязный след? На мгновение перед мысленным взором Рэна возникла малоприятная картина: черное горбатое существо, притаившееся в засаде за парапетом. Он поспешно выбросил эти мысли из головы.

Следующим вечером, почувствовав, как вагончик притормаживает перед поворотом, он было решил не смотреть на крыши, но возмутился собственному малодушию и кинул быстрый взгляд за окно. Когда он повернулся обратно, лицо его было белее мела. Времени вглядеться как следует не хватило, и потому он не был уверен, действительно ли заметил очертания головы над парапетом. Ерунда, сказал он себе. Даже если там и вправду что-то было, этому наверняка существует разумное объяснение, и нет никакой необходимости рассуждать о галлюцинациях или о сверхъестественном. Завтра он постарается присмотреться повнимательнее, и все, без сомнения, выяснится. Если понадобится, он сам заберется на ту крышу — хотя он не имел представления, где ее искать, и вовсе не желал потворствовать глупым страхам.

Шагая от станции к дому, он всю дорогу нервничал. Ночью ему снились кошмары; мысль о таинственном мешке не исчезла и с пробуждением и продолжала преследовать его целый день. Именно тогда он начал отпускать якобы шутливые замечания относительно природы сверхъестественных сил, которые так ошеломили мисс Миллик. Еще в тот день он понял, что терпеть не может грязи и сажи. Чего бы он ни касался, все представлялось ему донельзя грязным; он обнаружил вдруг, что протирает свой письменный стол с настойчивостью старой дамы, которая преисполнена страха перед микробами. Ему подумалось, что дело не в том, что его кабинет внезапно превратился в свинарник; нет, грязь всегда была тут, просто раньше он не обращал на нее внимания. Однако нервозность его все возрастала. Задолго до того, как вагончик приблизился к повороту, он стал всматриваться в полумрак, твердо решив не упустить ни единой детали.

Должно быть, он вскрикнул — сидевший рядом мужчина с любопытством поглядел на него, а женщина впереди обернулась и окинула суровым взглядом. Сознавая, что бледен как смерть, и не в силах унять дрожь, он вызывающе посмотрел на них, стараясь обрести вновь начисто утерянное чувство безопасности. Они были ничем не примечательными людьми, обычными попутчиками с безликими физиономиями. Но что произойдет, если он поделится с кем-нибудь из них увиденным? Одутловатое, перекошенное тряпичное лицо, покрытое слоем угольной пыли, вялые движения пухлой руки, которые явно имели целью привлечь его внимание, которые словно напоминали ему о будущей встрече… Рэн невольно покрепче зажмурил глаза. Мысленно он уже перенесся в завтрашний вечер. Он вообразил себе, как движется по эстакаде вагончик, освещенный изнутри и битком набитый пассажирами, как с крыши здания прыгает к нему призрачное чудище, как прижимается к окошку, оставляя на нем пятна мокрой угольной пыли, ужасное лицо, как скребут по стеклу огромные когти…

Кое-как Рэну удалось отвертеться от встревоженных расспросов жены. Утром он переборол себя и записался на вечер на прием к психиатру, которого рекомендовал ему один из друзей. Принять это решение было нелегко, ибо Кейтсби питал вполне обоснованное отвращение ко всякого рода психическим отклонениям, тем более что посещение психиатра напоминало об эпизоде в прошлом, который он предпочитал не обсуждать даже с женой. Однако решившись на подобный шаг, Рэн почувствовал облегчение. Психиатр, сказал он себе, наверняка мне поможет. Он словно наяву услышал слова врача: «Ничего особенного, всего лишь нервное расстройство. Но на всякий случай обратитесь к окулисту — вот вам его адрес; а еще я выпишу вам таблетки, которые следует принимать по две штуки каждые четыре часа, запивая водой». Кейтсби немного успокоился, и предстоящая беседа с психиатром почти перестала его пугать.

Но с наступлением дымных сумерек нервозность возвратилась к нему, и он изводил мисс Миллик загадочными фразами до тех пор, пока не сообразил, что наводит страх только на самого себя.

Настороженно поглядывая на массивные и мрачные силуэты административных зданий в центральной части города, он подумал, что надо бы держать воображение в узде. Весь день напролет он занимался тем, что создавал неосредневековую космологию суеверий! Нет, так не годится. Внезапно он понял, что простоял у окна гораздо дольше, чем ему казалось: стеклянная дверь в его кабинет была темной и из-за нее не доносилось ни звука. Должно быть, мисс Миллик и все остальные давно разошлись по домам.

И тут выяснилось, что Рэну не нужно этим вечером опасаться поворота эстакады. Открытие ужаснуло его, ибо сопровождалось кошмарным зрелищем: на крыше дома напротив, четырьмя этажами ниже его окна, он увидел то самое существо. Оно проползло по галечнику и, мельком поглядев на Кейтсби, растворилось в темноте.

Торопливо собравшись, он направился к лифту, изо всех сил пытаясь не поддаться панике и не побежать. Галлюцинации и психоз средней тяжести начали представляться ему не таким уж страшным диагнозом. Психиатр оставался его последней надеждой.

— Значит, вам кажется, что вы становитесь все более нервным и… как вы изволили выразиться… психованным, — заключил доктор Триввик. На его губах играла самодовольная улыбка. — Заметили ли вы какие-либо симптомы? Головные и прочие боли? Расстройство желудка?

Кейтсби покачал головой и провел языком по губам.

— Сильнее всего я нервничаю, когда еду на фуникулере, — пробормотал он.

— Понятно. Это мы еще обсудим. Но сначала расскажите мне, что такое произошло с вами в детстве. Вы упомянули, что, быть может, именно там кроются истоки вашего невроза. Как вам известно, ранние годы жизни являются критическими для формирования манеры поведения индивида.

Кейтсби внимательно изучал желтые отражения ламп на темной полированной поверхности стола. Левая его рука машинально поглаживала густой ворс обивки на ручке кресла. После недолгой паузы он поднял голову и взглянул в карие глаза-щелочки Триввика.

— Пожалуй, с трех до девяти лет, — заговорил он, тщательно подбирая слова, — я был, если здесь можно употребить это слово, экстрасенсом.

Выражение лица доктора не изменилось.

— Да? — спросил он вежливо.

— Иными словами, мне приписывали способность видеть сквозь стены, читать письма, не распечатывая конвертов, и книги, не раскрывая их, фехтовать и играть в пинг-понг с завязанными глазами, находить потерянные вещи и читать мысли, — произнес Кейтсби на одном дыхании.

— Вы в самом деле могли все это? — совершенно безразлично справился доктор.

— Не знаю. Вряд ли, — отозвался Кейтсби; давние воспоминания придали живости его голосу. — Многое подзабылось. По-моему, что-то я и вправду мог, но они вечно подзуживали меня. Моя мать, она… ну, интересовалась что ли психическими феноменами. Меня, так сказать, выставляли напоказ. Вроде бы я видел то, что недоступно было никому другому; под моим взглядом самые непроницаемые предметы словно становились прозрачными. Но я был совсем маленьким и потому не в состоянии был оценить свои способности с точки зрения науки.

Рэну вспомнились темные комнаты, серьезные и любопытные лица взрослых. Он сидит в одиночестве на деревянном стуле с прямой спинкой, который установлен на небольшом возвышении. Его глаза завязаны черным шелковым платком. Настойчивые, настырные вопросы матери. Шепот, судорожные вздохи изумления. Его ненависть к происходящему, разбавленная стремлением скорее стать взрослым. Затем — ученые из университета, эксперименты, контрольный экзамен… Воспоминания захватили Рэна, и на мгновение он забыл причину, по которой делится ими с посторонним человеком.

— Если я понял, ваша мать пыталась использовать вас в качестве медиума для общения с… э-э… иными мирами?

— Да, пыталась, но у нее ничего не вышло. В общении с мертвецами от меня не было никакого проку. Все, что я мог — вернее, все, что мне казалось, что я мог, — это видеть реально существующие трехмерные предметы в ином, чем другие люди, ракурсе. Я видел то, что другим мешали увидеть расстояние, темнота или препятствия. Мать постоянно разочаровывалась во мне.

Он вновь услышал ее ласковый, убеждающий голос: «Попробуй еще разок, милый. Кэти была твоей тетушкой. Она любила тебя. Попробуй услышать, что она говорит…». А он отвечал: «Я вижу женщину в голубом платье. Она стоит с другой стороны дома, где живет Дик». Мать продолжала уговаривать: «Конечно, милый, конечно. Но это не Кэти. Кэти теперь дух. Попробуй снова. Ну, еще разок, для мамы».

Голос доктора вернул его в ярко освещенный кабинет.

— Вы говорили о научной точке зрения, мистер Рэн. Пытался ли кто-нибудь исследовать ваши способности?

Кейтсби оживленно закивал головой.

— Да. Когда мне исполнилось восемь лет, мною заинтересовались двое молодых психологов из университета. Поначалу они отнеслись ко мне с недоверием, и, помню, я вознамерился доказать им, что они ошибаются. Даже теперь я отчетливо припоминаю, как исчезли из их голосов нотки вежливого высокомерия и сарказма. Наверно, они заподозрили обман и потому добились у моей матери позволения проверить мои способности в заданных условиях. Они подвергли меня множеству тестов, которые произвели на меня большое впечатление, особенно на фоне кустарных спиритических сеансов матушки. В итоге выяснилось, что я — ясновидящий; по крайней мере таково было их заключение. Они ставили на мне эксперимент за экспериментом и собирались продемонстрировать мои способности экстрасенса на собрании психологического факультета. Тогда-то впервые в жизни я забеспокоился, а получится ли у меня. Не знаю, быть может, они слишком многого от меня требовали, но, как бы то ни было, когда пришла пора экзамена, у меня ничего не получилось. Все вдруг утратило прежнюю прозрачность. В отчаянии я начал придумывать и лгать и, в конце концов, с треском провалился. Экспериментаторам моим тоже, надо полагать, здорово досталось.

Ему вновь послышался резкий голос бородатого мужчины — одного из присутствовавших на собрании: «Вас провели, Флаксмен. Вас одурачил ребенок. Меня очень беспокоит то, что вы вели себя как самые обыкновенные шарлатаны. Господа, я настоятельно прошу вас забыть об этом огорчительном эпизоде. О нем никто не должен узнать». Вспомнив испытанное им чувство вины, Рэн моргнул. Однако в то же время он ощутил прилив бодрости и неожиданную легкость на душе. Высвобождение долго подавлявшихся воспоминаний изменило его восприятие. Происшествие на эстакаде фуникулера начало обретать свою, судя по всему, истинную природу, превращаясь постепенно в причудливые галлюцинации, вызванные нервной усталостью и чрезмерной внушаемостью рассудка. Врач, подумалось Рэну, без сомнения, разберется в запутанных подсознательных причинах, каковы бы они ни были. Он быстро покончит с болезнью Кейтсби, как покончил с его детскими переживаниями, которые теперь представлялись довольно нелепыми.

— С того дня, — продолжал рассказ Рэн, — я бросил демонстрировать якобы имеющиеся у меня способности. Матушка попыталась было возбудить против университета дело. Со мной случился нервный срыв, затем мои родители развелись, и по решению суда я остался с отцом. Он делал все, чтобы я забыл о той поре. Мы много путешествовали, занимались физкультурой и общались с нормальными, душевно здоровыми людьми. Со временем я поступил в бизнес-колледж, окончил его и работаю в рекламном агентстве. Однако, — Кейтсби помолчал, — когда появились все эти симптомы, я призадумался, нет ли здесь связи. Вопрос не в том, был ли я в самом деле ясновидящим. Скорее всего я подсознательно усвоил наставления матушки — да так хорошо, что сумел обмануть даже тех молодых психологов. Но не кажется ли вам, что мое нынешнее состояние может отчасти объясняться треволнениями детства?

Несколько секунд доктор молча разглядывал Рэна с профессиональной гримасой легкого недовольства.

— А нет ли между вашими тогдашними и нынешними переживаниями более… э… тесной связи? Не. обнаружили ли вы, что снова начали… э… видеть? — спросил он.

Кейтсби сглотнул. Он ощущал нарастающее желание выговориться, но начать было трудно; к тому же его смутила проницательность доктора. Он заставил себя собраться с мыслями. Виденное на крыше существо замаячило перед его мысленным взором с пугающей реальностью. Но слова не шли на язык.

Вдруг он заметил, что врач глядит куда-то ему за плечо. С лица Триввика исчезла всякая краска, а глаза-щелочки широко раскрылись. Доктор вскочил, подбежал к окну, распахнул его и высунулся наружу.

Кейтсби поднялся. Доктор захлопнул окно и проговорил, слегка задыхаясь: