Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Полицейский детектив
Показать все книги автора: ,
 

«Убийство к ужину», Фолькер Клюпфель и др.

Черт бы всех побрал!

Клуфтингер не выругался вслух, он приберег это для внутреннего употребления. Его жена терпеть не могла его чертыханий, и все, чего он добился бы своей несдержанностью, — очередной лекции на тему: «Комиссар должен в своих выражениях быть выше вверенных ему подчиненных». Нет уж, как-нибудь обойдется, особенно теперь, когда его настроение и так ниже среднего. Но чего он совсем уж не выносил, так это любой попытки помешать ему наслаждаться едой. Особенно в понедельник. В его понедельник. Один день в неделю, когда он вкушал швабские клецки с сыром. Клецки были лучшим, да нет, единственным, что скрашивало понедельники, ибо по вечерам приходилось еще и барабанить на репетициях оркестра, которые отравляли ему жизнь и торчали в печенках.

— Подойдешь наконец? — крикнула жена с кухни, когда телефон прозвонил в третий раз.

Сегодня она с ним не ужинала, отговорилась разгрузочным днем. На самом деле — и это не секрет, — пока готовила для него, всегда по чуть-чуть «поклевывала» из холодильника. Да пусть себе. Сам-то он каждый раз по понедельникам (и не только) оттягивался по полной, хоть и понимал: такая жирная пища на пользу не идет. К ночи ему точно будет обеспечена изжога, жаренный на жире лук уж об этом позаботится — много-много румяного поджаристого лука. И все равно он обожал эту еду. Особенно лук. Была бы его воля, он вообще поменял бы соотношение клецек и лука, и блюдо называлось бы не клецки с луком, а лук с клецками. Лука как-то всегда оказывалось маловато.

То, что жена каждый понедельник безропотно возилась для него со швабскими клецками, хотя и неизменно ворчала, что кухня при этом превращается в натуральный свинарник, являлось следствием их давнего договора. И все годы — сколько же это? да добрых лет пятнадцать! — она добросовестно исполняла свою часть сделки. Разве что — ничего не поделаешь! — выпало два понедельника: день похорон ее матери и еще школьный выпускной сына…

Но угрызения совести по такому поводу его не мучили, в конце концов, за это сам он по понедельникам безропотно тащился на репетиции. Впрочем, прежде чем согласиться, он долго держался, как бы его ни увещевали и ни умасливали. Мол, ни у кого нет такого чувства ритма, чтобы освоить большой барабан, и никто якобы, кроме него, не обладает такой импозантностью, чтобы носить столь внушительный инструмент… «И нет такого дурака, чтобы играть на нем, — подумал он тогда, — могли бы честно признаться».

Жена тоже постоянно уламывала его. Почему — ясно как божий день: хотела, чтобы он, а через него и она имели вес в деревенской общине. «Ну пожалуйста, просто попробуй разок, — ныла она, — увидишь, тебе самому понравится. А раз уж ты им так нужен и без тебя никак…» И однажды он легкомысленно сказал «ладно». Рано или поздно он всегда говорил «ладно». Жена это знала.

Телефон зазвонил снова. Кряхтя и отдуваясь, он поднялся и пошел в прихожую. Штаны от национального костюма стесняли в шаге. Ох уж эти кожаные штаны! Кто только придумал такую пакость! Но ничего не поделаешь. Сегодня генеральная репетиция, и, значит, надо быть при полном параде. Его тяготили и тесные штаны по колено с колючими шерстяными чулками, и рубаха со стоячим воротничком, который вечно сдавливал шею, отчего лицо становилось сливовым, и кирпично-красная жилетка. Хорошо, хоть узкую куртку сегодня не пришлось надевать — у всего оркестра они в чистке.

Отзвенел пятый звонок.

— Клуфтингер! — рявкнул он в трубку.

Он полагал, это подружка жены, а кто же еще в такое время? Однако звонок оказался служебным, что удивило его. Вызов из дежурной части. Клуфтингер насторожился, предчувствуя неприятности. Раньше, когда он был молодым полицейским, его частенько поднимали по ночам, но и тогда нечто из ряда вон выходящее случалось редко. Теперь, по своему опыту, он мог сказать, в какие дни недели уровень преступности стремится к нулю, а когда подскакивает. Например, по понедельникам отдыхали, похоже, не только пасторы и парикмахеры, но и нарушители закона. Голос молодой сотрудницы на том конце провода звучал серьезно и отчетливо: «…убийство… эксперты-криминалисты уже выехали… место преступления… прокуратура…» Когда Клуфтингеру удалось-таки переключить внимание с громыхания кастрюлек в кухне на разговор, суть он уже упустил. Девушка в трубке стрекотала чересчур быстро. Она явно была родом из северных земель Германии.

Он попросил ее повторить сообщение и на сей раз разобрал адрес, по которому следовало прибыть. Услышал и ушам своим не поверил: Альтусрид — место его собственного проживания.

— Черт… — остаток ругательства застрял у него в горле.

Вот, к любимому блюду даже не притронулся, и на тебе. Мертвец к ужину. Веселенькое дельце! Времени уже не оставалось. Тут либо по-быстрому переодеться, либо проглотить парочку клецек.

Клуфтингер направился к столу и принялся уписывать за обе щеки.

 

Едва переступив порог в доме покойника, он проклял себя за то, что вердикт вынес в пользу еды. Уж сколько лет минуло, когда он в последний раз видел труп. Нахлынули воспоминания, а вместе с ними и клецки, с такой жадностью проглоченные, пожелали вывернуться наружу. Собственно говоря, ему при виде покойника всегда становилось нехорошо. Все началось еще в нежном возрасте, когда отец, деревенский полицейский, однажды решил взять сына с собой на осмотр первого в его жизни трупа. Родитель находил в этом акте некий обряд посвящения, важный шаг к возмужанию. Клуфтингеру-младшему тогда едва минуло двенадцать лет.

Сейчас ему уже и не припомнить, как выглядел его первый труп. Кажется, тот лежал на каталке в каком-то выложенном кафельными плитками помещении, где-то в подвалах полицейского участка. Вроде бы пожилой мужчина. Отец тогда еще пренебрежительно обмолвился, мол, «упился вусмерть». Что засело в памяти прочно, так это запах. Клуфтингер всегда был чрезвычайно чувствителен к запахам, их он запоминал куда лучше, чем лица или номера телефонов. Этот сладковатый, влажноватый запах, не слишком крепкий, но перехватывающий дыхание. В тот раз его вывернуло еще по дороге наверх — полный конфуз, о котором отец и сегодня любил порассказать.

С той поры все трупы для Клуфтингера пахли именно так. Вот и сейчас. А ведь он его даже не видел. Он топтался у входной двери, когда ему навстречу вышел коллега.

— Итак, я знаю… то есть имею в виду… не… я был… — Евгений Штробль выглядел очень взволнованным. И хотя этим прохладным летним вечером в квартире было не слишком жарко, он весь взмок. — Лучше глянь-ка сам.

Он повел рукой вдоль коридора в сторону застекленных дверей. Клуфтингер медленно двинулся в том направлении. Снова подступила тошнота. С каждым шагом запах становился назойливее.

— Вот так явление! Принарядились по особому случаю? — Доктор Мартин Лангхаммер бросил на костюм комиссара насмешливый взгляд.

«Черт, этот-то как здесь?!» — досадливо выругался про себя Клуфтингер.

— Ваши привезли, — ответил доктор на невысказанный вопрос. — Я копался в саду и увидел полицейскую машину.

В памяти Клуфтингера вдруг всплыло: Лангхаммер жил неподалеку, и теперь ему, по настоянию жены, придется как-нибудь стерпеть совместный ужин в роскошно обставленном летнем бунгало Лангхаммеров. «Что тут попишешь, все сегодня одно к одному», — мысленно вздохнул комиссар.

— Ладно, пойду, — на ходу бросил он, возобновляя свой крестный путь. Перед доктором не хотелось выказать свою слабинку.

— Надеюсь, желудок у вас крепкий, — напутствовал его Лангхаммер в спину.

Он так и не дошел до комнаты с трупом, а навстречу выступил второй коллега. Рихард Майер был высок и строен, кое-кто называл его тощим. Бледное лицо, каштановые волосы, пришлепанные гелем на аккуратный пробор. Свободный вельветовый пиджак с налокотниками, какие давно уже вышли из моды. В руках — диктофон.

— Привет, — бросил он, не поднимая глаз. — Господин комиссар также прибыл на место происшествия, не прошло и полчаса… — с наигранной серьезностью продолжил он надиктовывать, но споткнулся на полуслове, заметив, как тот одет. — Вот это да! Пришел сыграть ему вечернюю зорю? Или ангажирован сегодня на чьи-то похороны?

— Поостерегись, Майер! Я все-таки твой начальник! Ну, все взял на протокол?

— Как раз занимаюсь этим.

Майер отмотал пленку назад и включил воспроизведение. Из диктофона, который он вечно таскал с собой, заскрипел его занудный голос: «Обстоятельства дела следующие: жертва, мужчина, находится перед диваном в положении лежа на спине. Точка. По заключению вызванного полицией домашнего врача, наблюдаются признаки удушения, которые, вероятно, и стали причиной смерти. Точка. Судя по наличию и расположению трупных пятен, а также состоянию температуры тела, смерть наступила не менее двенадцати часов назад…»

Майер остановил запись и прокомментировал:

— Это установил Лангхаммер. Он прибыл к трупу одним из первых.

«…то есть около восьми часов тридцати минут утра…» — зашуршала пленка дальше.

Клуфтингер поморщился:

— Личность потерпевшего установили?

— Да. Некто Филипп Вахтер. Судя по табличке под звонком.

Клуфтингер уже двинулся дальше, но Майер еще добавил:

— Точнее, доктор Вахтер.

«Гнездо, что ли, тут у этих докторов? — подумал Клуфтингер, но воздержался от высказывания вслух. — По крайней мере на одного в этих краях стало меньше».

Все подчиненные комиссара знали, что он не выносит мертвецов. Может, со временем он и сумел бы преодолеть свою слабость, вот только случаев почти не подворачивалось: убийства уж никак не являлись его рутинной работой. Если кто-нибудь погибал в результате дорожной аварии, еще куда ни шло, но вот сегодня, он мог поклясться, по всему дому уже расползся этот отвратительный сладковатый запах. В глазах своих коллег он прочитал сочувствие как к тяжелобольному. Ему было известно, что они знали, как в такой ситуации он чувствовал себя. Но в глаза ему никто никогда этого не говорил. Да и за глаза тоже. Деликатность, которую он очень ценил. Обо всем остальном они могли сплетничать. О его поредевшей шевелюре, о носе-клецке, об увлечении барабанным боем — но об этом никогда! Никаких шуточек по поводу его дурноты от трупного запаха!

Наконец он добрался до гостиной, откуда распространялся «дивный аромат».

То, что разворачивалось дальше, являлось настоящим ритуалом. «Эксклюзивным ритуалом Клуфтингера», — как однажды в потугах сострить сформулировал Майер, правда, тут же сникший под суровым взглядом шефа. Определение больше не упоминалось. Но что-то в нем все-таки было. Процесс протекал по известной схеме — это позволяло Клуфтингеру не только сохранять самообладание в присутствии трупа, но и быть уверенным в том, что ничего не пропустит. Сотрудники на время затихали, зная, что сейчас к нему нельзя обращаться даже с вкрадчивым замечанием. Если его потревожить, можно наверняка спровоцировать редкостный приступ ярости обычно добродушного альгойца. Поначалу Клуфтингер просто стоял, давая пространству войти в себя. Взгляд блуждал по гостиной, обставленной со вкусом, хоть и очень богато. Как правило, эти факторы вступали в противоречие, но не здесь… Он задержался на массивном антикварном столе, где стояли кофейная чашка и тарелка с половинкой булочки, намазанной мармеладом, рядом лежала газета. Проследовал к книжному стеллажу, на полу перед которым валялось в беспорядке несколько томов, и дальше к кожаному дивану.

Мертвеца в поле своего зрения Клуфтингер включил последним.

Труп лежал возле дивана, голова запрокинута, одна рука подмята телом. На шее синюшные полосы. Клуфтингер сглотнул — снова подступала тошнота. На мгновение он потерял над собой контроль. Конечно, ему давно известно о подобном, но сам он столкнулся впервые. Убийство. В его общине. В его понедельник. Так и подмывало выругаться! Ладно, осмотр еще не закончен.

Через некоторое время он опустил глаза и потер пальцами переносицу. Сеточка красных прожилок на его щеках проступила отчетливее. Так бывало всякий раз, когда он нервничал. Прикрыв веки, он постарался вызвать перед внутренним взором место преступления. Он обладал отличной памятью, некоторые даже утверждали — фотографической. Одно из немногих своих качеств, которым он гордился.

Мысленно еще раз прошелся по гостиной. Жертва явно сопротивлялась. Об этом свидетельствует…

Клуфтингер открыл глаза. Нет, что-то здесь не соответствовало, что-то в представшей картине мешало ему. Да, покойный боролся за жизнь. Об этом свидетельствуют сброшенные с низкого столика книги и журналы. Судя по следам, борьба разыгрывалась именно в этом месте — между стеллажом и диваном. И все-таки… Через мгновение он уже определил причину беспокойства. В конце комнаты перед большой раздвижной дверью на балкон не оказалось штор. Они лежали на столике рядом, новехонькие, едва распакованные. Клуфтингер резко обернулся.

Позади него на изготовку стоял Майер, который только и ждал, когда шеф обратится к нему.

— Вот это было на его шее. — Майер, качнув головой в сторону трупа, сунул ему под нос прозрачный пакет с уликой.

Там лежал шнур для штор. Желудок Клуфтингера снова взбунтовался.

Ничего подобного ему еще не приходилось видеть. Разве что по телевизору. Но здесь? Во вверенной ему коммуне Альтусрид, где все население-то — семь тысяч душ? Если эта новость разлетится…

— Прежде всего — никаких утечек в СМИ, — распорядился он.

Ему захотелось развернуться и уйти или хотя бы сесть, но он мужественно приблизился к трупу еще на два шага.

— Кто обнаружил труп?

— Сотрудник молокозавода.

— Он еще здесь?

— Нет, отпустили. Он был совсем плох, — удрученно сказал Майер и тут же оживился: — Но я записал его показания. Хотите прослушать?

Комиссар шумно вздохнул: ох уж этот докучливый Майер с его игрушкой!

— Лучше своими словами.

— Так вот. Тот взял у соседа ключ, поскольку Вахтер не вышел на работу. А этот Вахтер важная птица на заводе. Э… кто-то там «пищевых продуктов»… Секундочку!

Майер принялся возиться с диктофоном: отматывал, нажимал какие-то кнопки. Клуфтингер потерял терпение:

— Ладно, не важно.

— Нет-нет, подождите… Вот!

Определение, которое он искал, звучало так: «дизайнер пищевых продуктов».

— Кто-кто? — Клуфтингер недоумевающе уставился на подчиненного.

— Ди-зай-нер пищевых продуктов.

— Это еще что за птица? — спросил комиссар, опускаясь на корточки, чтобы лучше рассмотреть труп, пусть и с расстояния чуть больше метра, но ближе он бы ни за какие коврижки не подошел.

— Ну, это тот, который… в общем… это трудно объяснить.

Клуфтингер едва не рассмеялся, но ситуация не позволяла. Для Майера было превыше сил признаться, что он чего-то не знает.

— Завтра утром он должен быть в моем кабинете.

— Кто?!

— Тот, кто обнаружил труп.

— А… Это Барч. Я его уже вызвал. На девять утра, — не без гордости заявил Майер.

— Родственники у него есть?

— У Барча?

Щеки Клуфтингера начали пылать. Слишком уж долго он проторчал здесь.

— У потерпевшего, разумеется. — Клуфтингер постарался сдержать раздражение.

— А, ну да. Этим хотел заняться Штробль.

Клуфтингер поднялся и зашагал к выходу. Он увидел достаточно. В коридоре Штробль беседовал с полицейским в форме. Заметив комиссара, двинулся ему навстречу:

— То еще зрелище, да?

Клуфтингер закатил глаза.

— Родственники есть?

— Доктор Лангхаммер говорит, что проживал он один. Но у него есть две дочери, одна предположительно живет за границей. Жена где-то в Южной Америке. Бывшая жена, имею в виду. Сейчас пробиваем.

«Пробиваем». Слово неприятно царапнуло. Что, современная молодежь уж и по-немецки говорить разучилась? Сначала «дизайнер пищевых продуктов», теперь вот «пробивают». Ерунда какая-то! Лучше бы сели побыстрее на телефон.

— До завтра! — бросил комиссар и заспешил к своему старенькому «пассату».

Проходя мимо «зелени» — как называли его коллеги униформированных полицейских, — он заметил на их лицах широкие ухмылки. «Уф-фа-фа, уф-фа-фа», — послышалось сзади. Кто-то из этих шутников изображал духовые инструменты.

Надо бы обернуться со строгостью, да сил больше нет.

 

Вернувшись домой, он обнаружил возле телефона записку: «В оркестре расстроены. Сказала, уехал по делам. Позвони завтра Паулю». Клуфтингер вздохнул. Ладно, хотя бы на репетиции сэкономил. Впрочем, утешение малое, если представить, что ему предстоит в ближайшие дни, а может, и недели. А теперь еще и объясняться с обиженными товарищами по оркестру, будто нет у него других забот.

— Ах, черт!

Клуфтингеру вдруг ударило в голову — барабан остался в машине. «Плевать, — решил он, — выгружу завтра».

Заглянув в гостиную, он обнаружил жену спящей перед телевизором. Это было ему на руку. Меньше всего хотелось сейчас подвергнуться допросу. Манила только постель. Не успел он лечь, как в спальню вошла жена.

— Что-то случилось? — полюбопытствовала она.

Клуфтингер пробормотал нечто невразумительное, прикинувшись спящим, которого потревожили.

Однако выспаться этой ночью ему не пришлось. И на этот раз швабские клецки оказались ни при чем.

Просто выдалась одна из тех ночей, когда его мучил жар в ногах. Насколько он знал, никто из его окружения не сталкивался с подобной проблемой и поэтому не мог понять его мучений. Даже собственная жена не могла взять в толк, что плохого в приятной теплоте ног. Как-то раз Клуфтингер наткнулся на передачу о здоровье, где настойчиво вдалбливали, будто человек может заснуть лишь с согретыми ногами. Какая ерунда!

Этой ночью он первым делом попробовал выпростать ноги из-под одеяла, хоть и знал: толку от этого мало. Он беспрестанно ворочался с боку на бок. А тут еще в голове все время вертелось: труп, занавески, шнур, диктофон… Убийство. В Альтусриде. Такого на его памяти еще не случалось. Только в родных краях не хватало такого дерьма! Вот уж поднимется шумиха! А если еще выйдет наружу эта история с удушением шнуром для занавесок, тогда извольте радоваться. Замельтешат все: газета, местное телевидение, а может, нахлынут и мюнхенские репортеры. Милый тихий Альгой — и хладнокровное убийство. Такой контраст даст повод почесать языки. И кто знает, какие еще скелеты повылазят из шкафов.

«Сор из избы», — называл это отец. Но ему, Клуфтингеру, необходимо во что бы то ни стало этому помешать. Уж он отбарабанит для прессы приличный ритм.

Больше терпения не хватало, надо что-то делать, если он вообще еще хочет поспать. Электронные часы показывали два сорок семь, когда он пошел в ванную и пустил полной струей ледяную воду. Десятиминутная ванна для ног, а затем — возможность немного подремать. Он глянул в зеркало. Жидкие волосенки с легкой сединой торчали во все стороны.

Жена определенно услышала шум воды и начнет приставать: что это он потерял сон? Но забивать этим голову не хотелось, на сегодня с него хватит. Через четверть часа он уже мирно посапывал.

 

Наутро, когда Клуфтингер ехал на работу, последствия короткого сна давали о себе знать: ломило все тело, и в голове стоял туман. Моросило. Обычное дело для этого лета. Погода то и дело менялась. Вот и сейчас вроде бы опять должно распогодиться. Жаль, пасмурный день больше соответствовал его настроению. Не прошло и пятнадцати минут, как он свернул на стоянку кемптенского президиума полиции. Машин было еще мало. Не мудрено, он приехал слишком рано. Раз уж не вышло как следует выспаться, то хоть поразмышляет в тишине и покое. Он постарался сбежать из дома, пока жена еще не встала, чтобы не портить себе утро ее расспросами. Они бы просто поставили его перед фактом, что до ответов предстоит еще долгий и тернистый путь.

Запирая машину, он вдруг обнаружил барабан, который все еще громоздился в багажном отделении. Опять забыл. Ну и черт с ним!

 

В кабинете он первым делом принялся разгребать завалы на рабочем столе. Папки по делу о мошенничестве с векселями он засунул на дальнюю полку. Когда еще теперь до него дойдут руки! Распихав остальное, решил сварить себе кофе. Эта утренняя чашка вызывала протест его желудка, но, так или иначе, он уже не мог отказаться от привычного ритуала. Глянул на часы: пятнадцать минут восьмого. Через три четверти часа здесь начнется столпотворение.

Он уселся за письменный стол и уставился в потолок. Итак, с чего начать?

— Боже милостивый! Как же вы меня напугали! — Фрейлейн Хенске, его секретарша, сначала изобразила испуг, а потом сделала озабоченное лицо. — Вы? Так рано?.. — Она положила на стол почту.

— Дел много, — чуть помедлив, буркнул Клуфтингер, лихорадочно соображая, как бы выкрутиться, чтобы не возбуждать излишнего любопытства, которое и без того прямо-таки капало с кончика ее носа.

— Что-то из ряда вон?

Клуфтингер поднял глаза.