Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Классический детектив
Показать все книги автора:
 

«Заурядное убийство», Филлис Джеймс

Проскользнув на место в заднем ряду, Гейбриэл огляделся вокруг, сначала опасливо, потом более уверенно. Волновался он напрасно. В зале не было ни одного знакомого. Здесь собрались какие-то скучные люди, едва ли заслуживающие той драмы, какую он собирался разыграть перед ними. Некоторые зрители, наверное, работали со Спеллером, другие, вероятно, жили на одной улице с ним. Всем явно было не по себе, у всех был неуверенный вид людей, очутившихся в необычной и пугающей обстановке. Среди публики находилась худая женщина в черном, она тихо плакала, уткнувшись в носовой платок. Никто не обращал на нее внимания, никто не утешал ее.

Время от времени одна из двух дверей в конце зала открывалась, и вновь пришедший украдкой проскальзывал на свободное место. В тот момент все лица моментально поворачивались в его сторону безо всякого интереса, без узнавания, чтобы уже в следующее мгновение переключить внимание на худощавую фигуру молодого человека на скамье подсудимых.

Гейбриэл тоже глазел на него. Сначала он отваживался бросать лишь беглые взгляды, сразу опуская голову, словно это представляло отчаянный риск. Он и думать не мог о том, чтобы встретиться глазами с подсудимым, чтобы тот не дай бог не заподозрил, будто в зале находится человек, который может спасти его, и не послал ему отчаянный сигнал — мольбу о помощи. Но посмотрев на парня раза два-три, Гейбриэл понял, что бояться нечего. Одинокий страдалец никого не видел, и все ему были безразличны, кроме себя самого. Это был лишь ошеломленный, растерянный и испуганный молодой человек, чей взгляд был обращен внутрь, в какой-то свой личный ад. Он напоминал попавшего в западню зверька, утратившего надежду и способность бороться.

Судья был пухлый, краснолицый, с многочисленными подбородками, утопавшими в воротнике. Его маленькие ладони покоились на столе, за исключением тех моментов, когда он делал записи. Адвокат замолкал, а после паузы продолжал медленнее, словно не хотел торопить судью, и глядел на него как озабоченный отец, что-то втолковывающий своему не слишком сообразительному сыну.

Но Гейбриэл знал, в чьих руках власть. Это пухлые руки судьи, которые он невинно складывал на столе, как ребенок в молитве, крепко держали человеческую жизнь. В зале суда находился лишь один человек, обладавший большей властью, чем эта фигура с алой лентой через плечо, сидевшая на возвышении под гербом. И это был он, Гейбриэл. Осознание этого, внезапно нахлынув на него, вызвало приступ ликования, одновременно пьянящий и умиротворяющий. Он злорадно тешился этим знанием. Ощущение было новым и невероятно сладким.

Гейбриэл окинул взглядом серьезные настороженные лица и подумал: интересно, как изменится их выражение, если он вдруг встанет и выдаст то, что знает? Произнесет это твердо и уверенно. Его ничто не испугает. Он скажет: «Ваша честь, обвиняемый невиновен. Он действительно стучал в дверь, а потом ушел. Я, Гейбриэл, видел это».

И что случится потом? Этого он не представлял. Может, судья объявит перерыв, все соберутся в его кабинете, чтобы без публики выслушать показания? Или Гейбриэла сразу вызовут на свидетельское место? Ясно одно — никакой суеты, никакой истерии не возникнет.

Но предположим, что судья просто прикажет вывести Гейбриэла из зала. Допустим, будет слишком потрясен, чтобы осознать то, что он скажет. Гейбриэл вообразил, как судья в раздражении наклоняется вперед, приложив ладонь к уху, а полицейские уже медленно приближаются, чтобы вывести из зала нарушителя порядка. Конечно же, в этой спокойной стерильной атмосфере, где само правосудие кажется академической процедурой, голос правды будет воспринят как вторжение вульгарности. Никто ему не поверит. Никто не станет его слушать. Они обустроили эту продуманную сцену, чтобы доиграть свою драму до конца. И не поблагодарят Гейбриэла за то, что он испортил им спектакль. Время, когда еще не поздно было заговорить, миновало.

Даже если Гейбриэлу и поверят, никто не отдаст ему должного за то, что он высунулся. Его будут осуждать за то, что он слишком поздно спохватился и позволил подвести невинного человека так близко к виселице. Это если Спеллер действительно невиновен. А кто знает это наверняка? Может, он постучал в дверь и ушел только для того, чтобы вернуться, проникнуть в квартиру и убить. Он, Гейбриэл, не стоял после его ухода у окна и не видел дальнейшего развития событий. Его жертва может оказаться напрасной.

Он так и слышал язвительные официальные голоса: «Как можно доверять этому Гейбриэлу, который отложил свое признание на последнюю минуту? Трус проклятый. Какие еще непристойные книги ты прочитал за последнее время?» Его выставят из конторы Бутмана, и ему даже не будет дано утешения в виде общественного признания.

Да, он станет новостью номер один в газетах. Можно вообразить эти заголовки: «Взрывная сенсация в Олд-Бейли», «Мужчина предоставляет алиби обвиняемому»… Только вот никакое это не алиби. Что оно доказывает? Гейбриэла сочтут нарушителем общественного порядка, жалким соглядатаем, слишком трусливым, чтобы сразу пойти в полицию. А Дэниса Спеллера все равно повесят.

Избавившись от сомнений и решив ничего не предпринимать, Гейбриэл начал получать едва ли не удовольствие от происходящего. В конце концов, не каждый день выпадает возможность наблюдать за британским правосудием в действии. Он слушал, мысленно отмечая и оценивая отдельные моменты. Обвинение разворачивало перед судом впечатляющее дело. Гейбриэлу нравился представитель обвинения. Этот человек с высоким лбом, орлиным носом и умным худощавым лицом выглядел гораздо внушительнее, чем судья. Именно таким и должен быть прокурор. Он излагал позицию обвинения бесстрастно, почти бездушно. Но Гейбриэл знал, что именно так и работает закон. Прокурор не должен стараться убедить. Его задача — честно и добросовестно представить дело суду.

Вскоре он начал вызывать свидетелей. Миссис Бренда Кили, жена квартиросъемщика. Блондинка, одета со вкусом, типичная потаскушка, хотя Гейбриэл никогда ни одной не видел. Тем не менее он считал, что ему хорошо знаком данный тип женщин. Он представил, что́ сказала бы о ней его мать. Всем понятно, что́ ее интересует. И, судя по ее виду, она себе в этом тоже не отказывает. Расфуфырилась как на свадьбу. Шлюха.

Всхлипывая в платок и отвечая на вопросы обвинителя так тихо, что судья вынужден был попросить ее говорить громче, миссис Кили сообщила: да, она согласилась предоставлять свою квартиру Эйлин на пятничные вечера. Они с мужем каждую пятницу ездят в Саутенд навестить его родителей. Они всегда отправлялись в путь, как только муж закрывал магазин. Нет, он ничего не знал об их договоренности с подругой. Она дала миссис Морризи запасной ключ, не посоветовавшись с ним. Насколько ей известно, других запасных ключей нет. Почему она это сделала? Ей было жаль Эйлин. И та очень просила. Она не считает, что у супругов Морризи был счастливый брак.

В этом месте судья перебил ее, попросив придерживаться вопросов обвинителя. Она повернулась к нему:

— Я просто пыталась помочь Эйлин.

Потом прокурор предъявил в качестве улики письмо. Его передали всхлипывавшей на свидетельском месте женщине, и та признала, что оно было написано миссис Морризи и адресовано ей. Секретарь суда медленно забрал письмо и торжественно отнес прокурору, который зачитал его вслух:

— «Дорогая Бренда, мы все же договорились встретиться у тебя на квартире в пятницу. Я подумала, что нужно сообщить тебе об этом на тот случай, если у вас с Тэдом изменились планы. Джордж начинает что-то подозревать, и мне надо подумать о детях. Я ведь всегда знала, что когда-нибудь это закончится. Спасибо за то, что ты такая верная подруга. Эйлин».

Размеренный, аристократический голос смолк. Глядя на присяжных, чья ложа располагалась напротив, прокурор медленно опустил письмо на стол. Судья склонил голову и снова что-то записал. После этого свидетельницу отпустили.

Так оно и пошло. Следующим вызвали продавца газет, чей киоск находился в конце Маултон-стрит. Тот вспомнил, что Спеллер покупал у него «Ивнинг стандард» около восьми часов. Под мышкой у него была бутылка вина, и выглядел он бодро. Да, он не сомневается, что покупателем был именно обвиняемый.

Вскоре свидетельское место заняла жена владельца паба «Рассвет» на углу Маултон и Хай-стрит, которая подтвердила, что подавала обвиняемому виски незадолго до половины девятого. В пабе тот задержался недолго — ровно столько, сколько нужно, чтобы выпить виски. Выглядел расстроенным. Да, она совершенно уверена, что это был обвиняемый.

Несколько посетителей, сидевших тогда в пабе, подтвердили ее показания. Гейбриэл никак не мог взять в толк, зачем нужно было их вызывать, пока не сообразил, что Спеллер отрицал, будто заходил в паб, потому что ему хотелось выпить.

После этого для дачи показаний вызвали Джорджа Эдварда Морризи, представившегося служащим агентства недвижимости, — мужчину с вытянутым лицом, узкими бедрами и негнущейся спиной, одетого в свой, видимо, лучший синий костюм. Он заявил, что брак его был счастливым, он ничего не знал и не подозревал. Жена говорила ему, что вечерами по пятницам посещает курсы по изготовлению керамики. В зале раздалось хихиканье. Судья нахмурился.

Отвечая на вопрос обвинителя, Морризи сообщил, что сам проводил эти вечера дома, присматривая за детьми. Они пока еще слишком малы, чтобы оставлять их одних. Да, тот вечер, когда убили его жену, он тоже провел дома. Ее смерть для него — большое горе. А связь жены с обвиняемым — страшный удар. Слово «связь» Морризи произнес с отвращением, словно оно было горьким на вкус. Нет, обвиняемого он никогда в жизни не видел.

Были представлены медицинские доказательства — гадкие, специфические, но, к счастью, краткие и милосердно изложенные сугубо научным языком. Потерпевшая была изнасилована и получила три колотых раны в область яремной вены. Вызывали также хозяина мясной лавки, где работал обвиняемый, тот поведал невнятную и ничем не подтвержденную историю о пропаже обвалочного ножа. Хозяйка квартиры, которую снимал обвиняемый, подтвердила, что в ночь убийства он вернулся домой расстроенным и на следующий день не пошел на работу. Некоторые ниточки были тонкими. Какие-то — вроде показаний мясника — ничего не стоили даже в глазах обвинения. Однако все вместе они сплетались в веревку, достаточно крепкую, чтобы выдержать вес повешенного.

Адвокат Спеллера старался изо всех сил, но у него изначально был вид человека, знающего, что он обречен на поражение. Адвокат вызывал свидетелей, те подтверждали, что Спеллер был славным хорошим малым, преданным в дружбе, заботливым сыном и братом. Присяжные верили им. Верили они и тому, что он убил любовницу. Слово предоставили обвиняемому. Спеллер говорил неубедительно и косноязычно. Если бы парень выказал хоть какое-то сочувствие по отношению к убитой женщине, подумал Гейбриэл, ему это, может, и зачлось бы. Но тот был слишком поглощен мыслями об опасности, грозившей ему самому, чтобы думать о ком-либо еще. Совершенный страх изгоняет любовь[?], подумал Гейбриэл.

В своем напутственном слове судья с тщательной беспристрастностью подытожил результаты судебного следствия, объяснил присяжным реальную цену косвенных доказательств, а также растолковал смысл выражения «разумные сомнения». Жюри выслушало его с почтительной сосредоточенностью. Невозможно было догадаться, что происходит за этой дюжиной пар одинаково внимательных глаз. Отсутствовали присяжные недолго.

Через сорок минут после объявления перерыва в заседании они вернулись. Обвиняемого тоже привели обратно, судья задал требуемые формальные вопросы. На вопрос, виновен ли обвиняемый, старшина присяжных четко и громко дал ожидаемый ответ: «Виновен, Ваша честь». Никого это не удивило.

Судья объяснил Спеллеру, что он признан виновным в безжалостном убийстве женщины, любившей его. Тот с напряженным пепельно-серым лицом смотрел на судью широко открытыми глазами и, кажется, почти не слышал его. Приговор прозвучал вдвойне ужасно от того, что был произнесен беспристрастным судейским тоном.

Гейбриэл с интересом посмотрел на черную судейскую шапку и с удивлением обнаружил, что это лишь квадрат какой-то черной ткани на тулье, нелепо торчащий поверх судейского парика. Судья поблагодарил присяжных и собрал со стола бумаги, как бизнесмен в конце напряженного рабочего дня. Присутствующие встали. Осужденного увели. Все закончилось.

На работе у Гейбриэла суд не вызвал особых дискуссий. Никто не знал, что Гейбриэл присутствовал на нем. Взятый им на один день «отпуск по личным обстоятельствам» восприняли без интереса, как любое его предыдущее отсутствие. Он держался среди сотрудников обособленно и был слишком непопулярен, чтобы разделять с ним офисные сплетни. Затворник своей пыльной плохо освещенной комнаты, изолированной рядами канцелярских шкафов, он являлся объектом легкой неприязни или в лучшем случае жалостливой терпимости. Кабинет Гейбриэла никогда не становился центром уютных посиделок. Но мнение одного из руководителей фирмы он однажды все-таки услышал.

После суда мистер Бутман с газетой в руке вошел в канцелярию, когда Гейбриэл разбирал там утреннюю почту, и произнес:

— Ну, кажется, с нашей местной неприятностью покончено. Очевидно, парня повесят. Это хорошо. Судя по всему, это была грязная история тайной страсти и обычной глупости. Заурядное убийство.

Никто ему не ответил. Сотрудники постояли молча, а потом вернулись к работе. Вероятно, они сочли, что сказать тут больше нечего.

Вскоре после суда Гейбриэлу начал сниться сон. Он «посещал» его раза три в неделю, и это всегда был один и тот же сон. Под кроваво-красным солнцем Гейбриэл с трудом брел через пустыню, ему нужно было добраться до отдаленной крепости. Иногда он отчетливо видел ее, но никогда не мог к ней приблизиться. Во внутреннем дворе крепости теснился народ — молчаливая толпа людей в черном, лицами обращенных к возвышавшемуся в центре помосту. На нем стояла виселица. Это было на удивление изящное сооружение с двумя прочными столбами по краям и чуть изогнутой перекладиной, с которой свисала петля.

Люди, как и виселица, были из другой эпохи. Это была викторианская толпа: женщины в шалях и капорах, мужчины в цилиндрах или котелках с узкими полями. Среди них Гейбриэл видел свою мать, ее худое лицо просвечивало сквозь вдовью вуаль. Внезапно она начинала плакать, и лицо постепенно менялось, превращаясь в лицо женщины, плакавшей на суде. Гейбриэлу отчаянно хотелось добраться до нее, утешить, но с каждым шагом он лишь глубже увязал в песке.

Потом на помосте тоже появлялись люди. Один из них, в цилиндре, сюртуке, с бородой и усами, был начальником тюрьмы. Он имел вид викторианского джентльмена, но лицо над пышной бородой принадлежало мистеру Бутману. Рядом с ним стоял капеллан в рясе, по бокам — два тюремщика в темных куртках, застегнутых до самого подбородка.

А под петлей — осужденный. Он в бриджах и расстегнутой на груди рубахе, у него белая и нежная шея, как у женщины. Может, это та самая шея, она выглядела такой тонкой. Осужденный вперил взгляд поверх пространства пустыни прямо в Гейбриэла, но в этом взгляде нет отчаянной мольбы, лишь глубокая печаль. И на сей раз Гейбриэл знает, что должен спасти его, добраться до места вовремя.

Но песок засасывает его ноющие щиколотки, и хоть он кричит: «Я иду, иду, иду!», ветер, словно жар из доменной печи, выхватывает слова из его пересохшего горла и относит в сторону. Согбенная спина покрыта волдырями. На нем нет пиджака. Почему-то, совершенно иррационально, Гейбриэла охватывает беспокойство от того, что пиджак пропал, с ним что-то случилось, — надо не забыть его найти.

Когда он, пошатываясь, на заплетающихся ногах, начинал все же двигаться, крепость мерцала впереди сквозь раскаленное марево. А потом отдалялась, тускнея и уменьшаясь в размерах, пока наконец не превращалась в туманное пятно между далекими песчаными барханами. Гейбриэл слышал пронзительный отчаянный крик, доносившийся из внутреннего двора крепости, и тут, проснувшись, понимал, что кричал он сам, и горячая влага на его лбу была по́том, а не кровью.

В относительном утреннем здравомыслии он анализировал свой сон и сознавал, что увиденное в нем было сюжетом, навеянным картинкой из викторианской газеты, которую он однажды рассматривал в витрине букинистического магазина. На ней изображалась казнь Уильяма Кордера, убившего Марию Мартен в Красном амбаре[?]. Воспоминание успокаивало его. Значит он, по крайней мере, еще не утратил связи со здравым осязаемым миром.

Однако все это угнетало Гейбриэла. Пора было проанализировать свою проблему. Он всегда отличался разумностью, большей, нежели требовала работа. Именно за это остальные служащие недолюбливали Гейбриэла. Настало время применить свой разум. Итак, что конкретно его тревожит? Была убита женщина. Кто в этом виноват? Разве ответственность за это не лежит на нескольких людях?

Например, на блондинке-потаскушке, предоставлявшей им квартиру. На муже, которого оказалось легко обмануть. На парне, который соблазнил ее и заставил забыть о своем долге перед мужем и детьми. На самой жертве — да, особенно на ней. Ей было недостаточно одного мужчины. Расплата за грех — смерть. Что ж, теперь она расплатилась сполна. Гейбриэл снова вспомнил тот смутный силуэт за занавесками спальни, ее руки, когда она притягивала голову Спеллера к своей груди. Мерзость. Распутство. Непотребство. Вертевшиеся в голове слова, казалось, пачкали мозг. Что ж, Морризи и ее любовник получили по заслугам. Он оказался прав: оба они должны были заплатить за это. И он, Эрнест Гейбриэл, не имеет к этому никакого отношения. Чистой случайностью было то, что он заметил их из окна пятого этажа, как и то, что он видел, как Спеллер постучал в дверь, а потом ушел.

Правосудие свершилось. Во время процесса над Спеллером он своими глазами наблюдал величие и красоту непререкаемой справедливости. И он, Гейбриэл, являлся ее частицей. Если бы он тогда дал показания, вероятно, прелюбодеяние сошло бы им с рук. Он свой долг выполнил. Устоял перед соблазном все рассказать.

Именно в таком настроении Гейбриэл вместе с небольшой молчаливой группой людей стоял перед входом в тюрьму в утро казни Спеллера. Ровно в восемь, с первым ударом часов, он, как и остальные, обнажил голову. Глядя в высокое небо над тюремными стенами, он снова испытал приятное возбуждение от сознания собственной силы и власти. Это от его имени, по его, Эрнеста Гейбриэла, воле, безымянный палач там, за стеной, выполняет свою страшную работу…