Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Классический детектив
Показать все книги автора:
 

«Наследство Боксдейла», Филлис Джеймс

— Видишь ли, мой дорогой Адам, — мягко объяснял каноник, прохаживаясь с главным суперинтендентом Дэлглишем под вязами возле своего пасторского дома, — как бы нам ни было кстати это наследство, оно не принесет мне радости, если моя приемная бабушка Элли получила в свое время эти деньги недостойным способом.

Каноник имел в виду, что они с женой не смогут воспользоваться пятьюдесятью тысячами фунтов, оставленными им его приемной бабушкой Элли, если шестьдесят семь лет назад она отравила своего престарелого мужа мышьяком, чтобы получить их. Поскольку в 1902 году это обвинение было снято с тетушки Элли судом, который, по мнению ее хемпширских соседей, в качестве публичного зрелища мог состязаться с церемонией коронации, щепетильность каноника казалась не совсем уместной. Нет сомнений, подумал Дэлглиш, что большинство людей, кому светило бы получение пятидесяти тысяч фунтов, с радостью подписались бы под общепринятым правилом, гласящим: когда английский суд выносит вердикт, истина считается установленной раз и навсегда. Вероятно, в мире ином существует более высокая юрисдикция, но в этом — едва ли. Было бы естественно, если бы Хьюберт Боксдейл верил в тот вердикт и радовался удаче. Но его щепетильная совесть перед лицом неожиданно привалившего наследства не была спокойна. Мягкий, но упрямый голос продолжил:

— Помимо того что было бы безнравственно принять нечистые деньги, они не принесли бы нам счастья. Я часто думаю об этой несчастной женщине, которая металась по Европе в поисках душевного покоя, о ее одинокой жизни и трагичной смерти.

Дэлглиш вспомнил, что тетушка Элли, со своей привычной свитой слуг, очередных любовников и постоянных прихлебателей, предсказуемыми маршрутами переезжала из одного роскошного отеля Ривьеры в другой, либо в зависимости от прихоти жила в Париже или Риме. Он не был уверен, что эту последовательную программу комфорта и развлечений можно было квалифицировать как метание по Европе в поисках душевного покоя. И умерла тетушка Элли, упав за борт с яхты некоего миллионера во время разнузданной вечеринки, которую тот устроил в честь ее восьмидесятивосьмилетия. По моральным стандартам каноника, это был поучительный конец, но Дэлглиш сомневался, что в тот момент она действительно была несчастна. Вероятно, последней мыслью тетушки Элли (невозможно было представить, чтобы кто-то называл ее иначе), если она еще могла тогда связно рассуждать, была мысль, что это прекрасный способ уйти из жизни.

Однако едва ли стоило излагать подобную точку зрения его нынешнему собеседнику.

Каноник Хьюберт Боксдейл был крестным отцом главного суперинтендента Адама Дэлглиша. Отец Дэлглиша учился с ним вместе в Оксфорде, и они оставались друзьями всю жизнь. Хьюберт Боксдейл был прекрасным крестным: любящим, снисходительным и заботливым. В детстве Дэлглиша никогда не забывал о его днях рождения и проявлял изобретательность в выборе подарков, исходя из увлечений и желаний мальчика.

Адам очень любил его и считал одним из немногих по-настоящему хороших людей, каких ему довелось знать. Удивительно, что каноник дожил до семидесяти одного года в плотоядном мире, где благородство, гуманность и непрактичность едва ли способствуют выживанию, не говоря уж об успехе. Но доброта в определенном смысле защищала его. Перед лицом такой очевидной невинности даже те, кто злоупотребляли ею, а таких было немало, расширяли границы своего покровительства и сочувствия, будто видели в канонике отчасти блаженного.

— Бедный старикан, — говорила его приходящая домработница, кладя в карман плату за шесть часов, в то время как проработала всего пять, и не стесняясь прихватить пару яиц из холодильника. — Его нельзя оставлять без присмотра.

Молодой тогда и немного самодовольный констебль-детектив Дэлглиш удивился, поняв, что каноник прекрасно знал и об отработанных часах, и о яйцах, просто считал, что миссис Копторн с ее пятью детьми и нерадивым мужем нуждается в том и другом больше, чем он. Понимал он также и то, что, начни он ей платить за пять часов, она станет работать четыре и прихватывать еще пару яиц и что этот маленький и единственный обман каким-то образом необходим ей для самоуважения. Он был добрым, но не глупым.

Они с женой, конечно, жили бедно. Но не были при этом несчастны, это слово вообще совершенно не вязалось с каноником. Гибель на войне в 1939 году двух сыновей опечалила, но не сломила его. Однако свои тревоги у него имелись. Жена страдала рассеянным склерозом, и ей становилось все труднее обслуживать себя. Она нуждалась в определенных приспособлениях и удобствах. Сейчас, с запозданием, он был готов уйти в отставку, но пенсия у него будет маленькая. Наследство в пятьдесят тысяч фунтов позволило бы им обоим по-человечески прожить остаток жизни и, в чем Дэлглиш не сомневался, дало бы приятную возможность больше делать для своих многочисленных подобранных увечных собак. Да, подумал Дэлглиш, каноник как никто другой заслуживает скромного наследства. Почему этот милый глупый чудак не может просто взять деньги и перестать волноваться?

— Тетушка Элли, как вы знаете, была признана невиновной английским жюри присяжных, — вкрадчиво произнес он. — И все это случилось почти семьдесят лет назад. Почему бы вам не заставить себя согласиться с их вердиктом?

Но щепетильный ум каноника был совершенно непроницаем для подобных лукавых инсинуаций. Дэлглиш напомнил себе то, что знал с детства: совесть дядюшки Хьюберта работала как набатный колокол. В отличие от большинства людей он никогда не притворялся, будто не слышит его. Или, услышав, решил, что в его механизме какая-то поломка.

— О, пока она была жива, я верил. Знаешь, после дедушкиной смерти мы никогда с ней не виделись. Я не хотел навязываться. В конце концов, тетушка Элли была состоятельной женщиной. Женившись, мой дед переписал завещание и оставил ей все, что имел. Мы с ней вели очень разный образ жизни. Но я всегда поздравлял ее с Рождеством и получал от нее открытки в ответ. Я хотел сохранить контакт на тот случай, если когда-нибудь ей понадобится кто-то, к кому можно было бы обратиться, и она вспомнит, что я священник.

Зачем бы ей это было нужно? — подумал Дэлглиш. Чтобы очистить свою совесть? Неужели милый старикан имел в виду именно это? Значит, сомнения у него возникали с самого начала. Дэлглиш знал кое-что о той истории и о том, что у членов семьи и друзей было ощущение, будто тетушке Элли очень повезло избежать виселицы.

Мнение его отца, выраженное немногословно, нехотя и с жалостью, в сущности не отличалось от мнения, высказанного в те дни репортером местной газеты: «Каким же образом она надеялась выйти сухой из воды? Если бы меня спросили, я бы ответил: ей чертовски повезло, что ее не вздернули».

— Сообщение о наследстве стало для вас полной неожиданностью? — поинтересовался Дэлглиш.

— Да. Я видел ее первый и последний раз в жизни на том Рождестве, через полтора месяца после их женитьбы, когда умер мой дед. Мы всегда называли ее тетушкой Элли, хотя на самом деле, как ты знаешь, она была лишь женой моего деда. Но как-то трудно было представить ее своей приемной бабушкой.

То был обычный семейный сбор в Коулбрук-Крофте, родители привезли меня туда вместе с сестренками-близнецами. Мне тогда исполнилось четыре года, а близнецам — по восемь месяцев. Я совсем не помню ни дедушку, ни его жену. После убийства — если уж приходится употреблять это ужасное слово — мама увезла нас, детей, домой, оставив отца разбираться с полицией, адвокатами и газетчиками. Это было ужасное для него время. Думаю, что о само́й дедушкиной смерти родители сообщили мне не раньше чем через год. Моя старая няня Нелли, которую отпустили на Рождество к семье, поведала мне о ней вскоре после нашего с мамой возвращения. Я спросил ее: «И дедушка теперь навсегда останется молодым и красивым?» Бедная женщина, видимо, приняла это за детское чутье и почтительность. Боюсь, бедная Нелли была суеверна и сентиментальна. Но в то время я не знал никаких подробностей дедушкиной смерти и, разумеется, ничего не помню о том Рождестве и о моей новой, приемной бабушке. Слава богу, я был разве что не младенцем, когда произошло убийство.

— Кажется, раньше она была артисткой мюзик-холла? — спросил Дэлглиш.

— Да, причем талантливой. Дедушка увидел Элли, когда она выступала с партнером в Канне. Он поехал на юг Франции в сопровождении слуги, чтобы подлечиться. Насколько я понимаю, она проделала с ним фокус: его часы, висевшие на золотой цепочке, оказались у нее, и когда он пришел за ними, она «погадала» ему, сказала, что он англичанин, недавно перенес какую-то желудочную болезнь, у него два сына и дочь и вскоре его ждет замечательный сюрприз. Все было правильно, кроме того, что его единственная дочь умерла при родах, оставив ему внучку, Маргерит Годдар.

— Все это было нетрудно выяснить, — заметил Дэлглиш. — Догадываюсь, что под «сюрпризом» она имела в виду женитьбу?

— Это действительно оказалось сюрпризом, причем в высшей степени неприятным для семьи. Легко порицать снобизм и условности другой эпохи. В эдвардианской Англии действительно было много заслуживающего порицания, но это и впрямь был неподходящий брак, учитывая несоответствие происхождения, образования, образа жизни и недостаток общих интересов. А кроме того разницу в возрасте. Дедушка женился на женщине, на три месяца моложе его собственной внучки. Неудивительно, что семья была озабочена, полагая, что этот союз не принесет ни счастья, ни даже удовлетворения ни одной из сторон.

И это еще мягко выражаясь, подумал Дэлглиш. Брак не способствовал и общему семейному благополучию. С точки зрения семьи, он был катастрофой. Он вспомнил рассказ о конфузе, случившемся, когда местный викарий с женой, приглашенные на ужин в Коулбрук-Крофт в день убийства, знакомились с молодой женой. Старик Огастас Боксдейл представил ее так:

— Познакомьтесь с самой прелестной артисткой всех варьете на свете. Умыкнула у меня золотые часы и бумажник так, что я ничего не заметил. Она бы и резинку из трусов у меня могла вытащить, если бы я зазевался. В любом случае она украла мое сердце, правда, милая?

Это сопровождалось шлепком по мягкому месту и восторженным визгом дамы, которая сразу продемонстрировала свое мастерство, вынув из левого уха преподобного Артура Венаблза связку его собственных ключей.

Дэлглиш счел бестактным напоминать Канонику об этой истории.

— Что вы хотите что бы я сделал, сэр? — поинтересовался он.

— Я знаю, что прошу слишком многого, учитывая твою занятость, но если бы ты сумел подтвердить невиновность тетушки Элли, я бы принял наследство с легким сердцем. Я подумал, что ты, вероятно, просмотришь протоколы заседаний суда. Наверное, они дадут тебе зацепку. Ты так умен в подобного рода вещах.

Он говорил безо всякой лести, однако с невинным удивлением: какие странные бывают у людей призвания. Дэлглиш действительно был очень умен в подобного рода вещах. Дюжина мужчин, в настоящее время пребывающих в особо охраняемых блоках тюрем Ее Величества, могли бы это засвидетельствовать, как и кучка других, разгуливающих на свободе благодаря своим адвокатам, которые в своем деле оказались так же умны, как главный суперинтендент Дэлглиш в своем. Но чтобы пересмотреть дело шестидесятилетней давности, требовалось скорее ясновидение, чем ум. Судьи, председательствовавшего тогда, и адвокатов обеих сторон вот уже лет пятьдесят не было на свете. Две мировые войны собрали скорбную жатву. Четыре венценосца сменились на троне. Видимо, из тех, кто ночевал под крышей Коулбрук-Крофта в тот роковой День подарков 1901 года, в живых остался только каноник. Но старик был озабочен, искал помощи, и Дэлглиш, имея в запасе несколько дней от отпуска, мог посвятить их ему.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал он.

 

Чтобы получить расшифровку стенограммы суда, состоявшегося шестьдесят семь лет назад, даже главному суперинтенденту Столичной полиции понадобилось приложить усилия и потратить много времени. Но это мало помогло выполнению просьбы каноника. Судья Беллоуз подвел итог с отеческим простодушием, с каким имел обыкновение обращаться к присяжным. Их он считал группой исполненных благих намерений слабоумных детей. Впрочем, факты были доступны даже ребенку. Напутственная часть заключительного слова судьи была прозрачно ясна:

— Итак, господа присяжные, мы подходим к вечеру двадцать шестого декабря. Мистер Огастас Боксдейл, вероятно, немного переевший по случаю Рождества, после ленча удалился к себе, чтобы прилечь и отдохнуть, поскольку почувствовал признаки расстройства пищеварения, которым страдал. Вы слышали, что во время ленча он сидел за столом вместе со всей семьей и не ел ничего такого, чего бы не пробовали остальные. Ленч можно исключить из списка вероятных причин смерти, если не принимать во внимание его излишнего изобилия.

Обед был подан ровно в восемь часов, как принято в Коулбрук-Крофте. На нем присутствовали: миссис Огастас Боксдейл, жена покойного, его старший сын капитан Морис Боксдейл с женой, младший сын преподобный Генри Боксдейл с женой, его внучка мисс Маргерит Годдар и двое соседей — преподобный Артур Венаблз с женой.

Вы слышали, что подсудимая съела только первое блюдо, рагу из говядины, после чего вышла из-за стола и в восемь двадцать отправилась посидеть с мужем. Вскоре после девяти она вызвала горничную Мэри Хадди и велела ей принести мистеру Боксдейлу тарелку жидкой овсяной каши. Вы также слышали, что покойному каша понравилась. Приготовленная кухаркой миссис Манси каша действительно была питательным и самым подходящим блюдом для пожилого джентльмена, страдающего несварением.

Вы слышали рассказ миссис Манси о том, как она готовила эту кашу в соответствии с чудесным рецептом миссис Битон и в присутствии Мэри Хадди — на тот случай, чтобы та могла сварить ее, если хозяину захочется каши в ее отсутствие. Когда каша была готова, миссис Манси попробовала ее ложкой, и Мэри Хадди отнесла тарелку наверх, в спальню, вместе с кувшином воды — разбавлять кашу, если та покажется слишком густой. Когда она приблизилась к двери, из спальни вышла миссис Боксдейл с кучей носков и белья. Она сказала, что идет в ванную положить все это в стирку, и попросила горничную поставить поднос на умывальный столик у окна в гардеробной, что Мэри Хадди и сделала в ее присутствии. Мисс Хадди сообщила, что заметила миску с замоченными в воде липучками для мух. Она знала, что это раствор, который миссис Боксдейл использует как косметическое средство для протирания кожи. И все женщины, находившиеся в тот вечер в доме — кроме миссис Венаблз, — подтвердили, что миссис Боксдейл обычно именно так готовила этот раствор.

Мэри Хадди и обвиняемая вышли из спальни вместе, и миссис Манси, как вы слышали, засвидетельствовала, что Мэри вернулась в кухню через несколько минут. Вскоре после девяти часов дамы направились в гостиную пить кофе. В девять пятнадцать мисс Годдар извинилась и пошла посмотреть, не нужно ли чего ее дедушке. Время установлено точно, поскольку в тот момент часы пробили четверть, и миссис Венаблз отметила, какой мелодичный у них звон. Вы также слышали показания миссис Морис Боксдейл и миссис Генри Боксдейл о том, что ни одна из них не покидала гостиную в течение всего вечера. Мистер Венаблз засвидетельствовал, что все три джентльмена находились вместе до того момента, когда приблизительно минут сорок пять спустя не появилась мисс Годдар, чтобы сообщить, что ее дедушке вдруг стало очень плохо, она попросила немедленно послать за врачом.

Мисс Годдар сказала вам, что, когда она вошла в спальню, дедушка заканчивал есть кашу и ворчал по поводу ее вкуса. У нее сложилось впечатление, что он делал это скорее в знак протеста против того, что его лишили ужина, чем потому, что с кашей действительно что-то было не так. Во всяком случае, он почти полностью доел ее, как показалось мисс Годдар, не без удовольствия, несмотря на ворчание.

Вы слышали, как мисс Годдар рассказывала, что забрала у него тарелку, когда он заявил, что больше каши не хочет, и поставила ее на умывальный столик в гардеробной, после чего вернулась к кровати, и они втроем — она, мистер и миссис Боксдейл — играли в вист примерно минут сорок пять.

В десять часов мистер Огастас Боксдейл пожаловался на плохое самочувствие. У него начались рези в животе, слабость и понос. Как только обнаружились эти симптомы, мисс Годдар спустилась вниз, сообщила, что дедушке хуже, и попросила немедленно послать за доктором Эверсли. Доктор Эверсли тоже представил вам свои показания. Он прибыл в Коулбрук-Крофт в десять тридцать и нашел пациента расстроенным и слабым. Он сделал все что мог, чтобы снять симптомы и облегчить состояние больного, но незадолго до полуночи мистер Огастас Боксдейл скончался.

Господа присяжные, вы слышали показания Маргерит Годдар о том, что, видя, как у ее дедушки усиливаются спазмы, она вспомнила о каше и подумала: не могла ли она каким-то образом стать причиной приступа? Об этом она сказала своему старшему дяде, капитану Морису Боксдейлу. Капитан Морис Боксдейл, в свою очередь, сообщил вам, что передал тарелку с остатками каши доктору Эверсли и попросил его запереть тарелку в шкафу в библиотеке, опечатать дверцу и держать ключ у себя. Вы слышали, что позднее был сделан анализ, и знаете его результаты.

Необычная предосторожность со стороны галантного капитана, подумал Дэлглиш, и удивительная проницательность со стороны юной леди. Интересно, случайно или преднамеренно ту тарелку, как только старик поел, не отнесли вниз, чтобы вымыть? Почему Маргерит Годдар не вызвала горничную, чтобы та ее забрала? Мисс Годдар представлялась единственным другим вероятным подозреваемым. Дэлглиш хотел бы узнать о ней побольше.

Но, за исключением главных героев, остальные действующие лица трагедии из стенограммы суда вырисовывались весьма смутно. Да и с какой стати? Британская система обвинения нацелена на то, чтобы ответить на единственный вопрос: виновен ли при отсутствии разумного сомнения подозреваемый в преступлении, которое ему вменяется? Исследованию нюансов характера личности, рассуждениям и сплетням нет места в свидетельской ложе. Братья Боксдейлы представлялись весьма скучными типами. Они и их достопочтенные респектабельные супруги с отвислыми бюстами сидели за ужином у всех на виду с восьми до начала десятого (солидная, однако, трапеза этот ужин), о чем и поведали со свидетельского места. Бюсты этих дам могли распирать чувства, далекие от почтенных, — неприязнь, зависть, смятение, негодование по отношению к самозванке. Но если так, суду они об этом не сообщили.

В любом случае братья с женами были невиновны, даже если бы сыщику в те времена и пришло в голову заподозрить таких в высшей степени уважаемых представителей знати в преступлении. Их безупречные алиби несли на себе печать социальной и сексуальной принадлежности. Преподобный Артур Венаблз поручился за джентльменов, его жена — за дам. А кроме того, какой у них мог быть мотив? Они ничего не выгадывали от смерти старика. Скорее в их интересах было заботиться о том, чтобы тот прожил подольше, в надежде, что он разочаруется в своем браке, возьмется за ум и изменит завещание. Пока у Дэлглиша не было ничего, что он мог бы предъявить канонику в качестве доказательства, на которое тот надеялся.