Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Нарисуй мне самолёт», Эрик-Эмманюэль Шмитт

— Пожалуйста, нарисуй мне самолёт.

Вернер фон Бреслау обернулся. Девчушка с огромными глазами и ореолом белокурых, тонких, как пух, волос протягивала ему блокнот и карандаш. Не сомневаясь в его могуществе, она не отрывала глаз от его рук, уверенная, что они послушаются.

— Как ты попала в мой сад?

Она подняла к нему лицо, явно удивленная, что приходится объяснять столь очевидные вещи.

— Я перелезла через стену.

— Но это опасно.

— Кот каждый день перелезает.

— Это запрещено.

— А кот это знает?

Она спокойно смотрела на него, словно они были знакомы с незапамятных времен, хотя он видел ее впервые. Угадав вопросы, которые могли прийти ему в голову, она добавила с доброжелательной улыбкой:

— Меня зовут Дафна, мне восемь лет, я живу в соседнем доме.

— А…

— А ты не знал?

— Нет. И давно?

Она ответила с серьезным видом:

— Всегда…

Это «всегда» понравилось ей самой.

Вернера фон Бреслау позабавило это понятие вечности, ограниченной коротким — восемь лет — существованием; он-то родился здесь девяносто два года назад, и его вечность насчитывала почти столетие.

Она нахмурилась:

— Для летчика ты не слишком наблюдательный.

— А откуда ты узнала, что я был летчиком?

— Ты больше не летчик?

— Я вышел в отставку.

Она захлопала ресницами и, казалось, была не совсем уверена, что значит слово «отставка». Вернер счел нелепым объяснять это ребенку и строго произнес:

— Иди домой.

— Пожалуйста, нарисуй мне самолет.

— Нет времени. Мне нужно работать.

— Неправда! Ты в отставке.

Он взглянул на нее со смешанными чувствами: его раздражала ее напористость, но нравилось умение дать отпор, невозмутимая дерзость, скорее лукавая, нежели вызывающая. Он со вздохом сказал:

— Я не умею рисовать.

Она пожала плечами:

— Все на свете умеют рисовать.

— Нет.

— Да!

— Ну, скажем так, я плохо рисую.

— А вот я рисую очень хорошо.

Она была горда собой, ничуть не сомневаясь в этом главном вопросе, и ей хотелось, чтобы он признал ее превосходство. Он одобрительно кивнул. Она добавила:

— Только я не рисую самолеты.

— А почему ты хочешь рисовать самолеты?

— Потому что ты летчик.

Он подумал, что она не поняла его вопроса, и спросил иначе:

— Ты любишь самолеты?

— А ты?

Он терял терпение. Она положила свою маленькую ручку поверх его руки.

— Ты грустный, когда смотришь на небо. Я уже давно вижу из своего окна, как ты следишь за самолетами вдалеке, как будто тебе плохо, оттого что ты не летаешь на них. Один раз я даже заметила, что ты плакал.

Он вздрогнул. Мало того что эта девчушка появилась из ниоткуда, она еще и наблюдала за ним, анализировала, заметила его неприкаянность, которую он старательно скрывал от всего мира. В полной растерянности он на миг хотел было признаться ей, что корабли, бороздящие синеву неба, уносят с собой его юность, кипение молодости, то, что никогда больше не вернется.

— Пожалуйста, нарисуй мне самолет.

Он внимательно посмотрел на ее крошечную пухлую розовую ручку, казалось не имевшую костей, которая легла сверху на его шершавую, загорелую, высохшую руку, всю в старческих пятнах. Сколько надежды таится в этих округлых пальчиках! Сколько жизненной энергии! Дафна трепетала, вторя прозрачной весне, распрямлявшей травы, расцвечивающей деревья, раскрывавшей цветы на клумбах, разгонявшей тучи, затесавшиеся среди облаков.

Взяв блокнот, он попытался выполнить то, что она хотела. Сперва стал набрасывать «Мессершмитт Bf110» или «Фокке-Вульф Fw190», но, вспомнив, что после войны уже прошло шесть десятков лет, переключился на «Аэробус А320» — эти пассажирские самолеты чаще других теперь бороздили небо над Баварией.

Увы, карандаш отказывался повиноваться, пальцы дрожали, запястье онемело, и он с трудом набросал на бумаге корявый невыразительный контур.

Дафна скептически оглядела его:

— Твой самолет какой-то больной. На нем не хочется летать.

Несмотря на справедливость замечания, он обиделся:

— Хорошо, нарисую другой.

Он перевернул страницу и с силой надавил на грифель в самом центре чистого листа. Он показал Дафне пятно на пустом фоне.

— Вот твой самолет!

— Это не самолет, а клякса.

— Это самолет на большой высоте, вид снизу.

Она вздернула подбородок.

— Если я покажу это маме, она заявит, что я ленюсь и издеваюсь над ней.

«И не ошибется», — заключил Вернер. Он вновь атаковал чистый лист. Одним движением, уняв дрожь, он нарисовал длинную линию.

Она улыбнулась и захлопала в ладоши:

— О, это мне ужасно нравится!

— Узнала? — удивился он.

— Ну конечно! Это самолет летит по небу. Видишь, ты можешь, когда стараешься…

Принимая упрек, он тоже улыбнулся.

Она выхватила у него блокнот и провела черту на новой странице.

— Ну вот, теперь я умею рисовать самолет. Спасибо!

Успокоившись, зажав под мышкой левой руки свои рисовальные принадлежности, она, напевая, подошла к стене, разделявшей участки, правой рукой уцепилась за ветку дерева, подтянулась, схватилась за следующую… Вернер, испугавшись, бросился к ней, несмотря на плохо гнущиеся суставы, и предложил помочь.

— Дай я тебя поддержу!

Она хихикнула, когда он подтолкнул ее вверх к черепице, покрывавшей каменную ограду.

— Ты не имеешь права помогать мне влезать: это запрещено!

— Кто сказал, что запрещено?

— Ты сам сказал.

Он покачал головой и добавил:

— Вернер, старый летчик, который иногда мелет всякую чушь?

В глазах Дафны вспыхнули искорки безумной радости. Он сделал вид, что раскланивается.

— Возвращайся когда захочешь, принцесса.

— Хорошо. И тогда ты будешь делать успехи…

— Какие успехи?

— В рисовании. Но все-таки не думай, что ты уже чемпион! Я просто хвалю тебя, чтобы ты рисовал еще лучше и не останавливался на достигнутом.

Она прыснула, соскользнула со стены и исчезла.

Сидя в тени дерева, Вернер фон Бреслау еще долго слышал ее заливистый, прозрачный смех, стихавший по мере ее приближения к дому, пока он не растворился в щебете синиц, воркованье горлиц, вокализах дроздов — так море впитывает капельки пены.

*  *  *

— А теперь, папа, ты должен мне объяснить, потому что я ничего не понимаю!

Йокен фон Бреслау потряс письмом. Он побагровел от ярости, его подбородок дрожал, ноздри раздувались, в глазах сквозила растерянность. Он набросился на отца с обвинениями.

— Но почему? Почему?

Вернер фон Бреслау потупился. Верно говорят: опасайся худшего, тогда не будет разочарований. Столько лет он боялся, как бы эта история не выплыла наружу. И вот свершилось, граната, предвещавшая конец света, взорвалась.

Йокен бросил письмо на стол и, перечитав, хлопнул по нему ладонью.

— Ты состоишь в неонацистской группе!

— Нет…

— Ты входишь в комитет неонацистов. Тут написано черным по белому.

— Да, но…

— Еще с пятьдесят второго года! Сразу после моего рождения!

Йокен метался по гостиной, колотил кулаком по стенам, мебели, дверям. Он был охвачен яростью. Еще ни разу за сто лет их семейный кров не видел таких проявлений агрессии — падали на пол безделушки, сотрясался пол, стены принимали на себя удары. Вернер не шевелился, понимая, что сын крушит все, что подвернулось под руку, чтобы не поднять ее на отца.

— Ты ничего не знал, папа? Не понял, что происходит в стране после сорок пятого года? Людям было стыдно. Страшно стыдно. Стыдно из-за того, что они совершили нечто ужасное. У тебя что, нет совести?

Он бросился к отцу, и старик бессознательно зажмурился, заслонив лицо локтем. От этого опасливого жеста Йокена передернуло, а на губах от ненависти выступила беловатая пена.

— Ты врал мне всю жизнь.

— Йокен…

— Ты всегда говорил мне, что не поддерживал Гитлера, его расистские бредни, фашистскую идеологию. Ты заявлял, что питаешь отвращение к антисемитизму, не приемлешь ненависть к коммунизму и не считаешь себя представителем высшей расы. Ты мне всегда говорил, что воевал не по убеждению, а по обязанности, потому что принадлежал к нации, находившейся в состоянии войны.

— Это так.

— Ты уверял меня, что воевал как немец, а не как нацист!

— Именно.

— И вот я узнаю, что ты входишь в группу неонацистов! Сегодня! Шестьдесят лет спустя ты еще общаешься с такими подонками?

— Йокен, ты не понимаешь…

— Нет, не понимаю! И не принимаю! У меня земля уходит из-под ног! Я рос, полагая, что мой отец — воплощение порядочности. Да, он пять лет оттрубил на фронте, но он служил родине, а не Гитлеру. Я считал, что мой отец мужественный, прямой, что он не станет мириться с подлостью. На самом деле я считал тебя жертвой! Жертвой глубоко усвоенного долга. Жертвой патриотизма. Жертвой кровавого диктатора, подавившего свой народ. И вот я узнаю, что под маской жертвы скрывается палач!

Вместо того чтобы защищаться, Вернер кивнул, соглашаясь с правотой сыновних доводов. Вот только…

— Ты одурачил меня, папа. Самым мерзким образом.

По лицу Йокена пробежала дрожь возмущения. Он указал на отца пальцем:

— Если бы ты в ту пору был членом нацистской партии, я бы простил тебя. Тогда это была бы твоя ошибка, а не вина. В конце концов, и такое бывает. Каждый человек может сбиться с пути. Я все время говорю молодым, которые судят прошлое, что, как оказалось, клеймить кого-то постфактум — слишком просто. Я сам не знаю, как бы я действовал в твоем возрасте и в то время. Да, папа, я бы тебя простил, если бы ты тогда примкнул к нацизму. Но то, что ты принадлежишь к ним сегодня! Сегодня!

— Йокен, успокойся.

— Нет, сегодня это непростительно.

— Йокен…

Весь дрожа, в испарине, Вернер корил себя за то, что медленно соображает и позволил сыну так распалиться. С какого конца подступиться? Как рассказать ему об этом? Поймет ли Йокен?

— Кроме того, если это получит огласку, будет разрушена не только твоя репутация, но и репутация семьи! Ты опозоришь всех нас! Меня, мою жену, наших детей, твоих внуков и правнучек. Род фон Бреслау — вот имя последних потомков нацистов!

Старик выпрямился. Довольно! Пора вмешаться…

Глаза затянула черная пелена. Не прошло и секунды — Вернер фон Бреслау потерял сознание, ударившись головой об пол.

*  *  *

В саду бывают скудные месяцы, а бывают — щедрые. Апрель являет собой ту щедрую пору, когда работа, выполнявшаяся в течение года, приносит свои плоды, цветы и листья. Земля воздает должное тому, кто оставался ей верен осенью и зимой.

Вернер фон Бреслау радовался, находясь в окружении растительного сообщества. Повсюду распускались простые, скромные примулы. Поднимали свои нарядные капюшоны крепкие горделивые желтые, коралловые, пурпурные, сиреневые, фиолетовые, красновато-лиловые тюльпаны в сопровождении фиолетовых анемонов с золотой сердцевиной. На стоящем в стороне кустике раскрылась одинокая камелия, еще более ценная своей единственностью, бриллиант под защитой вощеных листьев. Слегка запоздав, стремительно покрывались почками-предвестниками ветви рододендрона, а из расщелины в стене, подобно восстающему из могилы призраку, возрождалась глициния, намереваясь еще гуще пробиться сквозь камни, чем в прошлом году.

Он отогнал насекомое, атаковавшее чашечку нарцисса.

— Ты и мухи не обидишь! — воскликнула Дафна, валявшаяся возле него на траве.

Вспомнив последнюю ссору с сыном, Вернер удержался от возражений. Согнувшись, понуро опустив плечи, он сидел на скамеечке, намереваясь вырывать одуванчики из зарослей цветов, после обморока он боялся резко менять положение тела. В девяносто два года пришло время поберечь себя.

Дафна подняла голову:

— Ты спустился с неба на самолете или ты до этого жил на земле?

— Самолеты строят на земле, Дафна.

— Все?

— Все самолеты делают на земле, чтобы они ее покидали.

— А я думала, что наоборот. Что они прилетают сверху и туда же возвращаются.

— До звезд им не добраться, Дафна, не путай самолеты с ракетами. Я, например, на своем самолете летал на высоте десять тысяч метров.

Дафна попыталась представить себе «десять тысяч метров», но не смогла. Он помог:

— Десять тысяч метров — это значит, что поля становятся размером с носовой платок, речки превращаются в ниточки, большие реки — в синие ленты, деревни сжимаются, а людей просто не видно.

Она возмутилась:

— Люди исчезают?

— Да.

— Даже если я встану посреди дороги и буду изо всех сил махать тебе?

Он кивнул.

От огорчения губы Дафны задрожали.

— Ну не знаю, понравится ли мне это… Но зато наверху, наверное, ты можешь смотреть на звезды и на Луну.

— Вовсе нет. Звезды находятся очень далеко.

— Как обидно! Выходит, когда ты путешествовал, ты видел меньше земли и совсем немного звезд или Луны?

— Именно так.

— Тогда зачем ты это делал?

— Чтобы летать!

Она просияла и с восторгом ответила:

— Теперь я понимаю. Я тоже часто летаю во сне.

Она вскочила, вытянула руки и, превратившись в аэроплан, принялась носиться по саду, подражая звуку мотора.

Глядя на нее, он вспомнил свое детство, заполненное учебой, часы, проведенные в классе под надзором строгих учителей, заставлявших зубрить, повторять, пересказывать; вспомнил скучные, серые, мрачные, изнуряющие, нескончаемые дни, когда внезапно мелькнувшая за окном, где-то в воздухе, какая-то птица придавала ему сил продолжать дальше. Ему всегда казалось, что он обретет свободу, заслужив ее, — однажды радостным утром добьется ее своим трудом и полетит как птица… Увы, даже закончив военную школу, пилотируя самолеты и получая от этого удовольствие, он так и не вкусил независимости. Свобода? Он должен был натянуть на себя три слоя одежды, напялить шлем, все сильнее сжимавший голову — по мере набора высоты давление усиливалось, прицепить сзади тяжелый парашют, надеть негнущиеся перчатки, соединиться с машиной, зажать в зубах трубку, чтобы вдыхать кислород. Свобода? Поле зрения ограничивалось приборной доской. Свобода? Он садился в самолет, только чтобы выполнить свою миссию. Свобода? Он следовал по пути, проложенному для него на земле. Свобода? Это не самолет подчинялся пилоту, а пилот подчинялся ему, раб тысячи обязанностей, невольник циферблатов, рукояток, кнопок, рычагов, педалей, трубок, проводов. Свобода? Едва он стал летать, как началась война: внутри все сжималось от страха, а он патрулировал, чтобы убивать, и был настороже, чтобы самому не погибнуть. Свобода? Когда?

Дафна выросла перед ним.

— Ты умеешь читать?

Он не смог сдержать улыбки:

— Разумеется, я умею читать.

— Разумеется?

— В моем возрасте уже умеют читать.

— А какой у тебя возраст?

Ему захотелось прихвастнуть:

— Сто лет!

Она в восторге запрыгала:

— Я выиграла! Я сказала маме, что сто, а она думала, тебе меньше.

Она успокоилась.

— Вообще-то, нормально, что мама ошиблась. Она ведь не видела тебя так близко, как я.

Она указала на сеточку морщин, прорезавших суровое лицо Вернера. Он уже пожалел о своем бахвальстве и вернулся к старой теме:

— Ты хочешь, чтобы я тебе что-то прочел?

Дафна проделала какие-то немыслимые гимнастические трюки — она выписывала пируэты, сгибалась пополам, вздыхала, потягивалась, наклонялась, поднималась; раскрасневшись и тяжело дыша, она добилась своего — извлекла и протянула Вернеру книгу, которую спрятала на спине, под одеждой, пока штурмовала стену.

— Вот!

Вернер взял.

— Знаешь ее?

— «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери.

Вернер помотал головой и прошептал:

— Иди сюда, устроимся в тенечке.

Он подтащил свою скамеечку под липу, надел очки и открыл книгу.

Дафна легла возле него, вся нетерпение и слух.

Он начал читать:

— «Так я жил в одиночестве, и не с кем было мне поговорить по душам. И вот шесть лет тому назад пришлось мне сделать вынужденную посадку в Сахаре».

*  *  *

Теперь Дафна каждый день приходила навестить Вернера. В хорошую погоду они работали в саду; в плохую — Вернер читал ей «Маленького принца».

К его удивлению, эта книга захватила его. Во-первых, рассказчик, как и он, был летчиком примерно в то же самое время. Во-вторых, эта сказка волновала его, заставляла думать. После того как он дочитал ее до конца, а Дафна, вся в слезах, попросила его начать читать сначала, он, недолго думая, согласился.

Они проделали это три раза, и Вернер не исключал и четвертый…

Вернер всегда был человеком практическим, даже прагматичным, и никогда не тратил время на чтение романов. Для чего интересоваться тем, чего никогда не было, возмущался он, видя, как люди погружаются в перипетии вымысла. Он привык занимать свой ум, работая руками, и что-то мастерил или часто садовничал в свободное время, предоставленное ему министерством транспорта, в котором он служил, а когда вышел на пенсию, то рассчитал домашнюю прислугу. Теперь его дни оставались наполненными делом, были не похожи один на другой и приносили усталость. Когда он чувствовал, что выдохся, что не может впрячься в какую-то новую работу, он шел в гостиную, ложился на диван и слушал музыку. Бах, Скарлатти, Моцарт, Шуберт, Мендельсон, Шопен, Шуман, Брамс, Равель, Шостакович были его лучшими друзьями, скрашивали его сиесту, сопровождали по ночам, спасали от скуки.

Дафна теперь не желала читать ничего, кроме «Маленького принца». «А почему бы и нет? — думал Вернер. — Я ведь тоже не меньше сотни раз наслаждался Симфонией соль минор Моцарта. Произведение можно считать великолепным, если, слушая его, каждый раз получаешь удовольствие. Шедевры не теряют этой силы».

Несомненно, «Маленький принц» относился к той же категории. Вместе с Дафной Вернер хохотал, когда Маленький принц сталкивался с нелепыми персонажами: дельцом, который копил золото, но не пользовался им; географом, который вел счет всему, что есть во Вселенной, но сам не путешествовал; честолюбцем, который постоянно раскланивался; королем, который правил несуществующими подданными; пьяницей, который пил, чтобы забыть, что он пьет. Как и Дафна, он боялся змеи со смертоносным ядом, был тронут, когда Лис и ребенок приручили друг друга. Спорили они с Дафной из-за Розы. Дафна осуждала эту пустую кокетку, отвергнувшую любовь Маленького принца и не сумевшую полюбить его. «Я ненавижу ее!» — каждый раз восклицала она. Вернер молчал, снисходительно улыбаясь, он-то считал, что автор прекрасно выразил вечное непонимание между мужчинами и женщинами, которое именуют любовью. Но об этом Дафна узнает позже, в свое время. Как это было с ним…

Звонок.

Дафна спрыгнула с дивана, где, лежа, слушала сказку, и побежала к двери. Вернер слышал, как она открыла ее и говорит с каким-то мужчиной, потом она вернулась:

— К тебе, незнакомый старый господин.

— Он назвал свое имя?

— Нет, спросил, как зовут меня.

В эту минуту на пороге появился Йокен.

— Ты просил меня зайти, — проворчал он, — я пришел.

Вернер вздрогнул.

— Садись, я сейчас.

Он встал, взял Дафну за руку, извинился, что должен прервать чтение, вышел в сад, помог девочке перелезть через стену в том месте, где цвела вишня, и пообещал свистнуть три раза, когда ей можно будет вернуться.

— Похоже, этот господин чем-то недоволен. Кто это?

— Мой сын.

— Совсем не смешно слушать всякие глупости, — пробормотала Дафна, исчезая за стеной.

На террасе, выходящей в сад, Вернера с официальным и враждебным видом ждал Йокен.

— Оказывается, теперь ты полюбил детей!

— Прости, что? — прошептал Вернер.

— Раньше я не замечал, что ты любишь детей. Ты никогда не уделял времени ни мне, ни своим внукам.

Вернер должен был согласиться, что Йокен прав. Дафна покорила его. Он не знал, любит ли он детей, но эту любил наверняка. Сообразив, что Йокену будет неприятно, если он поделится с ним этой мыслью, он молча пошел в гостиную.

Йокен сказал с издевкой, презрительно глядя на старика:

— Ты решительно удивляешь меня, как в хорошем, так и в плохом смысле.

— Не…

— Я прекрасно обошелся без этого, поверь мне!

Вернер почувствовал, что на сына снова нахлынула старая боль, и постарался оправдаться:

— Йокен, я должен тебе все объяснить. После того как мне стало плохо, мы не виделись, поскольку ты послал свою жену ухаживать за мной и держать тебя в курсе. Я очень тебе благодарен. Я также понял, что ты так сильно осуждаешь меня, что даже избегаешь встречи.

— Стараюсь уклониться. Я считал, что знал своего отца, оказалось — он совсем не такой.

— Йокен, я не принадлежу к этой неонацистской партии.

— В письме, которое я получил, подтверждается твое членство. Ты платишь им взносы с тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Таким образом я и узнал твою грязную тайну: ты не заплатил последний раз, и генеральный секретарь написал мне, чтобы узнать, не умер ли ты. Представь себе мое потрясение!

— Я осуждаю их. Я не разделяю ни их ностальгию, ни их ожидания. Я ненавижу нацизм, а неонацизм — еще сильнее.

— Ты отрицаешь то, что утверждают они? Твое членство? Твои партийные взносы?

— Нет.

— Так что тогда?

— Это из-за самолета.

Йокен потрясенно переспросил:

— Из-за самолета?

— Моего самолета.

Они помолчали. Йокен изменился в лице. Он еще не понял, но уже появилась надежда, и он цеплялся за нее. Он уже поверил, что вновь обретет отца, которого всегда уважал. Вернер был ошеломлен, он не предполагал, что сын так относится к нему.