Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Мадемуазель Баттерфляй», Эрик-Эмманюэль Шмитт

— Парни, Вильям сдулся. Я тут вызвал его на спор, а он в кусты.

— О чем речь? — поинтересовался Поль.

— Переспать с Простушкой!

Они разразились смехом — сальным, очень сальным, нарочитым, настойчивым.

Глядя на гримасничающую компанию, хлопающую себя по ляжкам, Вильям испытал прилив отвращения. Их преувеличенная веселость выдавала смущение, незрелость, неловкость девственников, которых корчит при любом намеке на секс; они вдруг показались ему жалкими, мерзкими, вот почему он вдруг услышал, как во весь голос отвечает:

— Не слабо!

 

В следующие дни Вильям отдалился от компании, а Орлы дали ему время на охоту за добычей. Может, он и сожалел о принятом вызове, но дорожил этими часами одиночества, когда, по официальной версии, должен был выслеживать Простушку, а на самом деле валялся на спине в траве и разглядывал облака, выискивая в них сходство с земными образами, и воображал то великана, играющего на трубе, то куст лаванды, то грушу; или же просто доставал из кармана книгу. Еще с июня он увлекся Джеймсом Бондом, героем Яна Флеминга, элегантным шпионом, вобравшим в себя качества, которые обычно рассеяны по нескольким персонажам: гламурность, проницательность, блестящую память, смелость, хладнокровие, юмор, обаяние. Джеймс Бонд, который по сравнению с остальным человечеством был все равно что швейцарский нож[?] против обычного перочинного, завораживал его своей уверенностью, которой он намеревался подражать.

Мандина вскоре приметила Вильяма. Первый раз она одарила его чудесной улыбкой, невероятно щедрой, которая, казалось, шла от всего сердца. Вильям удивился, но без всякой задней мысли ответил ей тем же. Покраснела ли она? Он не стал бы клясться, но она ускорила шаг и, прищелкнув пальцами, велела козе и собаке следовать за ней, не отставая. С тех пор улыбка длилась все дольше, а исчезала все медленней.

Вильям вычислил тропинки, по которым она ходила в зависимости от разных занятий. Если раньше он замечал только дикарку, вольно гуляющую по окрестностям, то теперь знал, что она весь день трудилась и никогда не бездельничала.

Почему он ни разу к ней не подошел? Он медлил по множеству причин. Прежде всего он так наслаждался своим одиночеством вдали от компании, что не торопился приступать к возложенной на себя миссии. К тому же крепкое, здоровое, цветущее тело Мандины ослепляло его. И наконец, инстинкт браконьера подсказывал ему, что дикое животное должно подойти само, чтобы его легче было поймать.

Лето было в разгаре. В тот день изнемогающее полуденное солнце изводило горы. Все застыло. Ни одна птица не подавала голоса, ни один камешек не двигался с места. Зной так измучил Вильяма, что он укрылся в тени густой кроны дерева.

Не обращая внимания на изнурительную жару, Мандина в сопровождении козы и собаки спустилась с западного склона и заметила Вильяма у подножия дуба. Он читал.

Она устремилась к нему. Догадываясь, что случится дальше, он изобразил полную сосредоточенность и поднял голову только в последний момент.

У него прервалось дыхание.

Никогда еще Мандина не была так прекрасна. Манящая, как налитой плод, она сияла прямо перед ним. Плохо скроенная юбка и слишком туго затянутый фартук делали ее тело еще желанней; очарование исходило от нее самой, не имея ничего общего с ухищрениями в одежде. Вильям не мог оторвать глаз от ее усыпанной веснушками кожи, пухлых губ, молочных холмиков, виднеющихся в вырезе кофточки.

Она склонила голову набок, потом разразилась пьянящим смехом, совершенно естественным, в котором было больше веселья, чем насмешки.

Ее формы — грудь, бедра, икры — будоражили Вильяма, который никогда еще не разглядывал вблизи женское тело: мода диктовала девушкам его круга стремление к худобе. Эта округлость казалась ему неприличной, неуместной, смущающей, влекущей.

— Я Мандина.

— Вильям.

Имя ей понравилось, и она тихонько повторила его несколько раз, пробуя на вкус, смакуя.

Потом присела рядом, очень близко.

— Откуда ты приехал?

— Из Парижа.

Мандина покачала головой, зачарованно шепча «Париж». Вильям не сумел бы произвести большее впечатление, сказав «с Марса». Пока она пребывала в оцепенении, Вильям вынужден был отметить, что его собственный рассудок засбоил. Она наклонилась и послала ему сокрушительную улыбку, устремив на юношу ореховые глаза. Он задрожал. В этой улыбке переливались тысячи фраз: «Ты мне нравишься», «Мне хорошо рядом с тобой», «Я хочу тебя», «Делай, что пожелаешь», «Чего ты ждешь?»…

Кровь Вильяма забурлила, вздувая вены на шее; он боялся, что взорвется.

Его дрожащая рука коснулась колена Мандины. Она хихикнула. Рука осталась на месте. Она засмеялась. Рука принялась гладить нежную кожу.

Внезапно, когда рука Вильяма скользнула к ее бедру, Мандина прянула в сторону, отбежала назад на три шага и спряталась за стволом дерева, весело смеясь. Вильям подхватил игру. Он вскочил и начал гоняться за ней.

Завязалась игра в прятки между деревьями: Мандина то позволяла приблизиться почти вплотную, то убегала, то почти останавливалась. Вильям поддавался на ее поддразнивания; он даже преувеличенно выставлял себя неуклюжим, то и дело падая, лишь бы лишний раз услышать ее чувственный горловой смех, который приводил его в восторг.

Какое счастье обходиться без слов! Не кадрить девушку затасканными фразами! Прощайте, пустопорожние словеса прологов! Ему безумно нравилось это животное преследование, шутливое, милое, подобное брачным играм, присущим всему животному миру. Наконец-то простота!

В момент, выбранный ею самой, Вильям схватил Мандину, и они упали, сплетясь, в папоротники. Когда их лица сблизились, Вильям осторожно, но решительно коснулся губами ее губ.

Поцелуй стал для него распустившимся цветком, подставившим лепестки лучам утренней зари.

Опьяненный и пораженный, он перевел дыхание, когда она прошептала с лицом молящейся Мадонны:

— Так это ты мой возлюбленный?

— Выходит, да.

— Я уже давно тебя жду.

— Меня?

— Моего возлюбленного.

Она смежила веки, и Вильям понял скрывающееся за этими словами послание: она была девственницей.

Пробудившаяся совестливость охладила его. Не слишком ли далеко зашел он в своем стремлении выиграть спор? Злоупотребить наивностью бедной девушки, чтобы потом чваниться перед приятелями…

Она почувствовала его колебания.

— Не бойся, — прошептала она, снова его целуя. На этот раз он не знал, кто из них, он или она, превозмогал страх.

Она выскользнула из его объятий, повернувшись на бок, и в долю секунды вскочила на ноги.

— Густ! Белянка!

Желтый пес и коза присоединились к хозяйке.

Она шаловливо улыбнулась Вильяму:

— До завтра.

Он испытал облегчение от того, что она взяла дальнейшие отношения в свои руки.

— До завтра, — эхом ответил он.

И Мандина исчезла среди деревьев.

 

С того момента у Вильяма возникло ощущение, что он проживает несколько жизней. Или, вернее, что его существование распадается на несколько отдельных историй.

Орлам он рассказывал, что дело продвигается, и раз уж ему удалось покорить дух Простушки, то и тело вскоре не устоит. Оставшись один, он не знал, как следует вести себя дальше: эгоистично воспользоваться своим везением или как можно скорее отказаться от этого нелепого спора, из-за которого он мучил невинную девушку, безоглядно предавшуюся страсти. Когда Мандина была рядом, он отбрасывал все вопросы, целовал ее маленькие руки с розовыми ямочками у основания пальцев, ласкал рыжие завитки на шее у затылка, испытывал нечто вроде амнезии и целиком отдавался той роли, которую она ему приписывала, — ее возлюбленного, кому она, по прошествии должного времени, уступит.

Август заканчивался. Дни становились короче, но оставались по-прежнему знойными. Мальчики сознавали, что каникулы на исходе, и заранее испытывали странную тоску.

Вильям предупредил Мандину, что у них осталось всего три вечера. Вовсе не собираясь ею манипулировать — чем он похвастался перед приятелями, — он просто предоставил ей действовать.

После полуденного часа, который они провели, гуляя рука в руке вдоль певучего ручейка, она пролепетала:

— Сегодня вечером, в десять, в сарае Шерпаза.

Он побледнел, не понимая, от радости или огорчения: это все-таки случится…

Вернувшись в шале и желая сохранить свое свидание в тайне, он заявил, что у него разболелся живот, и под этим предлогом еще до конца вечерних посиделок сбежал к себе в комнату, которая, по счастью, располагалась в другом крыле. Там он заперся на ключ, принял душ, открыл окно и канул в ночи.

Ночной воздух был прохладен. Снедаемый нетерпением, Вильям несколько раз падал в ложбины и канавы, которых днем даже не замечал, налетал на изгороди, скользил по камням, но не замедлял хода. Несмотря на темноту, он различил вдали низкое приземистое строение — сарай. Окружающий лес превратился в мрачную, недружелюбную полосу препятствий. В неистовстве, с горящими щеками, он ввалился в овчарню, весь израненный, со вкусом крови во рту, потому что пытался остановить ее, зализывая ссадины на коленях и запястьях.

Едва он переступил порог низкой двери, как его обвили две руки, и Мандина поцеловала его с невиданным пылом. Он вернул поцелуй, доведя себя до головокружения.

В глубине помещения, неподалеку от овец, лежал матрас, застеленный чистой простыней, предлагая ложе, высвеченное дрожащим ореолом горящей свечи.

Они опустились на колени друг против друга.

Прохлада, стекая с горных вершин, доходила до овчарни уже смягченной.

Одним движением она распустила волосы, и они полыхнули огнем. Потом взглядом указала своему ослепленному возлюбленному, что он должен снять с нее одежду.

Раздевая Мандину, он открывал для себя ее тело, ее идеально округлую плоть, очень светлые, едва розоватые груди, высоко расположенный пупок, бедра, которые ждали поцелуев и ласки.

Раздевая его, она увидела плоский живот, резко проступающие ключицы, четкий узор волосков на торсе, член, который во всю мочь взывал к ней.

Они занялись любовью.

 

Поутру, когда роса превратилась в дымку над долиной, Вильям через силу покинул Мандину. Зато вечером он без труда использовал ту же уловку, чтобы насладиться еще одной ночью с ней. Мандина, вопреки его предположениям, с великолепной уверенностью отдавалась физическому наслаждению. Каждое ее движение, от самого целомудренного до самого вольного, казалось ему совершенно оправданным. Преисполненный удовлетворения, он восхищался ее естественной дерзостью и был без ума от их объятий. Она резко переходила из одного состояния в другое, от глубокого сна к крику «Я голодна», который мгновенно подбрасывал ее на ноги. Удивление, желание, веселость, сладострастие… она проживала это со всей полнотой, как ребенок, поглощенный только данным моментом.

В последнюю субботу мальчики решили закатить пирушку с обильными возлияниями, которая послужит королевскими похоронами их сказочных каникул. Вильям, который не испытывал ни малейшего желания поступиться последними часами с Мандиной, нашел способ избежать пьянки:

— Сегодня вечером, друзья мои, я доведу дело до конца!

— Ого!

Мальчики разинули рты, удивленные тем более, что между собой они уже поговаривали, что Вильям продул. Тот не смог удержаться от желания распустить хвост:

— Она ждет меня в десять часов.

— Где?

— Я не вправе говорить.

— У нее? Ты будешь трахать Простушку в ее кровати, а папаша Зиан за перегородкой — отпускать комментарии, так ли движется твой зад?

— Нет, в здешних краях хватает овчарен и хлевов… Вы не обратили внимания?

Жиль восхищенно присвистнул.

— Ну что сказать, старик, браво! Хоть ты не изображал из себя целку.

При мысли о волшебных минутах, разделенных с Мандиной, Вильяму захотелось врезать этому болвану. Но он только нацепил хитрую гримасу:

— Пари есть пари! Нужно нечто большее, чтобы меня остановить.

В последующие несколько часов Вильям удостоверился по поведению Орлов, что вернул пошатнувшийся было авторитет, чего он даже не заметил, настолько далеко витали его мысли. Это вызвало в нем всплеск презрения, но он так и не сумел определить, к кому именно — к приятелям… или к самому себе.

Ему было все равно! Важна была только ночь с Мандиной. На этот раз ему не пришлось притворяться больным или вылезать в окно, он отбыл при свете факелов под аплодисменты Орлов, сопровождаемый комментариями: «Поцелуй от меня Простушку!», «Расскажешь, вернется ли к ней дар речи сразу после!», «Смотри сифилис не подцепи!», «Одного щеночка мне оставьте!»…

Он сжал зубы, пожал плечами и, едва скрывшись с их глаз, припустил бегом к овчарне.

Эта ночь была столь же прекрасной, сколь и душераздирающей. Мандина часто плакала, и смеялась не меньше. Они много раз кончали, со счастьем, отчаянием и исступлением. Он обещал все, что она просила, искренне и в то же время чтобы не причинить ей боли. До зари, в тот момент, когда она заснула, он покинул ее.

В поезде, который вез их обратно в Париж, Орлы чествовали Вильяма как героя. Хоть он и ссылался на усталость, чтобы отвязаться от их въедливого любопытства, в конце концов ему пришлось живописать эпопею своих подвигов — и чтобы утолить их жажду, и чтобы не подпустить их к правде. Впадая в уныние, он видел по их глазам, что находится на вершине триумфа. Через несколько часов все вызывало в нем отвращение — их возвращение, спор, собственное бахвальство, объятия Мандины и реакция друзей; повторяя раз за разом и слушая пересказ, он сам поверил в созданный им вымысел, а потом поклялся никогда больше не думать о настоящей Мандине, отправив все воспоминания в небытие.

Начался учебный год, с его новыми предметами и неожиданными трудностями, и Вильям надеялся, что ему удастся все забыть.

Через некоторое время после начала занятий он получил письмо. По виду конверта он решил, что произошла ошибка: фиолетовая бумага, бирюзовые чернила, неровные буквы, сердечки и цветочки, гирляндой бегущие по краям, — такое впечатление, что письмо прислала девочка-первоклассница. Но на конверте красовались его имя и адрес.

Мандина написала ему:

Виллиам моя лубов. Скучу по тбе. Кагда ты вернешся? Лублу тибя. Мандина.

Он отбросил листок подальше. Какой стыд! Он хотел не только избавиться от совершенно лишнего персонажа в своей жизни, от дурочки, неспособной написать ни слова без ошибки, он пытался избавиться от укола нежности, который испытал. Ущербная грамматика, хромающий почерк, чернильные кляксы на каждой строчке — он осознавал, что Мандина неотвратимо скатывается к Простушке. После такого послания невозможно сохранить иллюзии. Простушка не стоила ни его любви, ни дружбы. И вообще ничего. Он ощутил себя замаранным. Это не он ее осквернил, а она его!

«Что на меня нашло?»

Он вспомнил о пари и пришел к выводу, что не было бы всей этой истории, если бы ему не бросили вызов. В несколько секунд он перекроил все летние воспоминания, представив себя победоносным вершителем судеб — Джеймсом Бондом на задании, — и умудрился вылепить из себя героя. Человек так устроен, что чувство вины мимолетно, а уважение к себе постоянно — оно всегда берет верх.

Но раз уж он не ответил, то получил второе письмо:

Лубов моя. Ты плучил мае писмо? Умня балит живот так я скучау. Лублу тя. Жду тя. Приди быстро. Цалу. Мандина.

Он выбросил послание в мусоропровод.

Письма все прибывали и прибывали, исполненные той же любовью и переживаниями. Вильям читал их, чтобы утвердиться в своем отказе поддерживать переписку. Сосредоточившись на ее неумении выражать свои мысли, чтобы оправдать свое презрение к девушке, он в конце концов стал относиться к Простушке как к низшему существу, недочеловеку, который не достоин ни вежливости, ни уважения, — его можно только игнорировать. Короче, как к животному…

В ноябре конверт изменил цвет. Белый, строгий, без обычных сердечек и цветочков.

Вирнись. Я биременая. Мандина.

Вильям сначала ухмыльнулся, потом позеленел. Неужели она говорила правду? Неделя у него ушла на размышления. В субботу он придумал какой-то предлог, чтобы объяснить родителям свое отсутствие, сел в поезд и отправился в Савойю.

Такси довезло его до деревни. Чувствуя себя чужаком, он оглядывал склоны, на которых снискал победу.

Все казалось ему иным. Над долиной грудой нависали тучи, трава потемнела, поля казались облезлыми, влажная коричневая земля походила на раненую кровоточащую плоть.

У него не было никакого плана. Вернее, он набросал их несколько. Все будет зависеть от того, что он обнаружит.

Он приблизился к шале Тьевеназов, прячась за деревьями.

Оказавшись метрах в пятидесяти от строения, он заметил старика, сидевшего перед входом. Папаша Зиан, с выдубленной солнцем кожей, тощий, как палка, что-то вырезал ножиком из соснового полена. Вильям лег в траву и стал ждать.

Полчаса спустя Мандина появилась на горизонте и направилась к шале.

Вильям чуть не лишился сил: она изменилась, стала еще красивей, еще пышней. Он прищурился и увидел то, во что отказывался верить: живот выступал, округлый, мягкий, она поглаживала его рукой. Вокруг нее прыгали коза и собака, как всегда веселые и живые, и их присутствие вызвало у Вильяма раздражение, когда он осознал, что только эти животные сохранили ей верность. Настоящие друзья Мандины.

Не раздумывая, он вскочил на ноги и замахал ей руками. Она застыла. Потом расцвела радостной, беззаветно счастливой улыбкой.

В этот момент Вильям показал ей, что им следует укрыться от папаши Зиана. Чудом она мгновенно поняла и, изменив направление, направилась к овчарне. Когда они сошлись под крышей из серого плитняка, встреча прошла совсем не так, как хотел Вильям. С залитым слезами лицом — то были слезы восторга — Мандина метнулась к нему и обняла. Вопреки его расчетам, она на него не сердилась. Вся горечь, обманутые ожидания, обвинения и правомерные упреки рассеялись: ее возлюбленный снова был с ней, она его обожала, страданий более не существовало, они обратились в нетерпение. Вильям имел дело со слишком любящей собакой. Чем больше он старался ее оттолкнуть, тем больше она настаивала, и ее запах, ее молочная кожа, жар, дыхание, светло-рыжие волосы возвращали Вильяма к воспоминаниям об их ночах. Он продолжал сопротивляться, уже не понимая, зачем он это делает — то ли чтобы прикоснуться к ней, то ли чтобы удержать на расстоянии.

Они улеглись на сено, немного успокоились и, держась за руки, зачарованно уставились на гигантскую паутину между балками.

— Посмотри! — гордо сказала она.

Она обнажила живот, взяла руку Вильяма и приложила к себе.

— Чувствуешь?

Вильям беспрекословно подержал ладонь на теплом пупке, потом убрал ее с суровым видом.

— Нам нужно поговорить, Мандина.

— Да.

— Я не хочу ребенка.

— Ты…

— Я не хочу ребенка.

Она покачала головой в знак отрицания.

— Мужчина и женщина делают ребенка. Это природа.

— Так бывает, когда мужчина и женщина решают пожениться.

— Женись на мне! — воскликнула она вне себя от радости.

— Дослушай меня до конца. Нужно, чтобы мужчина и женщина поженились и создали семью. Я очень тебя люблю, но я не женюсь на тебе.

Кровь отхлынула от лица Мандины, оно посерело. Она смотрела на него, не уверенная, что поняла. Он подбавил в голос ласки, чтобы смягчить жесткость своих слов:

— Я не женюсь на тебе, потому что живу в Париже. Я не женюсь на тебе, потому что я слишком молод. Я не женюсь на тебе, потому что я учусь и буду учиться еще долго. Я не женюсь на тебе, потому что, хоть ты мне и нравишься, ты не из тех женщин, на которых я должен жениться.

В отличие от любой другой девушки, Мандина не стала возражать. Разумеется, она могла бы привести свои доводы, заверить, что прекрасно приживется в Париже, что нельзя быть слишком молодым для любви, что она подождет конца его учебы, но благодаря своим инстинктам, не слишком доверявшим словам, она угадала в Вильяме враждебную крепость, охранявшую мертвое сердце. Вместо того чтобы слушать фразы, она полностью доверилась интуиции, которая раздавливала ее, леденила и угнетала.

Вильям достал конверт с толстой пачкой купюр.

— Возьми, я принес тебе деньги.

— Зачем?

— Я тоже должен участвовать.

— ???

— Я знаю, что все случилось из-за меня. Эти деньги позволят тебе сделать аборт.

Мандина испустила вопль, как животное, которое режут, и рухнула на сено.

Тронутый ее горем, Вильям постарался ее утешить:

— Мандина… Мандина… ну будет тебе.

Он попытался погладить ее руку, плечо, щеку.

Чем ласковее он становился, тем резче она его отталкивала, отвергая и его заботливость, и любое прикосновение.

Целый час он ужом вился, чтобы урезонить ее. Однако слова не оказывали воздействия на Мандину, она верила только тому, что чувствовала. А то, что она чувствовала, приводило ее в полное отчаяние. В конце концов Вильям пал духом, встал, отошел от нее, положил конверт на видное место рядом с соломенным ложем, бросил взгляд на рыдающую девушку, отступил, помедлил на пороге и под ударами холодного ноябрьского ветра, хлеставшего его по щекам, не оборачиваясь, помчался вниз по тропинке, чтобы успеть на поезд, который увезет его в Париж.

*  *  *