Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Мадемуазель Баттерфляй», Эрик-Эмманюэль Шмитт

Момент был серьезный. Роковой обратный отсчет пошел. Хотя большая часть из собравшихся десяти мужчин не знала, что за опасность над ними нависла, все понимали, что высшее руководство не вызывают в полночь, разве что банку грозит катастрофа. Они спешно покинули кто театр, кто званый ужин, кто семейную трапезу, кто собственную постель, чтобы со всей возможной поспешностью прибыть на кризисный совет.

Во главе стола возвышался мрачный Вильям Гольден. Едва различимой внушительной глыбой он привычно укрывался в полутьме, в то время как остальных членов правления слепил обвиняющий свет встроенных в потолок спотов. Защищенный тяжелыми бронированными дверями зал без окон, расположенный в геометрически выверенном центре «Гольден-Тур», больше напоминал бы блиндаж, если бы резные деревянные панели, позолота и полотна импрессионистов не возвышали его до статуса роскошного салона.

На столе красного дерева, благодаря лаку превращенном в зеркало, приглашенных ждал серебряный поднос, уставленный хрустальными стаканами и богатым набором бутылок — бурбон, порто, мартини, коньяк. Ни одна рука не протянулась к нему. Хотя желудки сводил спазм, а рты пересохли, никто не осмелился выпить. Тревога и боязнь нарушить приличия парализовали каждого.

— Сколько часов в нашем распоряжении? — осведомился Становски, директор по инвестициям.

Головы повернулись к сумеречной зоне, где восседал Вильям Гольден, владелец банка. Он не шевельнулся. Пусть время поджимало, хозяином этого времени должен оставаться он.

Вильям Гольден в молчании царил над присутствующими. Даже не видя и не слыша его, каждый ощущал господский гнев. Поль Арну, генеральный директор, взял слово вместо него:

— Они будут здесь в шесть часов.

Напряжение возросло. Поль Арну продолжил:

— Конфиденциальный звонок — это должно остаться в тайне — предупредил господина Гольдена, что делу дан ход и специальная бригада прибудет на рассвете.

— Звонок из Елисейского дворца? — спросил коммерческий директор.

Из темной дыры долетел всплеск презрения. Разумеется, предупреждение исходило из президентского дворца, а то и от самого президента… За кого они принимают Вильяма Гольдена? Может, забыли, что он поддерживает отношения со всеми, с кем стоит считаться? У него были друзья на каждом уровне, иногда безнадежные должники, но в один прекрасный день они отблагодарят услугой…

Блеснул огонек. Вильям Гольден разжигал сигару, и в красноватом отблеске спички возникли его чеканные, аристократичные, до странности невозмутимые черты.

При любых обстоятельствах, включая сегодняшнюю ночь, он нес личную ответственность за свою империю. Он втянул дым, как пьют нектар, с наслаждением задержал его в легких, потом мягко выдохнул, округлив губы; витая струйка вознеслась, медленно, плавно, с сожалением покидая его.

— Подведем итоги, — начал он звучным голосом. — Три года назад, параллельно с нашими традиционными видами деятельности, мой сын создал внутрибанковский инвестиционный фонд «Гольден риск» — ИФГР. Обратившись к компаниям, которые работают с нами, или же к крупным частным вкладчикам, чьи портфели находятся в нашем управлении, он убедил некоторых из них доверить ему определенные суммы, пообещав доходность в пятнадцать процентов. Несмотря на непредвиденные колебания рынка, несмотря на депрессию, охватившую сейчас всю экономику, он сдержал слово. Довольные клиенты получили свои дивиденды, вследствие чего большинство из них вложили более серьезные средства, а также привлекли друзей. Соответственно, ИФГР пережил период исключительно бурного роста. На сегодняшний день в его распоряжении три миллиарда.

Он положил сигару в пепельницу из черного турмалина.

— На ИФГР была подана жалоба. Фонд обвиняется в мошенничестве: ни один евро, доверенный ему для дальнейших вложений, не был инвестирован. В жалобе утверждается, что деньги были поглощены офшорными счетами, а те, кто потребовал возврата своей наличности — будь то изначальный капитал или доходная часть, — получали свои средства из денег новых клиентов фонда. Короче, авторы жалобы пугают жупелом финансовой аферы, в сущности вполне банальной, очередной схемы Понци[?] — той же мистификации, за которую Бернар Мейдофф[?] недавно получил тюремный срок в сто пятьдесят лет.

Он снова взялся за сигару, внимательно оглядел ее тлеющий кончик, пламеневший, как огонь в горне.

— Возникает первый вопрос: насколько обоснованно обвинение?

Собравшиеся дрогнули. Послышались слова «стыд», «скандал», «подстава», «конкуренция», «происки», «заговор».

Вильям Гольден упер указательный палец в стол.

— Должен немедленно вас остановить, господа. Не тратьте силы на бесполезное возмущение: обвинение обоснованно.

Он указал на зеленую папку слева от него.

— Всего за несколько часов мы с Полем пришли к выводу, что отказ признать очевидное будет не лучшей стратегией. Стоит взглянуть под углом этого подозрения на финансовые проводки, и вскрываются сомнительные переводы сумм. У нас не было времени провести расследование, мы только заметили следы. К большому сожалению, тот факт, что мой сын выстроил мошенническую схему, не вызывает никаких сомнений.

— Почему его здесь нет? — взвизгнул Становски, директор по инвестициям.

Вильям Гольден поглубже уселся в кресло и не смог сдержать усмешки.

— Хороший вопрос, Становски.

Он пару раз пыхнул сигарой, воздержавшись от продолжения. Становски вышел из терпения:

— Я позволю себе настаивать, господин Гольден, и повторю вопрос: почему здесь нет вашего сына?

— Я хотел знать, кто задаст мне этот вопрос.

— Простите?

Вильям Гольден подался вперед; голова бойца шевельнулась на широких плечах, служащих ей постаментом.

— Я хотел знать, кто среагирует первым, кто укажет на моего сына как на единственного, кто несет всю полноту ответственности. Спасибо, что вы себя изобличили, Становски.

— Что? Вовсе нет. Я…

Вильям Гольден положил ладонь на стол, призвав к молчанию.

— ИФГР не мог функционировать без сообщников, партнеров по мошенничеству, которые это мошенничество скрывали и за счет него же обогащались.

Его губы искривились в гримасе отвращения. Он оглядел собравшихся одного за другим.

— Согласно моей оценке ситуации, достаточно было трех уровней. Если бы мой сын сам этого не осознал, ему бы объяснили вы, Становски. Чтобы скрыть аферу как от Поля, так и от меня, необходимо двое предателей в нашем ареопаге… Дюпон-Морелли… и Плюшар.

Он указал на них пальцем.

— Не так ли, господа?

Оба склонили головы.

— Благодарю, что не отрицаете, время не терпит.

Вильям повернулся к остальным членам совета.

— Вот так, господа. Здесь присутствуют семеро честных людей и трое проходимцев в белых воротничках.

Становски подскочил, услышав оскорбление.

— Не хватает вашего сына!

— Да, не хватает моего сына.

— А затеял все он.

— Затеял он. Не кричите так громко, а то я решу, что вы его просто использовали.

Становски застыл. Остальные пристально его разглядывали. Он прикрыл глаза, не в силах выдержать столь непривычные взгляды. Как змея, которая кусает в тот момент, когда ее сочли мертвой, он внезапно вскричал, заходясь от ярости:

— Зачем было нас собирать? Вы решили заменить собой полицию? Правосудие? Теперь вы имеете право карать, да?!

Вильям Гольден оценил волю к сопротивлению Становски, его мужество и агрессивность; именно за эти качества он и нанял его много лет назад.

— Я собрал вас, чтобы разобраться с вопросом, который не дает мне покоя: что делать?

Он расправил свое длинное, по-прежнему поджарое тело, придвинул зеленую папку и оглядел десятерых мужчин.

— Что делать? Мы не станем ждать, как приговоренные к смерти, пока здесь появятся полицейские, все перероют, унесут компьютеры и архивы. Мы должны действовать, сражаться, сделать максимум возможного при сложившихся обстоятельствах.

Он говорил с непререкаемой властностью, не горячась, хотя в словах пылал огонь. Потом двинулся к двери в глубине, которая вела в его кабинет. Остановился на пороге.

— Даю вам час на размышления. Вам принесут воду и сэндвичи. Со своей стороны, я постараюсь сосредоточиться на проблеме и потом присоединюсь к вам.

Он повернул ручку, но задержался, охваченный угрызениями.

— Прошу простить меня, господа. Я оставляю вас здесь с субъектами, замешанными в жульнической афере. И к тому же прошу сотрудничать с ними. Это оскорбительно для вашего чувства порядочности, согласен, но здравый смысл сейчас не на стороне щепетильности. До скорой встречи.

Он тщательно прикрыл за собой створки массивной двери, не желая, чтобы до него донесся последовавший взрыв эмоций, и уселся в кожаное кресло гранатового цвета.

Достал из жилетного кармана часы с крышкой, открыл и посмотрел на фотографию внутри. Вздохнул, вглядываясь в черты.

— И что бы сделала ты?

Портрет улыбался.

*  *  *

Их прозвали Орлы, и они в это свято верили.

Молодые, гордые, горячие, амбициозные, они образовали клан, во главе которого стихийно встал Вильям. Бок о бок шестеро парней жадно открывали для себя жизнь, восторженные и одновременно пресыщенные.

— Слабо или не слабо?

— Не слабо!

Раздевшись, Вильям пробежал по дощатому настилу, изо всех сил работая руками для скорости, резко оттолкнулся и бросился в пустоту, пальцами зажимая нос. Поверхность озера хлестнула по телу, холод затопил его; оглушенный, он забился в воде, стараясь всплыть побыстрее, высунул голову, вдохнул и, довольный тем, что у него получилось, претворил крик боли в победный вопль:

— Ух!

Борясь с дрожью и пытаясь согреться, он торопливо поплыл к берегу стильным кролем, рискуя при этом задохнуться… Главное — никогда не показывать ни малейшего признака слабости. Держаться. Быть на высоте. Каждое его движение было адресовано компании, на которую он хотел произвести впечатление и вожаком которой хотел оставаться. Выбираясь из воды и бурно ликуя, чтобы никто не заметил, какой колотун его бьет, он промычал, отжимая ладонью трусы:

— Класс!

— Не очень холодно?

— В самый раз. Ваш черед, парни!

Подростки переглянулись, смущенные, нерешительные и пристыженные.

Вильям поздравил себя с тем, что отвлек их внимание, потому что у него зуб на зуб не попадал. Горное озеро и летом оставалось ледяным, особенно если кинуться в него жарким днем. На самом деле Вильям боялся, что потеряет сознание от резкого охлаждения; в тот краткий миг, зависнув в воздухе, он даже приготовился умереть; но им двигало нечто более сильное, чем рассудок, — желание взять верх, главенствовать в группе, главенствовать в мире. Он был орлом Орлов.

В любой серьезной переделке Вильям без стеснения опирался на группу, но и сам был ей опорой. Испытывая тягу ко всему, выходящему за рамки обыденности, он охотно шел на риск; наслаждаясь своим молодым телом и той силой, которая в нем таилась, он опробовал все: лыжи, велосипед, мотоцикл, машину — разумеется, прав у него не было и в помине — и на спор был готов сотворить что угодно. Стоило ему услышать «а слабо», как выплеск адреналина наполнял его радостью, той радостью, которая удваивает удовольствие от предвкушения. Приятели на берегу принялись складывать штаны и рубашки. В отличие от него, никакого куража они не испытывали. Естественно — в них же не горела его страсть.

Вильяму приходилось самоутверждаться чаще, чем другим, ведь изначально ему было меньше дано. Пятеро семнадцатилетних юнцов из лицея Людовика Великого[?] принадлежали к очень состоятельным семьям, миллионерам. В Париже их отцы руководили известными компаниями, в то время как родитель Вильяма преподавал экономику в скромном Университете Дофин. Хотя в самой профессии отца ничего унизительного для сына не было, его зарплата обеспечивала семье лишь скромный достаток, который исключал мальчика из круга Орлов. Вильям был принят только благодаря своему дяде, Самюэлю Гольдену, который, заработав состояние на биржевых операциях, недавно открыл собственный частный банк; по этому случаю о нем столько шумели в прессе, что отсвет славы пал и на племянника, обеспечив тому симпатию богатых наследников.

— Слабо или не слабо? — воскликнул Вильям.

— Не слабо! — раздался слабенький хор из пяти голосов. Никто не двинулся с места. Они колебались.

Наслаждаясь своим превосходством, Вильям воспользовался случаем укрепить его, заявив:

— Эй, вы же знаете принцип: если не прыгнешь через тридцать секунд, то не прыгнешь вообще.

Они кивнули, переминаясь с ноги на ногу, но не сдвинулись ни на шаг.

Вильям издал клич:

— Банзай!

И, воспламенившись собственным призывом, снова ринулся вперед по деревянному настилу. Не раздумывая, увлеченные его броском, мальчики кинулись следом с истошными воплями и очутились в озере.

Когда они всплыли на поверхность, то уже бодро смеялись и бросали победоносные и признательные взгляды Вильяму: именно он в очередной раз заставил их преодолеть себя. Решительно, он оставался вожаком. Мальчики побегали вперегонки по берегу, чтобы быстрее обсохнуть, и поднялись обратно к дому.

Этот август они проводили в Альпах. Отец Поля Арну, владелец роскошного шале на склонах Клюзе, предоставил дом сыну с друзьями. Вот удача! Хозяйством занималась семейная пара слуг: жена — кухней, муж — всем остальным, и мальчики, избавленные от родительского пригляда, испытывали пьянящее чувство свободы. Они планировали день, как хотели, вернее, не планировали вообще, отдаваясь любой прихоти, вдохновению и импровизации.

Взбираясь по тропе, поросшей пожелтевшей от августовского зноя травой, они заметили наверху молоденькую девушку, весело резвившуюся с козой и чудовищно лохматой собакой.

— А вот и Простушка!

Они засмеялись, Вильям вздрогнул.

Вот уже две недели, как прозвище Простушка обозначало девушку, мелькавшую на склоне хребта, легконогую, веселую, исполненную жизненной силы, существовавшую в полном единении с окружающей природой. Была ли она красивой? По первому впечатлению — лучезарной. Потом, стоило подойти ближе, являлось совершенное тело, пылкое, донельзя чувственное, готовое повиноваться. Ее гладкая, упругая кожа и огненная шевелюра так и манили прикоснуться. Более пристальный взгляд обнаруживал мелкие детали, усиливавшие очарование: веснушки на щеках, изысканный пушок сзади, чуть ниже затылка, на склоненной белоснежной шее. Увы, девушка была умственно отсталой. Говорили, что при рождении пуповина обвилась вокруг ее шеи, и это вызвало кислородное голодание и гибель части клеток головного мозга. Заговорила она поздно. Школа стала для нее настоящей головной болью, потому что чтение, письмо и счет были ей не по силам.

— Придержите языки! Папаша Зиан тащится за ней следом.

Позади дикарки переваливалась раскачивающаяся фигура. Простушка, которую на самом деле звали Мандина, жила вдвоем со своим старым отцом. Костлявый и тощий, как ломкий прут, папаша Зиан топорщил усы, словно разозленный кот, и говорил меньше, чем скотина, которую он пас. Подозрительный, вечно настороже, с белоснежной шевелюрой и черными глазами, он припадал на одну ногу с полным безразличием к своей хромоте, как если бы хромота была самым естественным способом передвижения.

Мандина порхала от козы к собаке. Чем чаще приходилось напоминать себе о неполноценности ее ума, тем совершеннее — по контрасту — казалось ее тело, длинные ноги, гибкая талия, упругая походка. Щедрость, с которой природа одарила ее физически, была сравнима разве что со скудостью ее разума.

— Вильям, да ты глаз с Простушки не сводишь. Может, ты на нее запал?

Вильям вздрогнул и оборвал подкалывающего его Жиля:

— Шутишь, что ли?

— Ой, видел бы ты свое лицо!

— Мне ее жалко.

— Друзья, Вильяма коснулась благодать! И что предпримет Ваше Святейшество, чтобы помочь бедной невинной девице со спящими мозгами? Может, трахнет ее в надежде на пользу шоковой терапии?

— Жиль!

— Говорят, именно так вкладывают мозги девицам.

— Кончай нести чушь.

— Я серьезно: прояви великодушие. Может, если переспать с Простушкой, это ей прочистит извилины. И потом, представь только, если сработает, какое научное достижение…

Вильям бросился на Жиля, сжал его горло обеими руками и сделал вид, что сейчас придушит. Тот притворился, что задыхается, и оба сцепились.

Четверо приятелей тут же превратились в болельщиков, каждый выбрал фаворита и принялся всячески его подбадривать. Они распалились, напряжение нарастало, и вот уже схватка стала всеобщей, они обменивались ударами, вцепившись друг в друга, стремились придавить соперника, катаясь по земле. Через несколько секунд они забыли, из-за чего возник спор, отдавшись удовольствию повозиться, как щенки, которые скалят клыки, но никогда не кусаются. Обессилев, они объявили перемирие и, развалившись на траве, уставились в небо, пытаясь перевести дыхание.

Внизу Мандина, папаша Зиан, коза и собака уходили все дальше в лес. Рыжие волосы Мандины вспыхивали в густой тени пихт, и скоро уже трудно было различить что-либо, кроме этих всполохов.

Вильям следил за ней, пока она не исчезла. В сущности, какое счастье, что Мандина была недоразвитой! Иначе она свела бы Орлов с ума. Столкнувшись с такой красотой и вынужденные вести себя по-мужски, мальчишки бы страдали; скорее всего, она внесла бы раздор. А так они ускользнули от опасности. Сейчас они были едины, влюбленные в свою компанию и в царящее в ней взаимопонимание, храня верность друг другу больше, чем любым брачным обетам. Их мужская дружба была замешена отчасти и на страхе перед женщинами — женщинами, которые их подстерегали и вскоре должны были разлучить, теми, чей приход похоронным звоном окончательно проводит их детство. Эти каникулы были расцвечены осенними тонами последней отсрочки. Они сплотились плечом к плечу, ведь совсем скоро тело, к которому их потянет прикоснуться, будет уже не безобидным телом товарища, но роковой плотью искусительницы, авантюристки высокого полета, влекущей в бездну сирены, самки, столь пугающей и желанной. Ущербность Мандины охлаждала интерес, позволяла уделять ей лишь рассеянное внимание, как ребенку. Она была не в счет. Неполноценность делала ее в меньшей степени представительницей женского пола, а их — в меньшей степени мужского.

Чтобы уберечься от ее очарования, они сосредотачивались на ее проблемах, глупостях и ошибках, пересказывали их друг другу, иногда выдумывая, а если попадались на преувеличении, отговаривались: «Что поделать, у неимущего отнимется и то, что имеет!» Подростки изощрялись в уничижительных замечаниях со всей энергичной жестокостью, присущей их возрасту. Прозвище Простушка заменило имя Мандина, а социальные предрассудки завершили возведение защитной стены: крестьяночка, которая с утра до вечера носилась по высокогорным пастбищам, не принадлежала не только к их кругу — городскому, высокообразованному, зажиточному, — но и вообще к цивилизованному человечеству. Проводить все время бок о бок с животными! Общаться только с козой и собакой! Спать на соломе! С курами ложиться, с петухами вставать! Общаясь со скотиной, она и сама ей уподобилась.

Пропитавшись солнцем, притомившись, Орлы решили, что вечером будут ужинать на террасе шале.

Вильям, опершись о перила, любовался пейзажем внизу, мирной деревней, стиснутой двумя цепями гор, крошечными полями в обрамлении каменных отрогов, лиственницами, которые к вечеру наливались чернильной темнотой.

На закате долина дышала грустью. Свет медленно уходил, и на смену являлись запахи, которые только и ждали сумерек, чтобы проявиться в полной мере: смола, папоротники, грибы, увядающие цветы… Влажность, незаметная днем, брала свое и обволакивала Орлов; мускулами и кожей они ощущали иное желание — не бега, соревнований, вызовов и драк. Погруженные в природу, ставшую женственной и влажной, они невольно испускали томные вздохи, мечтали о нежности, чуя мучительный зов, который еще не умели назвать.

Жиль протянул стакан Вильяму и отпил из своего, стоя рядом.

— Я не шутил: ты прямо пожирал Простушку глазами.

— Не пори чушь…

— Она тебе нравится.

— Она всем нравится, пока рот не откроет. А вот тогда…

— Спят не с мозгами.

— Ну есть же предел… Ты себе представляешь, как я занимаюсь любовью с девицей, которая за всю жизнь не прочла ни одной книги, словарь у нее бедней, чем у собаки, а лучшая подруга — коза? Что мы скажем друг другу до? И о чем будем говорить после? Уволь! Я не волочусь за убогими. У меня на калеку просто не встанет.

— Да, у меня тоже! — согласился Жиль.

Они обмакнули губы в терпкое вино с привкусом трюфелей, изготовленное из винограда сорта мондез[?]. Старательно изображая взрослых, покатали жидкость во рту и сплюнули.

По причудливо извивающейся тропинке тянулось возвращающееся в стойла стадо, трезвоня всеми своими колокольчиками. Небо потемнело.

Жиль воскликнул:

— А слабо?

— Что?

— Слабо или не слабо?

— Ты о чем?

— Переспать с Простушкой?

— Ты совсем сдурел…

— Кишка тонка!

— Заткнись!

Жиль обернулся и, повысив голос, призвал приятелей в свидетели: