Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Триллер
Показать все книги автора:
 

«Могила на взморье», Эрик Берг

Для моей замечательной семьи на Гран-Канария[?].

Я вас обнимаю.

Волки нападают на ягненка в темноте ночи, но кровавые следы остаются в долине на камнях, и преступление становится заметно всем, когда солнце всходит.

Халил Гибран

Пролог

Преисполненный мыслями о будущем, этим вечером, восемнадцатилетний юноша отправился в путь.

Это было тридцать первое августа, в том странном тысяча девятьсот девяностом году, в период между временами, когда в Восточной Германии старое еще не полностью ушло прочь, а новое еще не совсем было здесь. Все люди были заняты происходящим, и он тоже принял несколько важных решений.

Он в одиночестве гулял по лугам острова Пёль у Мекленбургского взморья[?]. Он любил туман, который почти полз над землей. Он также любил, когда лучи заходящего солнца обрушивались как прожекторы на море, разрывая облака и освещая его, прежде чем снова исчезали, чтобы появиться снова в новых цветовых оттенках.

В конце пути лежали пустынные, уединенные развалины монастыря, которые были знакомы ему лучше, чем родительский дом. Внутренняя часть сильно обветшалого монастыря, которую он и его друзья с давних детских дней называли «дворцом», была расположена одна в другой. Один двор переходил в другой. Не было никаких помещений, потому что там больше не было потолков. Через осыпающиеся сводчатые окна, которые в течение пятисот лет разъедал ветер, можно было увидеть с одной стороны море, а с другой стороны луга. Крошечная деревня, в которой он жил, была скрыта в километре позади аллеи.

Протянув руку, он погладил по стенам, пока бродил вокруг. У одного из поздне-готических окон он остановился и посмотрел через покрытые травой дюны на далекое море, которое безмолвно и гнетуще простиралось перед ним. Когда парню послышались шаги, он повернулся, нахмурился и крикнул:

― Маргрете?

Почему он назвал именно ее имя, не мог объяснить себе сам. Было маловероятно, что она еще раз будет искать с ним разговора.

Он ошибся. Ветер и осыпающиеся руины проделывали подобные трюки. Скудные контуры постепенно исчезали, формируя стены и своды в чудовища. Жуткость и уединенность всегда принадлежали этому месту, как и все остальное: чайки, которые ежедневно кружились и кричали об этом, клевер, покрывающий землю, чертополох в трещинах стен, и друзья, которых он нашел десять лет назад. Лея, Майк, Жаклин, Харри, Пьер и Юлиан. Это было прекрасное десятилетие…

Подул ветер и вокруг снова зашелестело, где-то от каменной стены отделился камень и упал его крохотный кусочек.

В этом особом месте его жизни он простился со своим детством и тем, что оно значило. С многими часами, проведенными с друзьями во дворце, с разговорами, играми, смехом, случайными спорами, сигаретами, кострами, подростковыми мечтами…

Как почти всякое детство, улизнувшее от него, в какой-то момент молча и тайно. Уже несколько лет были небольшие признаки, на которые никто не обращал внимание ― например, некоторые из компании начали учиться или постоянно работать ― тем не менее, они всегда оставались в контакте и собирались во дворце в пятницу вечером или по воскресеньям. Кто-то приносил бутерброды или шоколад, пиво или глинтвейн, и тогда они сидели вместе, говорили и курили. Даже если кто-то из них должен был уйти, чтобы учиться на Западе, чтобы исследовать мир или далеко получить образование, дворец всегда связывал их души. Никто никогда его не забудет и время от времени будет возвращаться сюда.

До недавнего времени у него было это романтическое представление. К началу лета этот мир еще был безупречен, но теперь, в конце теплого сезона, он был в руинах, так же, как погруженная в темноту разруха.

― Лея, это ты?

Он все еще надеялся, что она примет его предложение и пойдет с ним, что они покинут Пёль и будут вместе путешествовать по миру. Разлука с ней давалась ему особенно тяжело и в его грезах она всегда стояла за ближайшим углом и поражала его стихийным «Да, пойдем». На самом деле она никогда там не стояла. За это время стало так темно, что он едва видел куда ступал. Вздохнув, он вытащил из кармана фонарик и направил луч света на дорогу, которая вела в деревню. В следующее мгновение он испугался, вздрогнул и издал звук, который был наполовину вздохом, наполовину криком.

Через секунду тяжелый предмет ударил его по голове.

Глава 1

Сентябрь 2013

 

Я пристально смотрела на фотографию. Машина скорой помощи была лишь сгустком серебристого металла, будто монстр ударил ее и вырвал из нее внутренности. Вспышка камеры фотоаппарата отразилась в трещинах и изломах, покрытых оконными стеклами и разбросанными раздробленными бликами до мокрого кювета; на дерево, фосфоресцирующие формы санитаров, несколько веточек с нежной весенней листвой. И на труп.

Знала, что тоже сидела в тех обломках на острове Пёль в Балтийском море, разумеется, только потому, что мне так рассказали. Справа внизу стояла дата, когда была сделана фотография: двадцать первое мая две тысячи тринадцатый года, двадцать три часа сорок шесть минут.

— Ну? — спрашивали меня темные, сияющие глаза психолога клиники в Шверине, которая заботилась обо мне в течение последних четырех месяцев.

Ей было как и мне, около сорока, возможно, на пару лет моложе. Мне нравился ее теплый голос, который излучал огромное спокойствие и тонкие, не окольцованные руки женщины.

— Ничего, — произнесла я.

Это слово лучше относилось ко всему, потому что я не помнила ни об аварии, ни о часах до события. Я покинула Пёль двадцать три года назад. По моим сведениям, я никогда не возвращалась, и мне казалось таинственным, что они нашли меня полумертвой в придорожной канаве на острове.

Так же, как автомобиль, на пассажирском сидении которого я сидела, объем моих воспоминаний был разбит на куски. Определенно, многое сохранилось, в том числе самое важное: кем я была, и какой жизнью жила.

Тем не менее, теперь никогда ничего больше не будет как прежде. В бесчисленных операциях врачи восстановили мою внешность, за исключением нескольких немногочисленных, почти не заметных шрамов. С моей же памятью было по-другому. Как и в случае неполной мозаики, были меньшие и большие дыры, которые, несмотря на терпение психолога, закрывались медлительно или вообще никак.

— Я не показывала вам фотографию до сих пор, потому что это особенно напряженно, особенно… ужасно.

Так было на самом деле. Прежде всего, безжизненное, обезображенное, еще не укрытое тело плохо воспринималось.

Тем не менее, я не имела к нему никакого отношения. Мне также можно было показать фотографию транспортной аварии в Китае, я была бы затронута ни больше, ни меньше. И вместе с тем, я подразумевала слово в его двойном значении. Как охотно я чувствовала бы гораздо больше, чем эта абстрактная печаль о трагическом, но, по-видимому, далеком событии. Так как я не помнила аварии, то в определенной степени ничего не испытывала. Физические раны, которые я получила, хотя и были скорбным подарком, однако, моя память не могла предоставить этому никаких объяснений.

— Как вы знаете, сегодня наша последняя встреча, — сказала через некоторое время Ина Бартолди, пока мы молчали.

Тяжелая нота в ее голосе подсказала мне, что она сразу добавит что-то тревожное.

Ее взгляд упал на цифровой проектор, единственное электронное устройство в помещении, которое предлагало немного соблазна для глаз: четыре одинаковых кресла, длинный стол, кремовые стены без картин, а также толстый лавандово-синий бархатный ковер, который заглушал шаги. Можно было слышать мягкое журчание, хотя не имелось комнатного источника.

Из кармана своего блузона психолог достала небольшой пульт дистанционного управления и помедлила, прежде чем использовала его.

— Вы уже приняли решение, Лея? Куда поедете, если покинете клинику? Обратно в Аргентину?

«Это было бы самое очевидное», — подумала я. Буэнос-Айрес был моим домашним очагом уже почти четверть века. Хотя у меня не было там семьи, но наряду с многочисленными хорошими знакомыми, были также несколько подруг — из которых, однако, ни одна не побывала у меня с момента аварии. Без сомнения, они бы обрадовались, снова увидев меня. Тем не менее, вероятно, никогда больше не избавилась бы в их присутствии от горького привкуса того, что ни для кого из них я не стоила воздушного путешествия над Атлантикой. Деньги не играли для них никакой роли, и они знали, насколько я пострадала.

Мне снова вспомнилось предложение, которое сделала врач несколько недель назад.

— Вы советовали мне на короткое время вернуться туда, где я провела дни перед аварией. И говорили, что это распространенный метод лечения при потере памяти.

Ина Бартольди кивнула, но скривилась, будто неосторожно посоветовала больному сердцем сразу после выписки пойти на тарзанку. Прежде чем я смогла ее о чем-то спросить, она включила проектор при помощи пульта управления, который послушно запищал и передал на стену картину, которая была мне уже знакома по более ранним встречам. Это была цветная препарированная съемка моего головного мозга. Области, отмеченные серым и черным, показывали более или менее поврежденные участки.

Всякий раз, когда одиножды в две недели я видела эти обновленные снимки, меня как электрическим ударом поражал ужас гораздо сильнее и глубже, чем любая другая информация, которую она мне давала, и вовсе не сопоставимая; к примеру, с фотографией аварии. На подготовленных снимках мой мозг выглядел так, будто был поражен коварной болезнью, которая медленно двигалась вперед. Я смотрела на черные точки, одинаковые метастазы, продолговатые тени, как туннели для кормления личинок, бесформенные произведения, как бактериальные культуры под микроскопом.

И все же, впечатление о постепенно прогрессирующей болезни вводило в заблуждение. Разрушение, забвение, непосредственно переходило к смерти, от одной секунды к следующей. В некотором роде, смерть действительно захватила меня четыре месяца назад и увлекла за собой. Было так, будто я вообще некоторое время не жила. Почему я возвратилась назад в Пёль? Что я там делала? Зачем я села в этот автомобиль, который, определенно, не был моим, в день своего прибытия? И почему случилась эта авария на сухом, почти прямом отрезке?

— Есть несколько видов амнезии, а также несколько причин, — пояснила Ина Бартольди.

— Я знаю, Ина. Всегда внимательно выслушивала то, что Вы мне объясняли.

— Уверена, в вас это есть, — сказала она как утешение за то, что скажет мне то же самое. — До сих пор мы исходили… мои коллеги и я… от того, что амнезия является результатом физических травм вашего мозга. — Она подняла руку, как бы отражая возможное возражение. — Таким образом, не избирательные пробелы в долговременной памяти не допускают никакого другого заключения.

Беспорядочно, произвольно, случайно…

Еще не знала, что меня обманул мой тогдашний муж, после чего я его тоже обманула с Яном, ирландцем. Но у меня больше не было перед глазами образа Яна, хотя афера отставала приблизительно на пять лет и длилась два месяца. Хотя я также знала, что моего любимого парикмахера в Лос-Анжелесе звали Анжела Лопес, но, однако, не помнила ни улицу, на которой работал ее салон, ни лицо женщины. Тем не менее, некоторая информация в течение последних нескольких недель возвратилась, к примеру, имена моих соседей по квартире, а также различные номера телефонов, включая мой собственный, и другие мелочи. Небольшие открытые счета. Что за несколько недель до моего отлета в Европу сломались мои босоножки. Какие книги я любила в течение своей жизни, какие вещи.

— Физически вызванная амнезия часто вылечивается легче. Таким образом, во всяком случае, объясняются многие из ваших новообретенных воспоминаний, и с каждой неделей их будет больше. На мой взгляд, через несколько месяцев вы будете иметь долговременную память практически без пробелов. Хотя… Там имеется период, который по-прежнему лежит в темноте.

— Вы подразумеваете время непосредственно перед аварией. Часы на Пёль.

— Да, точно. Потому что у Вас до сих пор по-прежнему нет никаких воспоминаний, будто Вы вовсе не были там четыре месяца назад. Поэтому мои коллеги и я единогласно считаем, что амнезия, которая относится к этому периоду, психологической природы.

Психологической природы. Это вибрировало во мне. Психологической природы.

— Это также подходит тому, что Ваш голос изменился по сравнению с вашими прошлыми высказываниями.

Я кивнула. Мой голос действительно стал тише и мягче, в некотором смысле хриплый, лишенный свободы…

— Мы исключили органические, бактериальные и другие возможные причины. Очевидно, психогенное голосовое нарушение существует у Вас, как иногда случается при необработанных переживаниях. Следовательно, все указывает на это… — Ина Бартольди остановилась, сделала глубокий вздох, позволяя пройти нескольким секундам. — Кое-что произошло, — сказала она с серьезностью, от которой по моей спине пробежал холодок. — На Пёль, перед аварией, с Вами должно было еще что-то случиться, Лея, нечто травматическое. Или Вы узнали что-то в высшей степени шокирующее, от чего отгородились.

Она неловко скрестила руки друг с другом.

— Откровенно говоря… не знаю, должна ли я при этих предпосылках советовать Вам ехать еще раз в Пёль. Я даже склонна просить Вас этого не делать.

Не знала, что было лучше ― бояться своих воспоминаний или частичного забвения, постигшего меня. Я сидела в клинике на своей кровати и обдумывала, что нужно все упорядочить еще до того, когда буду знать, куда хотела бы вернуться. В Аргентину, чтобы прочертить черту под тусклой главой своей жизни, или — во второй раз — на Пёль. Был вторник, третье сентября две тысячи тринадцатого года, с момента аварии прошло почти ровно сто дней, и я впервые за долгое время должна была принять решение самостоятельно.

Каждый предмет я брала в руки и рассматривала. Нуждалась ли я еще в этом странном, предоставленном клиникой, дезодоранте? Стану ли я еще есть оставшиеся пять шоколадных конфет в коробке? Особенно долго я раздумывала над огромной диаграммой над кроватью. Несколько недель назад я прикрепила несколько печатных страниц на стену, от моего рождения вплоть до настоящего времени, с цифровыми обозначениями года и так хорошо подписанными, что я делала, когда и где. Фоторяд «Русская тайга и тундра» в 2012 году, развод с Карлосом в 2011, выставка «Через Перу» в 2008 в Нью-Йорке… выкидыш в 2002, в 1997 году успешная лента-первенец фотографий «Конец красоты», в котором я изображала природный рай непосредственно перед разрушением.

С того времени я прошла многое. Я путешествовала по Желтой реке, огибая Фудзияму и вулкан Этна, ходила по следам Сезана и Гогена, сопровождала антилопу гну и была свидетелем перегона овец в Новой Зеландии. И при этом были созданы тысячи фотографий.

Тем не менее, диаграмма не отвечала на самые важные вопросы. Молния, которая четыре месяца назад ударила по моему существованию, хотя бы оставила мне, по большей части, мою долговременную память и знание о прошлом, но почти полностью забрала ощущение прошлого. Хотя я теперь снова рассматривала более девяноста процентов своей жизни, тем не менее, у меня не было никакого отношения к женщине, которая прожила эту жизнь. Как я чувствовала себя после своего развода? Почему, собственно, я никогда не ходила на выборы? Любила ли я солодку? Сорок один год на двух метрах бумаги, на которые я смотрела как на биографию близкого мне человека. Кажется, я переживала свое собственного прошлое, а не испытывала его.

Впервые я это заметила три месяца назад, когда в клинике меня посетили два сотрудника визмарской полиции и задали несколько вопросов об аварии. Это была странная встреча, которая не удовлетворила никого из нас. Но я не смогла помочь агентам — не вспомнила в связи с аварией абсолютно ничего, ни о причине моего посещения Пёль и даже о том, почему я вообще туда ездила, и они не смогли мне объяснить, как произошла авария.

В крови водителя, моей сестры Сабины, не нашли алкоголя, не было следов торможения, а также указания на другого участника аварии. Прежде всего, из-за последнего, полицейские быстро потеряли интерес к моему более интенсивному опросу, так как зачинщица аварии умерла еще на месте.

Полицейские не остались и на полчаса, но мне ненамеренно приходилось сталкиваться с чем-то, что с тех пор больше меня не отпускало: с моей неосведомленностью о себе самой. Потому что пока я отвечала на их вопросы о своей персоне, у меня было чувство, что они говорили о ком-то другом, кого я очень хорошо знала, но чьи мысли читать не могла. Лея Хернандес, урожденная Малер, была женщиной, с которой я должна была еще раз по-новому познакомиться.

Лист за листом, год за годом я отрывала свою жизнь со стены над своей больничной койкой и быстро укладывала в целлофановый пакет. Я дальше рассматривала тысяча девятьсот девяностый год. Очень особенный год. В марте я стала совершеннолетней, а в апреле рассталась со своей первой любовью — Юлианом, в мае мои родители погибли от несчастного случая, в сентябре я обручилась с Карлосом и последовала за ним в Аргентину, где в декабре вышла за мужчину замуж. Я в спешке покинула свое детство — родной Пёль, друзей, свою нелюбимую сестру Сабину, первую любовь…