Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Историческая проза
Показать все книги автора:
 

«Шехерезада», Энтони О’Нил

  • Когда мирный город окутает снежный дым,
  • Торжествующий на закате рожденье Пророка,
  • Глубоко раскаявшийся пятый сын
  • Призовет сказителя с Востока.
  • Когда мирный город обнимет кровавая туча,
  • В чем даю вам обет,
  • Сказитель рассеется в солнечный лучик,
  • Вот он есть, а потом его нет.
  • Чтоб вытащить сказителя из неволи,
  • Как булыжник из мостовой,
  • Ищи семерых, не ведающих о своей доле,
  • Принесенных ветром и водой.
  • Увечного, наказанного вора,
  • Минотавра, гиену, отбившегося от стаи льва,
  • К ним добавь еще черного фантазера,
  • И цезаря с моря — вот тебе мои слова.
  • Когда мирный город затмят скакуны с Красного моря,
  • Как луна затмевает солнце, пустив черный дым,
  • Сказитель вернется живым, не ведая горя,
  • А из семерых — лишь один.

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Шехерезада — сказительница.

Шахрияр — ее стареющий муж.

В Багдаде:

Гарун аль-Рашид — легендарный багдадский халиф в 785–809 гг.

(Аль-Синди) ибн-Шаак — начальник шурты (полиции).

Малик аль-Аттар — торговец камфарой с сомнительной репутацией.

Зилл — его раб-нубиец, которого он именует «племянником», рассказчик, спасавший Шехерезаду.

Члены команды:

Касым — капитан, горбун.

Юсуф — вор, верный помощник Касыма.

Исхак — загадочный аскет.

Таук — великан.

Даниил — копт из Египта, бывший ловец жемчуга.

Маруф — простак.

Похитители:

Хамид по прозвищу Гашиш — печально известный убийца.

Саир — бывший борец.

Фалам — впечатлительный бандит.

Абдур — дозорный, питающий благоговейный страх перед Хамидом.

Прочие:

Теодред — монах-бенедиктинец, живший прежде в Айонском аббатстве в Шотландии.

Абуль-Атыйя — мрачный придворный поэт.

Абу-Новас — поэт-вольнодумец, заядлый соперник Абуль-Атыйи.

Джафар аль-Бармаки — харизматический бывший визирь, казненный Гаруном аль-Рашидом.

Ибн-Нияса — бедуин-торговец, не подчиняющийся властям.

Калави — бич пустыни.

Халис — безрассудно смелый абиссинский князь из сказки Шехерезады.

Глава 1

 В 806 году после Рождества Христова на Багдад падал снег. Образ тысячи запорошенных минаретов превращался в самую ходячую (валюту — слухи об удивительном зрелище несли в Западную Империю купцы, моряки, словоохотливые паломники, двигавшиеся в основном тем же самым путем, которым посланники пять лет назад препровождали слона Абуль-Аббаса — баснословный дар халифа Гаруна аль-Рашида императору Шарлеманю[?].

В бенедиктинское аббатство, стоявшее в буковых лесах высоко над Катаньей на острове Сицилия, где Гарун аль-Рашид был известен в первую очередь тем, что подтвердил собственность императора на Гроб Господень в Иерусалиме, новость о необычном природном явлении просочилась с болтливой верфи и вызвала в высшей степени необычное возбуждение. В аббатстве хранилась единственная пророческая сивиллина книга[?], уцелевшая после пожара на Капитолийском холме в 83 году до Рождества Христова. Пророчества на обгоревшем, оборванном, местами не читаемом пергаменте веками считались в лучшем случае апокрифами[?], если не мистификацией. А теперь по крайней мере одному старому монаху первое четверостишие показалось джинном, вырвавшимся из тысячелетнего заточения в бутылке.

  • Когда мирный город окутает снежный дым,
  • Торжествующий на закате рожденье Пророка,
  • Глубоко раскаявшийся пятый сын
  • Призовет сказителя с Востока.

Яснее не скажешь. «Снежный дым» окутал Багдад — Мединет-аль-Салам, Город Мира. «Торжествующий на закате» — на Западе, — безусловно, намек на Рождество, наступающее зимой. «Раскаявшийся пятый сын» — несомненно, Гарун аль-Рашид, пятый халиф по линии Аббаса, которого, как известно, терзает раскаяние за казнь своего визиря и друга Джафара аль-Бармаки. Непонятно только, что это за. «сказитель с Востока», хотя из прочих четверостиший, предрекающих его взятие в плен и последующее спасение, явствует, что эта личность пользуется широкой известностью и его похищение будет воспринято как большое несчастье. Пророчество составлено в классическом для сивилл стиле — природное явление предвещает катаклизм; божественное предупреждение передано через пророчиц, о чем Теодред и сообщил аббату, добавив, что их священный долг — уведомить об откровении халифа Восточной Империи.

Впрочем, для аббата любой ответ старому монаху окрашивался побочными соображениями. Хромой, заикавшийся Теодред по-прежнему остается почти нестерпимо неугомонным. В свое время он в одиночку покорил викингов, обратил в христианство фригийцев, даже льва убил на Ездрилонской равнине в Палестине. Побывал во всех землях, от Ионии в малоазийской Анатолии до Святой Земли, говорит на всех восточных языках, остается крупнейшим авторитетом по пророчествам десяти первых сивилл, которые считает равными любому ветхозаветному пророку. Монах заявляет, будто сам обладает оракульским даром, правда, гораздо более скромным (хотя этот дар вместе с покровом святой Девы Агаты, брошенным перед потоком лавы, не спас ни его самого, ни аббатство от гибели при извержении Этны в 812 году). Поздно приняв постриг, он утверждает, что знаком с зовом плоти. Подобная репутация, которую сам монах высоко ценит, препятствует покаянию и строгому повиновению. Поэтому аббат отверг его предложение не только из-за чистого скептицизма.

— С-сам с-святой П-павел соглашался с сивиллами, — возразил Теодред.

— В гигантской тени святого Павла и лишай цветет пышным цветом, — ответил аббат, ибо достоверность Посланий этого святого столь же сомнительна, как и пророчества. Аббат хранил их не в реликварии вместе с обрезками ногтей святого Григория, а в простом скриптории с записками Гамилькара[?], критическими заметками Нерона, прочими языческими документами неподтвержденной подлинности.

— А четвертое четверостишие? — выдавил Теодред. Кажется, в четвертом четверостишии описаны семь героев, спасших сказителя, хоть на героев совсем непохожих. — Это… совет! Без которого спасение не состоится.

— Двусмысленный совет, — строго указал аббат. Однако упоминание о совете внушило ему некую мысль, толкнувшую на уклончивый путь: письменно обратиться в Рим и Византийский патриархат, поскольку для каких-либо дипломатических действий необходимо твердое официальное одобрение. Он высказал эту мысль Теодреду.

— Но на это… нужно время, — пробормотал Теодред. Сказитель, наверно, уже на пути к Багдаду.

— После снегопада прошло несколько месяцев, — заметил аббат, — и пройдет еще больше, чтобы достичь Востока.

— Завтра из порта уходит корабль пилигримов. Если удастся найти караван, идущий в Алеппо, я… я… я…

Отчаянно захлебнувшись, Теодред разразился слезами. Аббат махнул рукой, выразив одновременно сочувствие и отказ.

— Я сказал, Теодред, — твердо молвил он. — В этих стенах Бог вещает моими устами.

В ту ночь аббат, убаюкиваемый на убогом ложе неумолимым рокотом вулкана, вспоминал, что Теодред принял его решение с настораживающим смирением. Его упоминание о святом Павле тоже внушает опасение, ибо физические недостатки не лишают старика столь же буйного темперамента и тяги к странствиям, какими отличался упомянутый святой. Сумасшедшие кельтские монахи искони любят внушать неверным благоговейный ужас впечатляющими трюками. Возможно, в данных обстоятельствах Теодред считает официальные санкции лишними, и аббат, проваливаясь в беспокойный сон и выплывая из него, признал, что ему удалось обмануть лишь самого себя.

Поднявшись до рассвета, аббат заковылял со свечой в скрипторий, где обнаружил взломанный шкафчик с артефактами[?], из которого исчез главный фрагмент сивиллиной[?] книги. Дверцы были вскрыты без всяких инструментов — видно, Теодред воспользовался лишь собственной физической и духовной силой. Аббат тяжело вздохнул и пал на колени, сотворив молитву, но не шевельнул даже пальцем, чтоб отдать приказание задержать старика во вратах, испытывая после его исчезновения неимоверное облегчение. Было известно, что усугубляющийся, независимо от чьих-либо мотивов, раскол между франками[?] и византийцами придает Сицилии уникальный политический статус, удачно открывая канал дипломатических связей с Востоком. Возможно, однажды арабские орды вспомнят и оценят жест Теодреда. Он же, аббат, снимает с себя ответственность.

Между тем седовласый величественный Теодред, закутавшись в плащ, с суровой решимостью, не позволявшей вступать с ним в беседу, взошел на борт торгового генуэзского судна вместе с немногочисленными паломниками, и резной фигурой застыл на носу, силой воли погоняя корабль по Средиземному морю от Хиоса до Самоса, Эфеса, Констанцы, наконец до Антиохии на Святой Земле, куда они прибыли вскоре после июльских календ[?]. Уверенный, что нельзя терять ни секунды, он, ступив на берег, сразу двинулся дальше. Через три дня Теодред уже расспрашивал на базарах Алеппо об отправлявшихся в Багдад караванах, понимая, что в его возрасте невозможно пересечь пустыню в одиночку, невозможно схватиться с головорезом, с разбойником в маске, не говоря уж о льве, а убийство восемнадцати монахов, которым представители бедуинских племен перерезали горла десять лет назад, до сих пор вспоминается христианами, как страшный сон. Увы — шел месяц рамадан, лето было в разгаре, а первому каравану предстояло отправиться лишь через несколько недель, причем он даже при аль-джазире — полнолунии — шел с многочисленными остановками. В крайнем отчаянии Теодред попытал счастья, примкнуть к еврейским купцам из секты самаритян, стремившимся попасть в Багдад к началу следующего месяца, чтобы нажить денег на оливковом масле и миндале на трехдневной ярмарке Ид-аль-Фитр в честь разговения после поста. И за самую умеренную плату, покрывающую расходы на питание и доставку, добрые самаритяне охотно приняли в свой маленький, но быстроходный караван старого и тощего монаха.

Теодред бывал в Вифлееме, на море Фавор, на Галилейском море, но никогда не заходил на восток дальше Химса. А теперь, плотно закутавшись в рясу от жгучего солнца, впервые за десятилетия взгромоздившись на верблюда, миновал Соляную долину, плоскую, как столешница, пустыню Джебель-Бушир и на третий день добрался до поста в Урде, завершив без всяких происшествий самый опасный отрезок пути: как и рассчитывали проводников, в строгий священный месяц, в летнюю жару, разбойники вынуждены были бездействовать. За девять дней пути от Урда до серных источников Хита и родников аль-Ганнана самаритяне останавливались только в самое жаркое время дня и в субботу — шабад, — на другой день догоняя нетерпеливого Теодреда там, где тот останавливался. Ежедневно, когда вставало зловещее кроваво-красное солнце, купцы испытывали восхищение старым монахом, который, несмотря на преклонные лета, ничуть не желал отдыхать, даже замедлять шаг, удивляя их своей выносливостью. Так или иначе, целеустремленность Теодреда помогла им завершить тяжкий путь, и всего через девятнадцать дней купцы разбили лагерь в пустыне так близко от Багдада, что вечерний ветерок доносил сюда призывы муэдзинов. Проводники почти не верили в подобное чудо и благодарили Бога за милосердие.

На второе утро месяца шавваль 191 года хиджры[?], меньше чем через восемь недель после внезапного исчезновения из аббатства, помолодевший Теодред вошел наконец в столицу Аббасидов, центр халифата, столп ислама — Багдад, Город Мира. Это была метрополия во всем ее великолепии, пульсирующее космополитическое ядро из павильонов, дворцов, рынков, многолюдных каналов и пышных фруктовых садов, варварского богатства и нестерпимой нищеты, смеси ученых, торговцев, иммигрантов, попрошаек, поэтов, мошенников. Городу исполнилось всего пятьдесят лет, а он стал уже центром Востока, мировой экономики, интеллектуальным центром цивилизации, земным раем, угнездившимся на Тигре в эдемском саду, где пышно расцвел союз реальности и фантазии. Таким увидел бы город Теодред, если б не его слабое зрение.

Старый монах с обычной для себя живостью отделился от каравана в окраинном районе Мухавваль и, обдуваемый крепким ветром, зашагал, тяжело дыша, опираясь на суковатую палку, по направлению к Круглому городу, центральному району Багдада, обнесенному стенами. Теодред рассчитывал получить аудиенцию у Гаруна аль-Рашида, надеясь, что искренность и сила убеждения послужат ему беспрепятственным пропуском. «Халиф, безусловно, не выгонит „книжника“, проделавшего такой долгий путь. Разве с другими монахами-пророками вроде несториан[?] из Даяр-аль-Аттика не советуются в Багдаде по каждому мало-мальски серьезному поводу, начиная от снаряжения боевых кораблей и заканчивая выбором места для самого города? Разве христиане не занимают высокие посты в правительстве, не пользуются доверием, выступая в роли казначеев и личных лекарей?» — думал Теодред.

Старый монах слышал о Баб-аль-Дахабе — дворце Золотых Ворот — с успевшим войти в легенду зеленым куполом, увенчанным бронзовым всадником, копье которого, по слухам, в рискованные моменты указывало в ту сторону, откуда грозила опасность. Заметив маячившую вдали постройку, отвечавшую описанию, он миновал тюрьму, перешел крепостной ров по мосту, приблизился к вооруженному стражу, и со всем возможным для его физического состояния пылом потребовал пустить его во дворец для беседы с халифом по делу, не терпящему никаких отлагательств. Добродушный страж, от души напившийся шербета и видевший перед собой просто-напросто эксцентричного старика, со смехом объяснил монаху, что дворец далеко, он же стоит перед Сирийскими воротами — одной из четырех сторожевых башен в могучей крепостной стене, — а резиденция повелителя правоверных теперь находится не во дворце Золотых Ворот, а в аль-Хульде, дворце Вечности, в Круглом городе, на восточном берегу Тигра.

— А… сегодня… халиф… у себя в резиденции? — с трудом выдавил Теодред по-арабски.

— Повелитель правоверных, да прославит его Аллах, сегодня встречает чужеземного государя. Процессия скоро прибудет в аль-Хульд.

— Какого чужеземного… государя? — Теодред вздернул лохматые брови.

— Шахрияра из Астрифана.

— Что это за Астрифан?

— Царство в аль-Хинде[?].

— Тот самый… царь-сказитель? — спросил Теодред, все больше волнуясь, отчего его язык сильнее заплетался, так что слова приходилось повторять по нескольку раз.

— Должно быть, ты, старик, имеешь в виду его жену, — сочувственно предположил страж. — Ее именуют царицей сказителей.

— Царицей… — запнулся Теодред. — Кто такая? Как ее зовут?

— По-моему, Шехерезада.

— Шехерезада… — Монах впервые произнес это имя, причем с поразительной четкостью.

Теодред задумался, взгляд его застыл. Значит, «сказитель с Востока» — царица. Из Индий[?]. Только что прибыла в мирный город. Ее вот-вот похитят, и он, Теодред, сорванный с места полученным доказательством, явился как раз вовремя, чтобы предотвратить трагедию. Его вдохновил сам Господь. Он как ангел, принесший Святому семейству совет бежать[?].

Страж указал кратчайшую дорогу к аль-Хульду — к северу вокруг стен Круглого города, через квартал Харбийя, где живут военачальники. Теодред, задыхаясь, немедленно поспешил, нащупывая скрюченными пальцами спрятанный глубоко под рясой священный пергамент, припоминая второе четверостишие:

  • Когда мирный город обнимет кровавая туча,
  • В чем даю вам обет,
  • Сказитель рассеется в солнечный лучик,
  • Вот он есть, а потом его нет.

С самого отъезда из Катаньи он без конца жевал лавровые листья[?], надеясь получить откровение, которое бы прояснило пророчество, но видел только кровь, пыль, насекомых.

Глава 2

Так часто бывать в этом городе и теперь войти в него впервые…

Девятнадцать лунных лет назад царь впервые жестоко ее изнасиловал, исцарапал ногтями, избил до синяков, облил еду купоросом, с энтузиазмом суля немедленную казнь после соития. Девятнадцать лет назад она, лишенная девственности, обнаженная, дрожащая, вся в крови, улыбнулась пухлыми губами без всякого намека на притворство и попросила, словно никогда не репетировала эту фразу:

— Позволь рассказать тебе одну историю…

Минуло почти двадцать лет с тех пор, как она начала вязать переплетающиеся нити, постоянно незаметно поучая царя, развлекая, потворствуя его желаниям, укоряя рассказами о милосердии, стараясь заставить его сдаться так, чтобы он принял отступление за победу.

На протяжении тех трех магических и ужасных лет, когда она изо всех сил старалась его соблазнить, переносясь вместе с ним по ночам на край земли, с гор Каф на синие моря Кулькум, от ворот Китая в Царство небесное, они чаще всего бывали на людных улицах Багдада. Пользуясь сведениями, подслушанными у купцов и бродяг, своим собственным интуитивным сказочным даром, она выстроила фантастический город с сотнями сверкавших дворцов, тысячей высоких минаретов, десятью тысячами солдат с отполированными копьями, миллионом распускавшихся цветов, источавших разнообразные ароматы, с врезавшимся в него могучим Тигром — янтарной струей меж двумя огромными грудями. Крушения иллюзий нельзя допустить.

Встречать царский караван был отправлен визирь Фадль ибн-Рабия, ожидавший на окраине города, пока халиф совершал утренние ритуалы, наблюдал за последними лихорадочными усилиями по украшению пути, которым предстояло следовать торжественной процессии. Наконец примчался гонец с сообщением, что можно выступать. Царь Шахрияр сел на коня, Шехерезада заняла свое место в кроваво-красном паланкине, установленном на спине слона-альбиноса, и они, оставив караван за пределами города по соображениям безопасности, с немногочисленным сопровождением — сорок верблюдов, тридцать лошадей, оруженосцы, евнухи, барабанщики, лучники, копьеносцы, павлины, — лениво двинулись вниз по склону Хорасанской дороги к аль-Хульду, постепенно набирая скорость. Из мечетей и с рынков хлынули ликующие толпы, подгоняя их жадными взглядами и радостными криками.

Приезжая царица хранила блаженную безучастность — ничто в жизни больше не учащало вялого биения ее сердца. Она существовала в неком неизменном сиянии, наступающем после соития — успокоительном, нежном, полном безоблачного изумления, — никому не завидуя, ни о чем не тревожась. Обмахиваясь опахалом из пальмовых листьев, царица воспользовалась возможностью и беспристрастно, даже придирчиво разглядывала Багдад — соответствует ли он ее фантазиям, — одновременно отмечая детали, которых не способно угадать никакое воображение: уникальный мускусный запах, манеры и поведение жителей, назойливый шум. Всюду чувствовались теплота и радушие. И точно так же, как Ид-аль-Фитр становится самым радостным праздником после строгого поста, самой желанной становится цель, до которой проделан долгий и тяжелый путь. Истомившемуся путешественнику город кажется Эдемом.

Из Астрифана в персидской Индии царский караван направился по Шелковому пути до конечной на западе Ферганы, пересек бунтующий Хорасан, Персию, по пути собирая дань, принимая дары в каждом мало-мальски крупном центре — седла и кожу в Саше, серебристые одежды в Самарканде, украшенные бирюзой и драгоценными камнями стрелы в Бухаре, каменные кувшины в Тусе, лисьи и собольи меха в Хамадане. Буйные ветра из Дамагана подгоняли путников всю дорогу до Рея, где родился Гарун аль-Рашид; потом они двинулись дальше к Шизу, свернув помолиться в великом зороастрийском храме огня; в гористом районе выше Багдада заехали в Халван, знаменитый своими источниками. На последнем повороте Хорасанской дороги уже в самом Багдаде по-прежнему дул сильный ветер, и клетчатые аббасидские стяги, вывешенные флаги, вымпелы, красные с золотом штандарты Шахрияра шумно хлопали, трепетали. В каналах, прыгая на волнах, дрейфовали украшенные баржи, мужчины на улицах придерживали тюрбаны, женщины на крышах крепко цеплялись за покрывала. Бронзовый всадник над дворцом Золотых Ворот дрожал и вертелся, вызывающе потрясая копьем.

Шелковый полог паланкина, расшитый изображениями павлинов, неприятно хлопал по спине царицы, слон раскачивался, как лодка в шторм, но Шехерезада не обращала внимания на эти мелкие неудобства. Двадцать лет назад она, только что взятая Шахрияром, вдохновенно сшивала из лоскутков образ Багдада, даже не смея вообразить, что в глубокой тени своей молодости триумфально въедет в настоящий город, сразу же покорив его. Она оставалась незаинтересованной стороной в десятилетних переговорах по поводу приглашения, слегка забавляясь неустанным раболепием мужа, не интересуясь его мотивами: то ли надеется восстановить свой престиж с помощью харизматического халифа, то ли хочет воскресить в ней безмятежное чувство невинности, совершив надолго отложенное свадебное путешествие. Казалось, это не имеет никакого значения. Не имела значения и причина, неожиданно подвигнувшая халифа признать их существование: может, решил искупить несправедливое отношение к приверженцам зороастрийской веры из побежденного рода Сасана[?] или просто сделать очередной из бесконечного множества жестов, с легким недовольством испрашивая прощения за уничтожение представителей рода Бармаки, его бывших советников и визирей. А может быть, прав Шахрияр, и это благодарный ответ на отправку в Багдад несколько лет назад лучшего в Астрифане целителя Манки, прописавшего халифу диету и лечебные травы. Манка, по крайней мере на первых порах, так успешно притушил огонь, пылавший в желудке Гаруна аль-Рашида, что его оставили при дворе навсегда, и Шехерезада считала возможным видеть в приглашении запоздалый знак признательности.