Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Могила», Эмерсон Орвиль

Финал этой истории впервые привлёк моё внимание, когда Фромуиллер вернулся с Кеммельских высот с очень странным рассказом, поверить в который было крайне сложно.

Но моего доверия хватило для того, чтобы вернуться на высоты с Фромом и поискать следы чего-то большего. И после продолжительных раскопок в месте, с которого Фром начал свой рассказ, мы нашли проход в старую землянку, которая полностью была завалена, или, по крайней мере, все выходы которой были засыпаны землей, где мы нашли ужасающую историю, записанную на немецкой писчей бумаге.

Мы нашли историю в 1918 году в Рождество, в ходе поездки на машине полковника из Вату, что во Фландрии, где стоял наш полк. Разумеется, вы слышали о Кеммельских высотах во Фландрии; они не раз фигурировали в газетных сводках, когда переходили из рук в руки в ходе жесточайших боев войны. И когда немцы, наконец, были выбиты с этой выгодной позиции в октябре 1918 года, началось отступление, превратившееся в гонку под названием «Кто быстрее доберется до Германии».

Наступление было столь стремительным, что у победоносных войск британцев и французов не было времени похоронить убитых, и, к ужасу даже тех, кто этого не видел, в декабре того года на Кеммельских высотах можно было увидеть разбросанные тут и там гниющие трупы непогребенных мертвецов.

С помощью капеллана мы перевели историю, и вот она:

«Вот уже две недели я погребен заживо! Уже две недели я не видел солнечного света и не слышал другого голоса, кроме своего. Если я не найду иного занятия, помимо бесконечного рытья, я сойду с ума. Поэтому я буду писать. Покуда мне хватит свечей, часть своего дня я буду уделять тому, чтобы записывать свои мысли на бумаге.

Не то чтобы я делаю это для того, чтобы запомнить их. Видит Бог, как только я выберусь отсюда, первым делом я постараюсь позабыть все это! Но если я не выберусь…

Я Обер-лейтенант Германской имперской армии. Две недели назад мой полк держал Кеммельские высоты во Фландрии. Мы были окружены с трех сторон и подверглись ужасающему артиллерийскому огню, но командованием было приказано держать высоты до последнего. Наши саперы, однако, обосновали нас весьма неплохо. Были сооружены многочисленные земляные укрепления, где мы были в относительной безопасности от артиллерийского огня.

Многие из укреплений были соединены проходами, образуя словно небольшой подземный город, и высшие чины гарнизона никогда не покидали укрытий. Но даже при таких условиях мы несли тяжелые потери. Дозоры все еще должны были вестись на поверхности, и время от времени прямое попадание одной из крупных железнодорожных пушек могло уничтожить целое укрепление.

Немногим более двух недель назад, — не могу быть точным, поскольку потерял точный счет дней, — начался необычно сильный артобстрел. Я спал в одном из наиболее близких к поверхности укреплений приблизительно с двадцатью прочими. Стократно усиленный артобстрел пробудил меня с самого начала, и первой мыслью было переместиться в более глубокое укрытие, которое было соединено подземным проходом с тем, где я находился.

Это было укрепление поменьше, вырытое несколькими футами ниже предыдущего. Оно служило подобием кладовой, и спать там никому не полагалось. Но мне оно показалось безопаснее, и, в одиночестве, я заполз в него. С тех пор я тысячу раз корил себя за то, что не взял с собой еще хотя бы одного человека. Но моя возможность исправить это быстро испарилась.

Едва я забрался в маленькую землянку, как позади меня прогремел страшный взрыв. Земля затряслась так, будто под нами взорвалась мина. Было ли это так, или в укрепление сзади меня ударил снаряд особо большого калибра, мне никогда не узнать.

Когда прошел шок от взрыва, я вернулся к проходу. Примерно на середине пути я обнаружил, что потолочные балки обрушились, позволив земле осесть, так что мой путь назад был полностью заблокирован.

Я вернулся в землянку и несколько часов в одиночестве ждал окончания артобстрела. Единственный оставшийся ход в мою землянку был из траншеи наверху, и все те, кто был на поверхности, ушли в укрепления задолго до начала обстрела. Так что я и не надеялся увидеть кого-то, пока не стихнет обстрел; а как только он прекратится, несомненно, грядет атака.

Чтобы не быть убитым гранатой, брошенной сверху через проход, я оставался начеку, готовый при первых признаках ослабления бомбардировки присоединиться к товарищам, которые могли остаться на холме.

Спустя шесть часов тяжелой бомбардировки все звуки на поверхности стихли. Прошло пять минут, затем десять; без сомнения, приближалась атака. Я рванулся к лестнице, ведущей наверх. Сделал пару шагов. А затем была ослепляющая вспышка и оглушительный взрыв.

Я почувствовал, что падаю. Тьма поглотила все. Сколько времени я пролежал без сознания в землянке — неизвестно.

Но спустя довольно большой по ощущениям промежуток времени тупая боль в левой руке привела меня в сознание. Я не смог пошевелить ей. Я открыл глаза и увидел лишь тьму. Я почувствовал боль и оцепенелость по всему телу.

Я медленно поднялся, чиркнул спичкой, нашел свечу, зажег ее и посмотрел на часы. Они остановились. Я не знал, сколько времени провел без сознания. Все звуки бомбардировки стихли. Некоторое время я стоял и слушал, но не смог услышать ни одного звука.

Мой взгляд упал на лестничный проход. Я застыл в тревоге. Конец землянки, где был проход, был наполовину завален грунтом.

Я подошел посмотреть поближе. Ход был полностью засыпан землей от самого низа, и сверху не поступало никакого света. Я полез по проходу в другое укрепление, хотя и помнил, что его завалило. Я внимательней осмотрел обвалившиеся балки. Между двумя из них я почувствовал легкое движение воздуха. Здесь был выход на свободу.

Я попытался сдвинуть балки, насколько смог, имея одну рабочую руку, но смог лишь вызвать небольшой обвал земли, который заполнил щель. Я быстро принялся копать, пока снова не ощутил движение воздуха. Возможно, это единственное место, где я смогу получать доступ к свежему воздуху.

Я был убежден, что раскопать любой из проходов будет несложно, и, к тому же, почувствовал голод. К счастью, здесь имелся неплохой запас консервированной еды и черствого хлеба, так как офицеры хранили свою провизию именно в этой землянке. Я также обнаружил бочонок с водой и около дюжины бутылок с вином, качество которого я оценил достаточно высоко. Как только я удовлетворил свой аппетит и прикончил одну из бутылок вина, на меня навалилась сонливость, и, несмотря на сильную боль в левой руке, я быстро уснул.

Время, которое я сегодня выделил на эти записи, подошло к концу. После того, как я выполню свою дневную норму раскопок завтра, я буду писать снова. Но моему разуму уже легче. Помощь, несомненно, скоро прибудет. В любом случае, через две недели я высвобожусь сам. Я уже откопал половину лестницы. И моей провизии хватит на такой же срок. Я разделил ее так, чтобы хватило.

Вчера после раскопок писать не захотел. Моя рука причиняет сильную боль. Думаю, я слишком часто ее использую.

Сегодня я был с ней осторожен, и она чувствует себя лучше. Но я снова обеспокоен. Дважды за день в местах, где упали балки, сильно просела земля, и каждый раз проход заваливало таким количеством земли, которое я могу убрать за целый день. Еще два дня добавилось ко времени до моего высвобождения.

Провизию нужно растянуть на более длительное время. Ежедневная порция уже и так очень мала. Но я продолжу со своим расчетом.

Когда я пришел в сознание, я запустил свои часы, и с тех пор вел счет дней. На второй день я провел инвентаризацию еды, воды, дров, спичек, свечей и прочего и обнаружил достаточный запас, которого хватило бы, по крайней мере, на две недели. В тот момент я не рассчитывал задержаться в своей тюрьме дольше, чем на несколько дней.

Либо враг, либо мы — кто-то обязательно займет высоты, говорил я себе, поскольку это очень важная позиция. И кто бы ни взял холм, им придется глубоко окопаться, чтобы его удержать.

Так что для меня расчистка любого из проходов была лишь вопросом нескольких дней, и единственные сомнения были по поводу того, найдут меня друзья или враги. Моей руке стало лучше, но использовать ее толком я не мог, поэтому я провел день, читая старые газеты, найденные среди съестных припасов, и ожидая помощи. Каким я был глупцом! Если бы я принялся за работу с самого начала, я был бы на много дней ближе к своему освобождению.

На третий день меня начала раздражать вода, капающая с крыши и просачивающаяся сквозь стены землянки. В тот момент я проклинал эту мутную воду, как часто проклинал подобные неудобства в землянках и раньше, но, похоже, я еще возблагодарю эту воду, и она спасет мне жизнь.

Но она внесла много дискомфорта; я потратил день, чтобы переместить свой матрас, запасы еды и воды, свечи и прочее в боковой проход. Он был расчищен на десять футов и, находясь немного выше землянки, был более сух и удобен. К тому же, в щель между балками проникал воздух, и я надеялся, что крысы не будут слишком беспокоить меня по ночам. Еще один день прошел в бесполезном ожидании помощи.

Только к четвертому дню я почувствовал настоящую тревогу. Внезапно врезался в сознание факт того, что я не слышал звуков оружия и не чувствовал тряски земли от ударов с тех самых пор, как роковой снаряд обрушил вход. Что означала эта тишина? Почему я не слышу звуков сражения? Было тихо, как в могиле.

Какая ужасная смерть! Быть погребенным заживо! Волна страха захлестнула меня. Но воля и разум вернули самообладание. Со временем я смогу раскопать себя собственными усилиями.

И несмотря на недееспособность левой руки, я провел остаток того дня и два последующих, откапывая выход и таская землю в дальний угол землянки.

На седьмой день после прихода в сознание я устал и одеревенел от вынужденного напряжения трех последних дней. Тогда я думал, что потребуется всего несколько недель, — по крайней мере, две или три, — чтобы выбраться. Меня могли бы спасти и раньше, но без помощи снаружи мне понадобится приблизительно три недели труда перед тем, как я смогу раскопать себе путь на волю.

Земля уже осыпалась сверху в месте, где треснули балки, и я смог починить крышу лестничного хода одной рукой весьма грубо. Но моей левой руке уже лучше. Еще день отдыха, и я смогу ее использовать. К тому же, я должен беречь свою энергию. Поэтому я провел седьмой день, отдыхая и молясь о скорейшем освобождении из живой могилы.

Также я перераспределил свою еду из расчета на еще три недели. Дневная норма сильно уменьшилась, особенно ввиду напряженных раскопок. У меня был большой запас свечей, поэтому работал я в неплохом освещении. А вот запас воды меня обеспокоил. Почти половина маленького бочонка ушла еще в первую неделю. Я решил пить только раз в день.

Следующие шесть дней были днями лихорадочного труда с редкими перекусами и еще более редким питьем. Но, несмотря на все мои старания, в конце второй недели осталась лишь четверть бочонка. Ужас сложившейся ситуации давил на меня. Мое воображение никак не стихало. Я представлял себе муки, которые наступят, когда останется еще меньше еды и воды, чем сейчас. Воображение рисовало все больше и больше картин: как я умираю от голода; как мое усохшее тело находят те, кто в конечном итоге вскроет землянку; как они пытаются воссоздать историю моей кончины.

Вдобавок к физическим неудобствам, землянку и меня самого наводняют кишащие паразиты. Прошел месяц с тех пор, как я в последний раз мылся, и сейчас я не могу потратить и капли воды, чтобы хоть немного умыться. Крысы настолько обнаглели, что мне приходится оставлять на ночь зажженную свечу, чтобы обезопасить себя во время сна.

Частично для того, чтобы облегчить сознание, я начал вести запись истории о моем испытании. Сперва это было актом самоуспокоения, но теперь, когда я перечитываю эти строки, растущий ужас этого страшного места поглощает меня. Я бы прекратил записи, но какой-то порыв заставляет меня писать каждый день.

*  *  *

Три недели прошло с тех пор, как я был похоронен заживо в этой гробнице.

Сегодня я выпил последнюю каплю воды из бочонка. На полу землянки есть лужа застоявшейся воды, — грязной, склизкой и кишащей паразитами, — и она постоянно пополняется каплями с крыши. Пока что не могу заставить себя притронуться к ней.

Сегодня я растянул свои запасы провизии еще на одну неделю. Видел Бог, порции уже были меньше некуда! Но в последнее время земля проседала так часто, что в ближайшую неделю закончить расчистку входа я не смогу.

Иногда мне кажется, что мне никогда его не расчистить. Но я должен! Я не вынесу смерти в этом месте. Я заставлю себя освободиться, и освобожусь!

Разве командир не твердил постоянно, что воля в победе — половина победы? Больше не буду отдыхать. Каждый час бодрствования должен быть потрачен на расчистку коварной земли.

Даже мои записи пора прекратить.

О, Боже! Как же я боюсь!

Я должен записать это, чтобы облегчить рассудок. Прошлой ночью я заснул в девять по моим часам. В двенадцать я проснулся и обнаружил себя в полной темноте, копающего голыми руками твердые стены землянки. Кое-как я нашел свечу и зажег ее.

Вся землянка была разорена. Запасы еды валялись в грязи. Коробка со свечами — рассыпана. Мои ногти были сломаны и покрыты кровью из-за ковыряния земли.

Ко мне пришло понимание, что я был вне себя. И затем пришел страх — темный, яростный, страх безумия. Уже несколько дней я пью застойную воду на полу. Даже не знаю, сколько точно.

Осталась одна порция еды, но я должен приберечь ее.

Сегодня я поел. До этого три дня провел без пищи.

Но сегодня я поймал одну из крыс, которыми кишит это место. Крупная попалась. Сильно укусила меня, но я ее убил. Чувствую себя намного лучше. В последнее время снились кошмары, но сейчас они меня не беспокоят.

Крыса была жестковата. Думаю, что закончу раскопки и вернусь в свой полк уже через день-два.

Милостивые небеса! Похоже, я вне себя уже половину времени.

Я совершенно не помню, когда записал предыдущую заметку. Чувствую лихорадку и слабость.

Если найдутся силы, думаю, я смогу закончить расчистку входа через день или два. Но я могу работать только короткими подходами.

Я начал терять надежду.

Безумие приходит все чаще. Я просыпаюсь, уставший от труда, которого даже не помню.

Кости крыс, дочиста обглоданные, разбросаны вокруг, но я не помню, чтобы их ел. В моменты прояснения сознания я не чувствую в себе сил ловить их, ведь они чересчур осторожные, а я чересчур слаб.

Жевание свечей доставляет некоторое облегчение, но есть их все я не смею. Я боюсь темноты, боюсь крыс, но хуже всего отвратительный страх перед самим собой.

Мой разум на исходе. Я должен поскорей освободиться, или стану немногим лучше, чем дикий зверь. О, Господи, пришли мне избавление! Я схожу с ума!

Ужас, отчаяние, безысходность… Это конец?

Долгое время отдыхаю.

Мне пришла блестящая идея! Отдых восстанавливает силы. Чем дольше человек отдыхает, тем сильнее он становится. Я отдыхаю уже долгое время. Недели или месяцы, не знаю точно. Так что я должен быть очень силен. Я чувствую силу. Моя лихорадка покинула меня. Слушайте! В проходе осталось совсем немного земли. Я полезу и проползу сквозь нее. Как крот. Прямо к солнечному свету. Я чувствую, что я намного сильнее, чем крот. Так что это конец моей маленькой истории. Истории печальной, но со счастливым концом. Солнечный свет! Очень счастливый конец».

На этом рукопись кончается. Осталось только рассказать историю Фромуиллера.

Сначала я в нее не поверил. Но верю теперь. Я привожу ее в том виде, как мне рассказал ее Фромуиллер, и ваше дело — верить этому или нет.

«Вскоре после того, как нас расквартировали в Вату, — рассказал Фромуиллер, — я решил посмотреть на Кеммельские высоты. Я слышал, что дела там творились ужасные, но я и представить себе не мог, что я там обнаружу. Я видел непогребенных погибших вокруг Руселаре и в Аргоне, но после сражения на Кеммельских высотах прошло почти два месяца, и там все еще было много непогребенных. Но заживо погребенного я не видел никогда!

Когда я поднялся на высшую точку холмов, меня привлекло движение рыхлой земли на краю большой ямы от снаряда. Земля, похоже, осыпалась в общий центр, словно внизу находилась пустота. И вдруг, ужаснувшись, я увидел, как длинная тощая человеческая рука появляется из-под земли.

Она исчезла, загребая под себя часть земли. Почва задвигалась уже в более широком пространстве, и рука появилась снова, на этот раз в компании человеческой головы и плеч. Человек, казалось, вытолкнул себя из самой земли, стряхнул с тела остатки грунта, как гигантская изможденная собака, и застыл стоя. Я никогда не видел подобного существа!

На нем были обрывки одежд, и они были так малы, изодраны и грязны, что невозможно было сказать, частью чего они являлись. Кожа плотно обтягивала кости, а в выступающих глазах застыл безучастный взгляд. Он выглядел как труп, пролежавший в могиле долгое время.

Призрак посмотрел прямо на меня, но не было похоже, чтобы он меня увидел. Он смотрел так, будто свет причинял ему неудобство. Я заговорил, и на его лице вспыхнул страх. Казалось, его поглотил ужас.

Я шагнул ему навстречу, стряхивая кусок колючей проволоки, который прицепился к моим портянкам. Быстрый, словно вспышка, он развернулся и начал убегать от меня.

На секунду я задержался, пораженный. Затем я побежал за ним. Он бежал прямо, не смотря по сторонам. Прямо перед ним лежала глубокая и широкая траншея. Он бежал прямо на нее. Вдруг до меня дошло, что он ее не видит.

Я окликнул его, но это испугало его еще больше, и одним последним движением он рванул прямо в траншею и упал. Я слышал, как его тело ударилось о противоположный край траншеи и со всплеском упало в воду на ее дне.

Я заглянул в траншею. Он лежал там, изогнув голову к спине так, что я сразу понял, что он сломал себе шею. Он был наполовину в воде, и, глядя на него, я едва понимал, кого вижу перед собой. Он, вне всякого сомнения, выглядел так, будто был мертв так же долго, как и остальные трупы, разбросанные по склону. Я развернулся и оставил его в покое.

Погребенный заживо, он остался непогребенным мною, когда умер».