Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Желтокрылая Клеопатра Бримстоун», Элизабет Хэнд

Самым ранним ее воспоминанием были крылья. Яркие: красные, синие, желтые, зеленые и оранжевые. Черный цвет на них был до того глубоким, что казался маслянистой жидкостью, которую тянуло попробовать на вкус. Крылья двигались над ней, сверкая в солнечном свете, как будто бы сами были светом, частью иного, необыкновенно красочного мира, нисходящего на ее колыбель. Ее крошечные ручки тянулись, чтобы их поймать, но безуспешно: крылья были слишком воздушными, неуловимыми, сияющими. Были ли они на самом деле?

Долгие годы она считала их сном. Пока однажды, дело было вечером, не забралась на чердак в поисках старой одежды, пригодной для того, чтобы надеть на Хэллоуин. Ей тогда было десять лет. В углу под затянутым паутиной оконцем она обнаружила коробку со своими младенческими вещицами: пожелтевшими нагрудничками, малюсенькими пуховыми кофточками, линялыми от отбеливателя, изжеванной плюшевой собачкой, которую она совершенно не помнила.

А в самом дне — крылья. Поломанные, погнутые, со спутанными проволочками и лесками. Подвесная мобильная игрушка для младенцев. Шесть пластмассовых бабочек, выцветших и пахнущих пылью. Никакие не вестники рая, а грубые поделки: оранжевый монарх, парусник, полосатый, как зебра, красный адмирал, желтый фебис, неестественно вытянутая толстоголовка и Agrias narcissus. Все, за исключением последней, — обычные для Нового света бабочки, которых любой ребенок может увидеть в пригородном саду. Игрушки безвольно свешивались с лесок, их лапки и усики были поломаны. На ощупь крылья казались холодными и жесткими, будто металлическими.

После полудня небо затянуло тучами, запахло дождем. Но едва она поднесла игрушку к окну, в серой мути прорезался лучик солнца, и пластмассовые крылышки вдруг вспыхнули, вновь сделавшись кроваво-алыми, изумрудно-зелеными и огненно-желтыми, словно порхали на августовском лугу. И в тот же миг вспыхнуло и сгорело все ее существо: кожа, волосы, губы, пальцы стали прахом и пеплом, не осталось ничего, кроме этих бабочек и ее их восприятия. Острые края крыльев врезались в уголки ее глаз, рот заполнила оранжево-черная жидкость.

 

Очки она носила с детства. Когда ей исполнилось тринадцать, легкий детский астигматизм усилился, она начала натыкаться на окружающие предметы, а сосредоточиться на учебниках энтомологии и журналах, которые она жадно читала, стало очень трудно. Мать считала, что это возрастное, но, после двух месяцев мучительных головных болей и растущей неуклюжести дочери, вынуждена была признать, что дело серьезное, и отвести ее к врачу.

— С Джейни все в порядке, — объявил доктор Гордон, внимательно осмотрев ее глаза и уши. — Однако неплохо было бы вам наведаться к окулисту. Часто в подростковом возрасте наши глаза претерпевают определенные изменения, — и он подсказал им адрес местного офтальмолога.

Мать облегченно вздохнула. Как и сама Джейн. Вечером, накануне визита к врачу, она подслушала разговор родителей, шептавшихся о томограммах и раке головного мозга. Хотя саму ее больше беспокоило иное странное физическое явление, которое никто, кроме нее самой, не заметил. Несколькими месяцами раньше у нее начались менструации. Нет, с ними-то все было нормально: перепады настроения, скачок в росте и развитии, прыщи, волоски на лобке, — обо всем этом она самостоятельно прочитала в книжках.

Однако ни в одной из книг ничего не говорилось о бровях. После вторых месячных Джейни обнаружила, что с ее бровями что-то не так. Она как раз заперлась в ванной, где добрых полчаса штудировала статью в Nature об особенностях роения азиатских божьих коровок. Дочитав, вылезла из воды, оделась, почистила зубы и ошарашенно уставилась в зеркало.

Лицо было каким-то новым. Скосив глаза, повертела шеей. Прыщи на подбородке? Вроде нет. Но что-то определенно изменилось. Цвет волос? Зубы? Она наклонилась над раковиной, почти уткнувшись носом в нос своего отражения.

Тут-то она и увидела пресловутый «скачок в росте». На внутренних краях бровей у переносицы выросли по три удивительно длинных волоска. Они загибались к вискам, сплетаясь, точно крошечные косички. Джейн не замечала их раньше потому, что редко смотрелась в зеркало, кроме того, необычные волоски не выступали над бровями, а переплетались с ними, словно ползучий паслен в древесных ветвях. Выглядело все это довольно дико, так что Джейн не хотела, чтобы кто-нибудь, даже родители, заметил. Она взяла мамин пинцет, аккуратно выдернула все шесть волосков и спустила их в унитаз. Больше они не вырастали.

В «Оптике» Джейн выбрала не контактные линзы, а тяжелые очки в черепаховой оправе. И продавец, и мать решили, что девочка просто спятила, но выбор был вполне осознанным. Джейни отнюдь не была дурнушкой, для которой учеба — единственная отдушина. Она росла независимой, худой как щепка, с немного раскосыми, фиолето-синими глазами, розовым ротиком, длинными прямыми черными волосами, струящимися в пальцах словно нефть, и бледной кожей, голубоватым отливом напоминающей только что снятое молоко.

Короче, девочка обещала вырасти в красавицу. Но ей это не нравилось. Она ненавидела всеобщее внимание, взгляды, завистливую ненависть других девчонок. Она была молчуньей, не из робости, а от нежелания отвлекаться на пустяки, и ее сверстники ошибочно принимали это качество за высокомерие. В старших классах друзей у нее было немного. Она рано поняла опасность дружбы с мальчиками, даже с самыми серьезными, которые проявляют неподдельный интерес к генетическим мутациям и сложному компьютерному моделированию жизни улья. Джейни была уверена в том, что руки распускать такие парни не станут, но вот поручиться за то, что они не начнут влюбляться, она не могла. Так что в старшей школе она была лишена обычных подростковых развлечений: секса, болтовни с приятелями и бездумного времяпрепровождения. Ничто не помешало ей получить стипендию по естествознанию от Интел-Вестингауз за программную разработку схемы возможных мутаций в небольших популяциях бабочек Limenitis archippus, подвергшихся воздействию генно-модифицированных зерновых культур. Она легко закончила одиннадцатый класс, взяла свою стипендию и уехала.

Ее приняли в Стэнфорд и MIT, она же выбрала небольшой, но очень престижный женский колледж, расположенный в крупном городе в нескольких сотнях миль от дома. Родители немного волновались, как их дочурка, которой едва исполнилось семнадцать, будет жить самостоятельно, однако колледж, с его изысканно-простыми, похожими на монастырские, зданиями, прячущимися в густом лесу, снял их опасения. Ко всему прочему, декан лично заверил, что окрестности совершенно безопасны, если, конечно, студентки не начнут шастать по ночам в одиночку. Смягчившись, отец, уступил напору дочери, желавшей во что бы то ни стало покинуть дом, и выписал ей чек на кругленькую сумму за первый семестр. В сентябре она отправилась в колледж.

Выбрала энтомологию, проведя первый год за изучением гениталий самцов и самок капюшонницы серой полынной, — вида совок, обнаруженного в сибирских степях. Она самозабвенно просиживала долгие часы в зоологической лаборатории, склонившись над микроскопом и орудуя таким тоненьким пинцетиком, что он сам казался одним из хрупких усиков изучаемых ею образцов. Она отделяла крохотные и геометрически правильные, как панцири диатомовых водорослей, гениталии бабочки, погружала их сперва в глицерин, служивший консервантом, а затем — в смесь воды и спирта. После чего рассматривала под микроскопом. Очки, то и дело задевавшие окуляр, ужасно мешали, и она перешла на контактные линзы. Впоследствии, оглядываясь назад, она решила, что это, по всей видимости, и было ее главной ошибкой.

В Аргус-колледже близких друзей у Джейн тоже не появилось. Однако она перестала чувствовать себя такой одинокой, как дома. Здесь она уважала своих сокурсниц, достаточно повзрослев, чтобы научиться ценить женское общество. И по многу дней не видела мужчин, за исключением профессоров или жителей пригорода, проносящихся мимо кованых ворот колледжа.

Кроме того, она не была здесь единственной красавицей. Аргус-колледж специализировался на девицах, подобных Джейн: застенчивых и изысканных, изучавших погребальные обычаи монголок или брачные танцы редких австралийских птиц, сочинявших концерты для скрипки и яванского гамелана[?] или пишущих компьютерные программы, вычисляющие вероятность прохождения потенциально опасных небесных объектов сквозь облако Оорта. В этой оранжерее Джейни оказалась не столько орхидеей, сколько крепким побегом молочая. И тогда она расцвела.

Первые три года в Аргус-колледже пролетели в яркокрылом вихре. Летние месяцы были посвящены музейной практике, во время которой она, наслаждаясь одиночеством, чистила и подготавливала экспонаты. Став старшекурсницей, добилась разрешения писать диплом, посвященный в том числе и ее любимым серым полынным капюшонницам. Ей выделили уголок в пыльной прихожей зоологической лаборатории, где она поставила свои микроскоп и ноутбук. Окон в ее углу не было, как не было, впрочем, и во всей прихожей, хотя сама лаборатория приятно отличалась старомодными высокими арочными окнами. В простенках между ними стояли викторианские шкафы с коллекциями чешуекрылых и жуков с неоновыми спинками, необычными трутовиками и чучелами редких разновидностей зябликов (что выглядело, на ее взгляд, несколько трагичным) — их некогда праздничное оперение давно потускнело. Джейн частенько засиживалась там допоздна, поэтому по ее просьбе ей выдали собственные ключи. Вечера она проводила в круге слепящего света маленькой галогенной лампы: загружала данные в компьютер, изучала фотографии генетических мутаций самок капюшонниц, подвергшихся воздействию диоксина, переписывалась с коллегами из Австралии, Японии, России и Англии.

Изнасилование произошло в начале марта, в пятницу, около десяти часов. Она заперла лабораторию, оставив там ноутбук, и направилась к станции метро, находившейся в нескольких кварталах. Была холодная ясная ночь, жухлая трава и голые деревья мертвенно отсвечивали в осенне-желтом свете фонарей. Никого не встретив, она пересекла территорию кампуса. Дойдя до Седьмой улицы, остановилась, задумавшись. Можно было пройти по Седьмой и свернуть на Мичиган-авеню, эта дорога была безопаснее, но и длиннее. А можно было срезать, пройдя коротким путем, хотя администрация колледжа и полиция неоднократно предостерегали студенток, чтобы те не появлялись там в темное время суток. Джейн помедлила еще минутку, рассматривая пустынный парк за дорогой. Потом, решившись и не глядя по сторонам, быстро пересекла Седьмую и зашагала коротким путем.

Разбитая асфальтовая дорожка проходила по заросшему сорняками пустырю, где вечно валялись разбитые бутылки и торчала дюжина хилых пыльных дубков. Трава закончилась, узкая дорожка огибала череду заброшенных одноквартирных домиков, освещенных редкими фонарями, большая часть которых была разбита, а один даже погнут. Искореженное крыло врезавшейся в него машины все еще валялось здесь же, у фонарного столба. Стараясь не наступать на осколки стекла, Джейн вышла на тротуар перед заколоченными домами и прибавила шагу, торопясь на свет Мичиган-авеню, где ждало спасительное метро.

Этого человека она так и не увидела. Но он там был. Без сомнения, у него имелись лицо и одежда, но эти детали в ее памяти не отложилось. Не помнила она не только его внешности, но даже запаха, только нож, который он держал. Держал довольно неумело, как она потом сообразила, наверняка можно было выбить его из руки. А еще — сказанные им слова. То есть сначала он молча схватил ее и, зажав рот, потащил в проход между покинутыми домами. Основание его ладони сдавило ей трахею так, что Джейн затошнило. Он толкнул ее на кучу сухих листьев и обрывков газет, нанесенных ветром, стянул с Джейн брюки, распорол куртку и рванул за рубашку. Пуговицы так и брызнули в разные стороны, она услышала, как одна из них стукнулась о кирпич и покатилась по асфальту.

Джейн отчаянно начала вспоминать о том, что прочитала в брошюрке об изнасилованиях: не сопротивляться, не драться, не делать ничего, что может спровоцировать насильника на убийство.

Она и не сопротивлялась, но словно бы расщепилась на три части. Первая стояла рядом на коленях и молилась, как когда-то маленькая Джейни. Не набожно, скорее, — машинально тараторя слова, лишь бы побыстрее добраться до конца. Вторая — глухо и слепо подчинилась незнакомцу. Третья — парила на первыми двумя, ее руки-крылышки медленно поднимались и опускались, удерживая тело в воздухе.

— Попробуй упорхнуть, — прошептал мужчина, которого она не видела и не ощущала даже держащих ее рук. — Попробуй упорхнуть.

Джейн помнила, что сопротивляться ни в коем случае нельзя, однако по тому, как он задергался, едва она пошевелилась, стало ясно, что именно это его и возбуждает. Ей не хотелось его злить. Она тихонько заскулила и слабо попыталась оттолкнуть насильника. Почти тотчас он застонал, а через несколько секунд сполз с нее. Его ладонь на мгновенье задержалась на ее щеке. Затем он встал, послышался звук застегиваемой «молнии», и мужчина исчез.

Следом за ним скрылись молящаяся девочка и парящая бабочка. Осталась одна Джейни. Кое-как прикрывшись разорванной одеждой, она выбралась из проулка и побежала к метро, шатаясь и крича.

Приехали полиция и «скорая». Джейн отвезли в полицейский участок, затем в городскую больницу — кошмарное место со слепящим светом и бесконечными подземными коридорами, ведущими в темные комнаты, где на узких койках, типа каталок, лежали безмолвные одинокие фигуры. Ей расчесали лобок, собрав в стерильный конверт все выпавшие волоски, взяли образец спермы насильника и посоветовали срочно провериться на ВИЧ и другие заболевания. Проходя разнообразные осмотры, она провела в больнице всю ночь. Наотрез отказалась дать врачам и полицейским номер телефона родителей или знакомых. Уже утром ее отпустили, всучив целую пачку брошюр (издания местного кризисного центра для изнасилованных, «Новой надежды для женщин» и «Планируемого материнства»), а также визитку детектива, которому поручили это дело. Последний на полицейской машине отвез Джейн домой. Когда они подъезжали, ей вдруг пришла в голову ужасная мысль: а что если детектив и есть тот самый насильник и теперь он знает, где она живет?

Но, конечно, он им не был. Проводив ее до двери, полицейский подождал, пока она не войдет внутрь.

— Позвоните родителям, — сказал он напоследок.

— Хорошо, позвоню.

 

Приподняв бамбуковые жалюзи, она смотрела вслед полицейской машине, пока та не скрылась из виду. Стянула с себя всю одежду и вместе с полученными брошюрками затолкала в мусорное ведро. Приняла душ, оделась, собрала две сумки, в одну — вещи, в другую — книги, и вызвала такси. В Аргус-колледже она направилась прямиком в лабораторию, забрала ноут и свои материалы, относящиеся с бабочкам-медведицам, после чего попросила таксиста отвезти ее на железнодорожную станцию.

Купила билет до дома. Приехав, рассказала родителям, что случилось, и только после этого разрыдалась. Она так и не вспомнила, как выглядел тот человек.

Дома Джейн прожила три месяца. Родители настояли на психиатрической консультации, и она неохотно начала посещать терапевтическую группу для изнасилованных. Проходив туда три недели, бросила. Изнасилование с ней действительно случилось, но это было уже в прошлом.

— Это заняло пятнадцать минут, — однажды сказала она группе. — И все. Моя жизнь продолжается.

Они с кислым видом выслушали ее слова. Какая-то женщина заметила, что Джейн не желает признавать очевидного, а психотерапевт предупредила, что она будет мучиться до конца жизни, если сейчас не преодолеет свои страхи.

— Я вовсе не боюсь, — возразила Джейн.

— Почему? — вопросительно приподняла бровь психолог.

«Потому, что молния не ударяет дважды в одно место», — подумала про себя Джейн, но вслух произносить не стала. Больше она там не появлялась.

 

Тем же вечером ее отцу позвонили. Он снял трубку и присел за обеденный стол. Минуту спустя поднялся и, воровато взглянув на дочь, ушел в свой кабинет, плотно притворив за собой дверь. В груди у Джейн все как-то сжалось, но вскоре послышался отцовский смех. Значит, звонил не детектив. Через полчаса отец вернулся и задумчиво посмотрел на Джейн.

— Эндрю звонил, — сказал он.

Эндрю, врач из Англии, был его старым приятелем.

— Они с Фредом собираются на три месяца в Прованс. Спрашивают, не согласишься ли ты посторожить их дом.

— Это в Лондоне, что ли? — с сомнением покачала головой мать Джейн. — Ну, не знаю…

— А я ему ответил, что мы подумаем.

— Это я подумаю, — поправила отца Джейн, глядя поочередно на обоих родителей и машинально проведя пальцем по брови. — Позвольте мне самой решить.

И пошла спать.

 

В итоге она отправилась в Лондон. Паспорт у нее сохранился еще с того раза, когда они с родителями навещали Эндрю. Джейн тогда была старшеклассницей. Время до отъезда прошло в бесконечных мелких препирательствах с родителями и телефонных звонках через океан. Эндрю уверял, что дом абсолютно безопасен, этажом выше живет милая отзывчивая старушка, а Джейни будет только полезно снова пожить самостоятельно.

— Вижу, в пуганую ворону ты не превратилась, — однажды вечером сказал он ей по телефону.

В конце концов, Эндрю был врачом, пусть и гомеопатом, а не терапевтом. Это настроило Джейн в его пользу.

— Для тебя очень важно опять начать жить собственной жизнью. Как временно проживающей, серьезную работу тебе не найти, но посмотрим, что я сумею тут сделать.

 

Она обнаружила их на подлете к Хитроу. Умывшись в туалете, принялась расчесывать волосы и застыла, уставившись в зеркало.

Те длинные волоски выросли снова. Точь-в-точь как первые, две тоненькие косички повторяли контур бровей, загибаясь к вискам и прячась так, что их нельзя было заметить, если не присматриваться к отражению в зеркале, немного повернув голову. Она осторожно дотронулась до одной косицы. Та оказалась жесткой, но удивительно податливой. Джейн провела по ней кончиком пальца, и ее словно прошибло током. Удар был не электрическим, он походил на волну боли, которую испытываешь, когда бормашина задевает зубной нерв, или стукаешься локтем о косяк. Джейн охнула, но боль сразу прошла. Остались гудение в голове и тепло, пощипывающее горло, словно от сладкого сиропа. Она приоткрыла рот и внезапно зевнула. Зевок сопроводился оргазмом такой остроты и силы, что пришлось ухватиться за край раковины и прижаться лбом к холодному зеркалу. Откуда-то издалека до нее донесся стук в дверь уборной и чей-то голос, нетерпеливо вопрошавший: «Эй, здесь занято?» Вцепившись в край раковины и дрожа, Джейн кончила.

— Здесь занято? — вновь повторил голос.

— Я сейчас, — выдохнула, трепеща, Джейн.

Постаралась унять дыхание, ладонью провела по лицу, помедлив, прежде чем коснуться бровей. Однако на сей раз прикосновение отозвалось лишь легким покалыванием. Шквал ощущений окончательно утих. Забрав косметичку, она открыла дверь и вышла.

 

Эндрю и Фред жили в северной части Кэмдена, в старинном георгианском таунхаусе с видом на Риджентс-канал. Квартира располагалась на первом этаже, имелся также подвал, а с задней стороны — шестиугольная застекленная веранда с подогреваемым каменным полом. За ней ступенчатая терраса спускалась к самому каналу. В спальне стояла древняя деревянная кровать с балдахином, заваленная пуховыми одеялами и подушками. Через застекленные створчатые двери виднелась терраса. Эндрю продемонстрировал Джейн работу замысловатого механизма, выдвигавшего из стены защитную кулису, и дал ключи от оконных решеток.

— Тут ты будешь как у Христа за пазухой, — улыбнулся он. — Завтра познакомим вас с Кендрой со второго этажа, и все тут тебе покажем и расскажем. По той улице можно дойти до Кэмденского рынка, а там… — выйдя на террасу, он показал туда, где канал исчезал под арочным каменным мостом. — Там — зоопарк. Я оставлю тебе свой пропуск…

— Ой, спасибо! — Джейн с восторгом огляделась вокруг. — Тут чудесно.

— А то! — Эндрю приобнял ее за плечи. — Ты здесь прекрасно проведешь время, Джейни. Уверен, наш зоопарк тебе понравится, там как раз проходит выставка. «Мир внутри», или как-то так, в общем — о насекомых. Думаю, ты вполне могла бы поработать там волонтером. Кстати, у них действует специальная программа, заодно сможешь подучиться.

— Конечно! Это то, что надо, — она улыбнулась и смахнула волосы со лба.