Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Классический детектив
Показать все книги автора:
 

«В присутствии врага», Элизабет Джордж

С любовью

памяти Фредди Ла Чепелла

1948–1994

В меру моих скромных сил хочу увековечить твое имя.

Господь с тобой, незабвенный Фредди.

Не распознать единственное зло,

Незримое ни ангелам, ни людям.

Притворству обмануть лишь

Бога не дано.

Джон Мильтон. «Потерянный рай»

Часть первая

Глава 1

Открыв глаза навстречу холоду и тьме, Шарлотта Боуин подумала, что умерла. Холод шел снизу и на ощупь был как земля в маминой теплице для цветочной рассады, где из-за вечно подтекающего наружного крана образовалось мокрое зеленое пятно с неприятным запахом. Тьма была повсюду. Чернота давила как тяжелое одеяло, и Шарлотта напряженно вглядывалась в нее, стараясь различить в пустой бесконечности хоть какие-то очертания, которые подсказали бы ей, что она не в могиле. Сначала она лежала не шелохнувшись. Боялась даже шевельнуть пальцем руки или ноги, чтобы не наткнуться на стенку гроба и чтобы не пришлось поверить, что смерть такая. Ведь она привыкла думать, что после смерти увидит святых и ангелов в солнечных лучах — они сидят на качелях и играют на арфах.

Шарлотта старательно прислушалась, но слушать было нечего. Она втянула носом воздух, но и запахов никаких не ощутила, кроме окружавшей ее со всех сторон затхлости. Так пахнет от старых камней, когда они покрываются плесенью. Она попыталась сделать глотательное движение и ощутила во рту легкий привкус яблочного сока. Этого было достаточно, чтобы она вспомнила.

Он дал ей яблочного сока, так? Отвинтил крышечку и протянул ей бутылку. На ее боках блестели бусинки влаги. Он улыбался и даже один раз потрепал ее по плечу. Сказал:

— Не надо волноваться, Лотти. Твоя мама не хочет, чтобы ты волновалась.

Мамочка. Вот из-за чего все получилось. Где же мамочка сейчас? Что с ней случилось? А с ней самой, с Лотти? Что случилось с Лотти?

— Произошел несчастный случай, — объяснил он тогда. — Я должен отвезти тебя к маме.

— Куда? — спросила она. — Где сейчас мамочка?

А потом громче, потому что ей не понравилось, как он на нее посмотрел, и вдруг засосало под ложечкой:

— Скажите мне, где мама! Скажите скорее!

— Все в порядке, — быстро проговорил он, оглядываясь вокруг. Ему стало неловко, что она так шумит. Маме тоже всегда это не нравилось. — Успокойся, Лотти. Она в правительственном убежище. Знаешь, что это значит?

Шарлотта покачала головой. В конце концов ей было всего десять лет, и по большей части деятельность правительства оставалась для нее тайной. И только одно она знала точно: работа в правительстве означает, что мама уходит, когда еще нет и семи утра, и приходит, когда она уже в постели. Мама уезжала в свой офис на площади Парламента, уезжала на совещания в Министерство внутренних дел, уезжала в палату общин. Во второй половине дня по пятницам она проводила прием избирателей своего округа Мерилбоун, а Лотти в это время готовила уроки, спрятанная от глаз в комнате с желтыми стенами, где обычно проходили совещания исполнительного комитета округа.

— Веди себя хорошо, — говорила обычно мама, когда в пятницу Шарлотта приходила сюда из школы. При этом мама многозначительно кивала в сторону комнаты с желтыми стенами. — И чтобы тебя не слышно было до самого ухода. Поняла?

— Да, мамочка.

И тогда мама улыбалась.

— Ну, поцелуй меня и обними, — говорила она, прервав свою беседу с приходским священником или с бакалейщиком-пакистанцем с Эдвер-роуд, или с местным учителем, или еще с кем-нибудь, кто приходил ради десяти драгоценных минут беседы с депутатом парламента от их округа.

Она подхватывала Лотти на руки и сжимала так, что ей становилось больно. Потом слегка шлепала ее по попке со словами: «А теперь все, уходи», поворачивалась к посетителю и с усмешкой говорила: «Ох, уж эти дети!»

По пятницам бывало лучше всего. После маминого приема они обычно ехали вместе домой, и Лотти рассказывала о том, как прошла у нее неделя. А мама слушала. Она то кивала, то шлепала Лотти по коленке, но ни на секунду не отрывала глаз от дороги, глядя на нее поверх головы шофера.

— Ну, мама, — вздыхала Лотти со страдальческим выражением лица после тщетных попыток переключить ее внимание с Мерилбоун-Хай-стрит на себя. Ведь маме вовсе не нужно было смотреть на дорогу, это же не она ведет машину. — Я же разговариваю с тобой. Что же ты там все высматриваешь?

— Неприятности, Шарлотта. Высматриваю неприятности. И было бы очень разумно с твоей стороны делать то же самое.

Неприятности, похоже, уже начались. Но «правительственное убежище», что же все-таки это означает? Может быть, это такое место, где прячутся, если кто-нибудь сбросит на них бомбу?

— Мы сейчас едем в убежище?

Лотти залпом выпила яблочный сок. Он был какой-то необычный, может быть, недостаточно сладкий, но она прилежно выпила его весь до конца, потому что знала, что взрослые не любят, когда дети бывают неблагодарными.

— Куда же еще, — сказал он. — Конечно, мы едем в убежище. Твоя мама нас там ждет.

И это все, что она могла четко вспомнить. А после все поплыло как в тумане. Пока они ехали по Лондону, веки становились все тяжелее, и через минуту ей уже показалось, что она не в силах поднять голову. Где-то в уголке сознания сохранилось воспоминание — кто-то сказал добрым голосом: «Вот и умница, Лотти. Поспи немного», и чья-то рука осторожно сняла с нее очки.

При этой мысли Лотти поднесла в темноте руки к лицу, стараясь прижимать их как можно ближе к телу, чтобы вдруг не наткнуться на стенки гроба, в котором она лежит. Ее пальцы коснулись подбородка, медленно по-паучьи поднялись к щекам, ощупали переносицу. Очков не было.

В темноте, конечно, все равно. «А если свет все же появится? — подумала она. — Только откуда может взяться свет в гробу?»

Лотти сделала неглубокий вдох. Потом еще один и еще один. «Сколько осталось воздуха, — подумала она, — на сколько еще хватит?.. Но почему? Почему?»

Она почувствовала, как ком подступает к горлу и в груди становится горячо. Защипало глаза. Нет, я не должна плакать. Нельзя плакать. Нельзя, нельзя, нельзя. Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел… Хотя, что здесь видеть? Бесконечная чернота… И от этого опять у нее перехватило горло, стало горячо в груди и защипало глаза. «Нельзя, — подумала Лотти. — Нельзя плакать. Нет и нет».

*  *  *

Родни Аронсон водрузил свой необъятный литавропадобный зад на подоконник редакторского кабинета, чувствуя, как старомодные подъемные жалюзи царапают его спину через куртку сафари. Порывшись в одном из многочисленных карманов куртки, он выудил из него остатки шоколадного батончика Кедбери с цельными лесными орехами и с увлеченностью палеонтолога, скрупулезно счищающего пыль с найденных останков доисторического человека, развернул фольгу.

На другом конце комнаты, за столом для совещаний, «у кормила власти», как называл это Родни, вальяжно расположился Дэнис Лаксфорд. С треугольной улыбкой на хитроватом лице редактор слушал последний дневной отчет о том, что на предыдущей неделе на Флит-стрит окрестили «румбой мальчика-на-час». Доклад с достаточным воодушевлением делал лучший в «Сорс» журналист по расследованиям. Митчелу Корсико было двадцать три года — молодой парень с довольно идиотским пристрастием к ковбойским нарядам, с острым нюхом ищейки и тонкостью чувств барракуды. Это было именно то, что нужно в современном благодатном климате парламентских темных делишек, публичных нарушений закона и скандалов на почве секса.

— Согласно сделанному сегодня днем заявлению, — говорил Корсико, — наш уважаемый член парламента от Восточного Норфолка утверждает, что его избиратели единодушно его поддерживают. Он невиновен, пока не доказано обратное и т. д. и т. п. А доблестный председатель партии настаивает на том, что вся эта шумиха не что иное, как происки желтой прессы, которая, по его словам, в очередной раз пытается подорвать правительство.

Корсико быстро перелистал свои записи в поисках нужной цитаты. Найдя ее, он вновь водрузил на голову свой обожаемый стетсон, принял позу героя и продекламировал:

— Ни для кого не секрет, что средства массовой информации встали на путь свержения правительства. И это дело с мальчиком-на-час всего лишь еще одна попытка Флит-стрит подтолкнуть парламентские дебаты в нужном направлении. Но если средства массовой информации вознамерились уничтожить правительство, им придется сразиться не с одним достойным противником, готовым дать им отпор от Даунинг-стрит до Уайтхолла и Вестминстерского дворца.

Закрыв блокнот, Корсико сунул его в задний карман своих видавших виды джинсов.

— Так и кипит от благородного негодования, да?

Лаксфорд отклонил кресло назад, скрестив руки на своем чересчур впалом животе. В свои сорок шесть лет он был строен как подросток и к тому же мог похвастать великолепной шевелюрой пепельно-русых волос. У Родни мелькнула мрачная мысль, что его следовало бы умертвить из соображений гуманности. Это было бы проявлением милосердия по отношению к его коллегам вообще, и к Родни в частности, потому что тогда ему не приходилось бы тащиться в фарватере его элегантности.

— Нам нет нужды разваливать правительство, — сказал Лаксфорд, — мы можем сидеть и ждать, когда оно развалится само.

Он рассеянно поиграл своими шелковыми подтяжками с пестрым шотландским орнаментом.

— Мистер Ларнси по-прежнему настаивает на своей первоначальной версии?

— Вцепился, как клещами, — ответил Корсико. — Наш уважаемый член парламента от Восточного Норфолка повторил свое предыдущее заявление, как он выразился, об «этом досадном недоразумении, проистекающем из факта моего присутствия в автомобиле у Пэддингтонского вокзала в прошлый четверг ночью». Он настаивает, что собирал там данные для Распорядительного комитета по злоупотреблениям наркотиками и проституции.

— Существует ли этот Распорядительный комитет по злоупотреблениям наркотиками и проституции? — спросил Лаксфорд.

— Если и существует, можете не сомневаться, правительство его немедленно создаст.

Лаксфорд заложил руки за голову и еще немного отклонил кресло назад. Он выглядел в высшей степени довольным тем, как развивались события. За последний период, когда бразды правления находились в руках консерваторов, каких только разоблачительных статей не печаталось о них в бульварной прессе: тут были члены парламента с любовницами, члены парламента со своими незаконнорожденными детьми, члены парламента с проститутками по вызову, члены парламента, занимающиеся аутоэротизмом или сомнительными сделками с недвижимостью, наконец, члены парламента, имеющие подозрительные связи в промышленности. Но вот такое было впервые: член парламента от консерваторов был пойман, что называется, с поличным в районе Пэддингтонского вокзала в объятиях шестнадцатилетней проститутки мужского пола. Этот исходный материал сулил солидное увеличение тиража, и Родни уже видел, как Лаксфорд мысленно оценивает очередное повышение жалования, которое, вероятно, его ждет, когда будет подбит баланс и вычислена прибыль. Текущие события позволяли ему выполнить свое обещание вывести их газету «Сорс» на первое место по тиражу. Этот подонок был везунчиком, черт бы его побрал! Но, по мнению Родни, Лаксфорд не был единственным журналистом в Лондоне, способным вцепиться зубами в неожиданно подвернувшийся случай, как гончая в зайца, и выдрать из него сенсацию. Он не был единственным воителем на Флит-стрит.

— Еще дня три, и премьер-министр его сдаст, — пророчески объявил Лаксфорд. — На что спорим? — взглянул он в сторону Родни.

— Я бы сказал, три дня — это много, Ден, — Родни мысленно ухмыльнулся выражению лица Лаксфорда. Редактор терпеть не мог, когда его называли уменьшительным именем.

Прищурив глаза, Лаксфорд оценивал реплику Родни. «Он не дурак, наш Лаксфорд, — подумал Родни. — Он не взлетел бы так высоко, если бы не умел замечать подстерегающие его за углом опасности».

Лаксфорд опять переключился на репортера:

— Что у вас еще?

Корсико ногтем отчеркнул пункты своего отчета.

— Жена члена парламента Ларнси клялась вчера, что останется с мужем, но, по сведениям из одного моего источника, сегодня вечером она уезжает. В связи с этим мне понадобится фотограф.

— Родни это обеспечит, — сказал Лаксфорд, не взглянув в сторону своего зама. — Что еще?

— Ассоциация сторонников консервативной партии Восточного Норфолка сегодня проводит совещание с целью обсудить «политическую жизнеспособность» их члена парламента. Мне позвонил один человек, член этой ассоциации, он говорит, что Ларнси предложат выйти из игры.

— Что еще?

— Мы ожидаем комментариев премьер-министра. Ах, да, еще одно — анонимный звонок с утверждением, что Ларнси всегда интересовался мальчиками, даже в школе. А жена служила лишь ширмой с первого дня их супружеской жизни.

— А что насчет этого мальчика-на-час?

— Он пока что скрывается. В доме своих родителей в Южном Ламбете.

— Он собирается говорить? Или его родители?

— Над этим я пока работаю.

Лаксфорд опустил передние ножки стула на пол.

— Отлично, — сказал он и ехидно добавил со своей треугольной улыбкой: — Продолжай в том же духе, Митч.

Корсико шутливым жестом притронулся рукой к полям стетсона и направился к выходу. Он был у двери, когда она распахнулась и перед ними появилась шестидесятилетняя секретарша Лаксфорда с двумя пачками писем. Она направилась к столу для совещаний. В первой пачке конверты были вскрыты, секретарша положила их слева от Лаксфорда; во второй конверты оставались невскрытыми, на них виднелись пометки «лично», «секретно» или «только для главного редактора» — эти она положила справа. Затем секретарша вынула из редакторского стола нож для бумаг и положила его на стол для совещаний ровно в двух дюймах от стопки невскрытых конвертов. Она также взяла корзинку для бумаг и поставила ее рядом с креслом Лаксфорда.

— Что-нибудь еще, мистер Лаксфорд? — почтительно спросила она, как спрашивала каждый день перед уходом домой.

«Есть для вас работка, мисс Уоллес, — про себя ответил за него Родни. — На колени, женщина. И чтобы слышны были твои стоны, когда ты это делаешь». Не в силах сдержаться, он фыркнул, представив себе мисс Уоллес, разодетую, как всегда, в твидовый костюм с гармонирующим по цвету джемпером, при своих жемчугах, на коленях между бедер Лаксфорда. Пряча усмешку, Родни поспешно наклонил голову, углубившись в изучение остатков батончика Кедбери.

Лаксфорд уже перебирал нераспечатанные конверты.

— Позвоните перед уходом моей жене, — сказал он секретарше, — сегодня вечером я надеюсь вернуться не позднее восьми.

Мисс Уоллес кивнула и исчезла, бесшумно просеменив по серому ковру в своих как нельзя лучше подходящих для этого туфлях на мягкой каучуковой подошве. Впервые за день оставшись наедине с главным редактором. Родни соскользнул с подоконника, в то время как Лаксфорд взял в руку нож для разрезания бумаг и приступил к правой стопке. Родни никогда не мог понять, почему Лаксфорд предпочитал вскрывать личные письма сам. Принимая во внимание политическую направленность газеты — настолько левее от центра, насколько это возможно, чтобы не называться «красной», «комми»[?], «пинко» или какими-нибудь другими, далеко не лестными прозвищами — письмо с пометкой «лично» вполне могло бы оказаться бомбой. И гораздо разумнее было бы рисковать пальцами, ладонями или даже глазами мисс Уоллес, чем допустить, чтобы главный редактор газеты стал потенциальной мишенью для какого-нибудь психа. У Лаксфорда, конечно, на этот счет другое мнение. Не то, чтобы его волновала возможная опасность для мисс Уоллес, скорее всего он бы заявил, что в обязанности главного редактора входит проверка реакции читателей на его газету. «Сорс», — провозгласил бы он, — не собирается добиваться вожделенной победы в войне за тиражи в ситуации, когда ее главный редактор руководит своими войсками, находясь в тылу, а не на передовой. Ни один стоящий редактор не теряет контакта с читателями».

Родни наблюдал, как Лаксфорд внимательно изучает первое письмо. Он хмыкнул, смял его в комок и швырнул в мусорную корзину. Затем вскрыл конверт со вторым письмом и пробежал его глазами. Усмехнувшись, он отправил его вслед за первым. Лишь прочтя третье, четвертое и пятое письма и приступив к шестому, он нарочито рассеянным, по мнению Родни, тоном спросил:

— Да, Род. Тебя что-то беспокоит?

Да, Родни кое-что беспокоит, а именно — тот пост, который занимает сейчас Лаксфорд, «властитель первый среди равных», «мастер», «старший префект», «многоуважаемый» главный редактор «Сорс». Полгода назад Родни затерли, оттолкнули от повышения в должности, которого он, черт возьми, вполне заслуживал, и утвердили Лаксфорда. А председатель с бесстыжей рожей сказал своим хорошо поставленным голосом, что ему «не достает необходимого чутья, чтобы провести в «Сорс» кардинальные изменения».

— Чутья какого рода? — вежливо осведомился Родни, когда председатель совета акционеров бросил ему эту новость.

— Чутья убийцы, — ответил тот. — У Лаксфорда этого предостаточно. Только вспомните, что он сделал с «Глоуб».

С «Глоуб» он сделал следующее: взял этот чахнущий бульварный листок, занятый главным образом сплетнями о кинозвездах и елейными рассказами о королевской семье, и превратил его в самую читаемую в стране газету. Но добился он этого не за счет повышения ее профессионального уровня — для этого он был слишком созвучен влияниям времени. Просто Лаксфорд решил аппелировать к самым низменным инстинктам читателей. Он предложил им ежедневное блюдо из скандалов, интимных похождений политиков, примеров лицемерия и ханжества среди служителей англиканской церкви и рассказов о показном и в высшей степени случайном благородстве обычного человека. В результате читатели Лаксфорда рыдали от восторга, и каждое утро миллионы людей швыряли свои тридцать пять пенсов. Как будто бы редактор «Сорс» в одиночку — а не весь штат редакции, и не Родни в том числе, у которого ровно столько же мозгов и на пять лет больше опыта — держал в своих руках ключи к их симпатиям. И в то время, как эта крыса купалась в славе своего все возрастающего успеха, остальные лондонские таблоиды — малоформатные газеты, лезли из кожи вон, чтобы не отстать. Все они вместе показывали правительству нос и говорили «поцелуй меня в задницу» каждый раз, когда оно грозило установить над ними элементарный контроль. Но глас народа немного значил в Вестминстере. Во всяком случае, когда пресса вздрючивала премьер-министра, каждый раз один из его соратников по партии высказывался в его защиту, демонстрируя тем самым изначально лицемерную сущность консервативной партии.

Нельзя сказать, что Родни Армстронгу было тягостно видеть, как идет ко дну корабль государственной машины тори. Он всегда, со дня получения своего первого избирательного бюллетеня, голосовал за лейбористов или, на худой конец, за либеральных демократов. И думать, что создавшийся в данный момент климат политической напряженности пойдет на пользу лейбористам, было для него крайне приятно. Так что при других обстоятельствах Родни бы только радовался ежедневным спектаклям — пресс-конференциям, оскорбительным телефонным звонкам, требованиям чрезвычайных выборов и зловещим предсказаниям результатов грядущих через несколько недель местных выборов. Но в данных обстоятельствах, когда Лаксфорд оказался у руля, где, возможно, пробудет неопределенно долго, преграждая тем самым путь наверх ему самому. Родни выходил из себя. Он говорил себе, что причиной его раздражения является тот факт, что как журналист он превосходит Лаксфорда. Но на самом деле он просто завидовал.

Родни работал в «Сорс» с шестнадцати лет, прошел путь от мальчика на побегушках до заместителя главного редактора — второго лица в газете и, заметьте, только благодаря своей силе воли, целеустремленности и таланту. Он должен был получить руководство газетой, и все это знали. Включая и самого Лаксфорда. Вот поэтому главный редактор сейчас так внимательно смотрит на него, со своей лисьей хитростью старается прочесть его мысли и ждет, что он ему ответит. «Вам не достает чутья убийцы», — сказали ему однажды. Что ж, хорошо, очень скоро все увидят правду.

— Тебя что-то беспокоит, Родни? — повторил Лаксфорд прежде, чем снова углубиться в свою корреспонденцию.

«Твоя должность», — снова подумал Родни. Но сказал другое:

— Эта история с мальчишкой-проституткой. Я думаю, уже время притормозить.

— Почему?