Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Готический роман
Показать все книги автора:
 

«Несколько случаев из оккультной практики доктора Джона Сайленса», Элджернон Блэквуд

СЛУЧАЙ I

Психическая атака

I

— Итак, вы решили, что я могу быть полезен. Почему? — спросил Джон Сайленс и смерил скептическим взглядом сидевшую напротив шведку. — Что навело вас на эту мысль?

— Ваше доброе отзывчивое сердце и знание оккультизма…

— Прошу вас, не употребляйте это ужасное слово, — перебил он ее и нетерпеливо погрозил пальцем.

— Ну, в таком случае ваш замечательный дар ясновидения, — улыбнулась она. — Жизнь души для вас — открытая книга, вам известны такие процессы, когда человек после сильного душевного кризиса перестает быть самим собой, то есть вам понятны причины такого распада…

— Если вы имеете в виду раздвоение или расслоение личности на много Я, то вынужден вас разочаровать. Боюсь, что вы обратились не по адресу, — поспешно проговорил доктор, и его глаза подернулись поволокой усталости.

— Нет, я совсем о другом, пожалуйста, не сердитесь на меня. Речь идет о серьезном деле, и я хочу, чтобы вы мне помогли, — смущенно начала она. — Если я сейчас неточно выражусь, не раздражайтесь и будьте снисходительны к моему невежеству. Сверена, вас заинтересует этот случай. Кроме вас, в нем никто не разберется. Скажу больше, никто из обычных врачей и не подумает в нем разбираться. Насколько я знаю, в природе нет лекарств, восстанавливающих чувство юмора.

— Вы меня заинтриговали, — откликнулся Джон Сайленс и приготовился слушать.

Миссис Сибендсон с облегчением вздохнула, глядя на то, как он взял телефонную трубку и попросил слугу не беспокоить его в ближайшее время.

— Не сомневаюсь, вы успели прочитать мои мысли, — заметила она. — У вас блестящая интуиция, и вы мгновенно улавливаете ход рассуждений других людей. Это просто поразительно.

Доктор покачал головой, с улыбкой придвинул кресло и сел поудобнее. Он сосредоточился, чтобы не пропустить ни слова, и по обыкновению закрыл глаза. Так до него легче доходил смысл сказанного, и он угадывал живое чувство, освобождая его из-под спуда неточных определений и корявых фраз.

Друзья считали Джона Сайленса эксцентриком. Он вырос в богатой семье и по воле судьбы унаследовал немалое состояние, но предпочел работать и по собственному выбору стал врачом. Они никак не могли уразуметь, отчего обеспеченный и независимый человек посвящает свое время лечению людей малоимущих, не способных за себя заплатить. Их изумляло его врожденное душевное благородство и желание помогать тем, кто не мог помочь себе сам. В конце концов это стало их раздражать, и он испытал искреннее удовлетворение, когда приятели оставили его в покое.

Доктор Сайленс был свободно практикующим врачом, но в отличие от коллег так и не обзавелся ни служебным кабинетом, ни медсестрой, ни профессиональными привычками. Он не получал жалованья, полагая, что поступает как настоящий филантроп и не причиняет ущерба другим врачам. Конкуренция заведомо исключалась, ибо он принимал только бедняков и занимался теми болезнями, за исцеление от которых платить не полагалось. Мог позволить себе взяться за лечение особо интересовавших его случаев. «Богатые и так заплатят, — утверждал он, — нищие вправе рассчитывать на благотворительные организации, а вот целый класс скудно оплачиваемых, честных тружеников, зачастую людей искусства, не в состоянии выложить из кармана сумму недельного заработка ради душеспасительных разговоров о пользе путешествий». Именно этим несчастным он и пытался помочь. Порой они страдали странными недугами, которые нуждались в кропотливом исследовании. Никто из «нормальных» врачей ни за какие деньги не взялся бы их лечить, впрочем, эти предоставленные самим себе люди на это и не рассчитывали.

Было в характере этого человека нечто особое, определяющее своеобразие его медицинской практики: он предпочитал случаи сложные, неординарные, не поддающиеся тривиальному объяснению и… и какие-то неуловимые. Их принято было считать психическими расстройствами, и, хотя Джон Сайленс первым не согласился бы с подобным определением, многие за глаза именовали его психиатром.

Стремясь овладеть специальными методами врачевания душевных болезней, он прошел суровую школу, долго и усердно готовился: обстоятельно изучил и психику, и проблемы сознания, и спиритуальную сферу. Каким было это обучение и где оно проходило, никто в точности не знал, а сам он об этом не распространялся. Ясно одно — Джон Сайленс стал настоящим врачом, так что ни у кого, даже у недоброжелателей, язык бы не повернулся назвать его шарлатаном. И все же имя этого человека было окутано завесой тайны: ведь, прежде чем заняться своей особой практикой, он скрылся на целых пять лет, и никто не знал, где он все это время находился. Уже самые первые его шаги в медицине были начисто лишены какого-либо дилетантизма — своими смелыми экспериментами и достигнутыми результатами он быстро снискал себе уважение среди специалистов.

Сам же он спокойно, с терпимостью умудренного опытом человека взирал на современных психиатров, а когда говорил о способах их лечения, то в голосе его хоть и звучало горькое сожаление, но презрения и насмешки в нем не было.

«Их диагностика и классификация болезней — в лучшем случае рутинная работа, начисто лишенная даже намека на какое-либо вдохновение, — заявил он мне однажды (я помогал ему уже несколько лет, и со мной он бывал достаточно откровенен). — Этот путь никуда не ведет и не приведет даже через сто лет. Они ухватили проблему не с того конца и не ведают о том, что творят. Лучше бы добросовестно анализировали причины и оценивали результаты. Неужели до них все еще не дошло, что источники душевных заболеваний давным-давно открыты и успешное их лечение — дело вполне реальное? Людям нужно просто быть смелее, вести другой образ жизни — и здоровье гарантировано».

О ясновидении он судил столь же здраво и знал, что дар этот очень редок, если не уникален, а мы, привыкшие путать причины и следствия, наивно принимаем за него способность к визуализации явлений. «Речь идет о повышенной чувствительности, и не более того, — говорил он. — Настоящий ясновидящий скрывает свою силу и нередко проклинает ее, ибо очень хорошо понимает, как страшна ее суть и к каким жутким последствиям способна приводить в повседневной жизни…»

Поэтому Джон Сайленс, доктор, превзошедший современный уровень медицины, придирчиво отбирал больных, четко проводя границу между истерическим расстройством и тяжелой психической депрессией, для лечения которой требовались его особые силы. Обходясь без дешевых таинственных прорицаний, он как-то, справившись с очередной запутанной проблемой, пояснил мне: «Знаете, чему служат все системы прорицаний и откровений, начиная со сложной магической комбинаторики чисел и кончая примитивным гаданием на чаинках? Это просто различные способы затемнить внешнее видение и открыть внутреннее. А если вы нашли собственный метод, то никакие искусственные системы вам уже не нужны».

Я хорошо запомнил эти слова Джона Сайленса, они позволили мне понять особый характер его силы. Он нисколько не сомневался, что мысли способны передаваться на расстоянии и приводить к ощутимым результатам. «Учитесь правильно думать, — повторял он, — и тогда источники духовной энергии станут вам подвластны».

Ему перевалило за сорок, он был худощав и хорошо сложен, а в его темных, выразительных глазах часто вспыхивали яркие искры. Со стороны он казался уверенным в себе и в то же время немного наивным человеком. Окружающих смущал его открытый, доверчивый взгляд, чаще встречающийся у животных, чем у наделенных сознанием и душой их двуногих собратьев. Аккуратная бородка не скрывала твердую линию рта и волевой подбородок. Создавалось впечатление, будто тонкие черты этого лица озарены внутренним светом, а прекрасно вылепленный лоб свидетельствовал об умиротворенности рассудка, облагороженного тонкой чувствительной душой и без колебаний отбросившего все суетное и преходящее.

Джон Сайленс держался очень приветливо, но неизменно сохранял дистанцию, и лишь близкие друзья догадывались о пламенной целеустремленности его натуры.

— Полагаю, что речь идет о каком-то психическом расстройстве, — продолжала дама, стараясь изложить историю болезни как можно точнее. — Мне известно, вас интересуют подобные случаи. Я хочу сказать, что причины расстройства таятся в глубинах духа и…

— Прошу вас, любезнейшая, сначала опишите симптомы, — прервал ее доктор, — а уж потом делайте выводы.

Его голос прозвучал строго и внушительно. Миссис Сибендсон вздрогнула и, сдвинувшись на краешек кресла, прошептала, опасаясь ненароком выдать свое волнение:

— По-моему, там только один симптом — страх, обычный страх.

— Страх психической болезни?

— Думаю, что нет, но как я могу утверждать? Наверное, страх коренится в области психики. У него нет ни стресса, ни помешательства. Этот человек совершенно нормален, но его преследует смертельный ужас.

— Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, говоря про «область психики», — усмехнулся Джон Сайленс, — а потому могу лишь строить предположения. Очевидно, вы хотите сказать, что у вашего знакомого нарушено душевное равновесие, но разум от этого дисбаланса не пострадал. Расскажите мне о вашем знакомом все, что сочтете необходимым, — кто он, каковы симптомы его душевного расстройства, в какой помощи он нуждается и чем я смогу ему помочь. Я вас слушаю и обещаю не перебивать.

— Ну что же, попробую, — неуверенно пробормотала шведская дама. — Но, пожалуйста, будьте снисходительны к моему рассказу. Я вам полностью доверяю и уверена, что вы сумеете добраться до сути этой странной истории. Итак, он молодой писатель и живет в маленьком особняке, где-то на Патни-Хилл. Пишет юмористические рассказы — это его излюбленный жанр. Да вы, наверное, слышали о нем. Его зовут Пендер, Феликс Пендер. Он очень талантлив и до недавнего времени пользовался шумным успехом. В ту пору он женился и был счастлив. Короче, его будущее казалось совершенно безоблачным. Я говорю «казалось», потому что внезапно ему изменил талант. Да если бы просто изменил! Все гораздо хуже — его дар вдруг преобразился: юмор этого человека, прежде такой яркий и жизнерадостный, сделался мрачным и зловещим. В итоге Феликс Пендер больше не способен писать в прежнем стиле. Для него это настоящая трагедия.

Джон Сайленс на миг приоткрыл глаза.

— Значит, он до сих пор пишет и силы его не иссякли? — быстро спросил он и вновь закрыл глаза.

— Он работает как одержимый, — воскликнула миссис Сибендсон, — но у него ничего не получается… и… — Она сделала паузу, пытаясь подыскать подходящее слово. — Он ничего не может предложить издателям и, лишившись своего постоянного дохода, пробавляется случайными заработками: рецензирует книги, берется за всякие странные дела, даже очень странные… Однако я убеждена, талант его окончательно не покинул, просто… просто…

Миссис Сибендсон опять осеклась, не зная, как сформулировать свою мысль.

— Наступил кризис, — подсказал врач, не открывая глаз.

— Такое впечатление, будто он попал в плен и поглощен… — продолжала она неуверенно, — поглощен чем-то иным…

— Может быть, кем-то иным?

— Если бы я знала… Могу только сказать, что он издерган, запуган и начисто лишился чувства юмора. В нем как будто поселился кто-то другой, угрюмый и страшный, пытающийся к тому же еще и писать за него. Если не принять срочные меры, Феликс Пендер просто умрет от голода. Но он не желает идти к врачам — боится, что его признают сумасшедшим. Да и кто из них отнесется к его рассказу всерьез и вернет ему пропавшее чувство юмора? Нелепо, не правда ли?

— А он к кому-нибудь уже обращался?

— Обращался, но не к врачам — пытался говорить с несколькими священниками и верующими, но эти люди так невежественны, что не могут понять его боль. Многие из них просто хотят удержаться на своих крохотных пьедесталах…

Джон Сайленс жестом прервал ее повествование.

— И как вам удалось выяснить столько подробностей?

— Я хорошо знакома с миссис Пендер и знала ее еще до замужества.

— Может быть, причина в ней?

— Ни в коей мере. Она верная и преданная жена, образованная женщина, хотя и не слишком умная. Вот уж у кого чувства юмора ни на пенс. Вечно смеется, и всегда невпопад. Но к нервному расстройству своего мужа она совершенно непричастна. Заметив, что он сам не свой, эта достойная женщина стала следить за ним. Ведь он, стыдясь происшедшей с ним перемены, почти ничего ей не рассказывал. Знаете, он милейший человек, труженик каких мало и, безусловно, достоин лучшей участи.

Доктор Сайленс открыл глаза, встал и, удивляясь, что его все еще не зовут к чаю, направился к колокольчику. Из сбивчивого рассказа шведской дамы, конечно же, трудно было судить о причинах странного недуга бедного сатирика, да доктор и не надеялся, что миссис Сибендсон сумеет точно описать случившееся. Необходимо было самому встречаться с писателем…

— Все писатели, а сатирики тем более, заслуживают лучшей участи, — с улыбкой произнес он, пока его гостья пила чай. — Так что время терять нельзя. Ни единого дня. Я при первой же возможности загляну к вашему другу.

Миссис Сибендсон принялась горячо благодарить доктора и разразилась пространным монологом о любви к ближнему, христианском долге и сочувствии к попавшему в беду человеку. Он не без труда переменил тему…

После этого визита Джон Сайленс несколько дней собирался с силами и не пускал к себе никого, кроме секретаря. В полдень он завел мотор своей машины и выехал в Патни-Хилл для знакомства с Феликсом Пендером, ставшим жертвой таинственной болезни в «области психики». Доктору Сайленсу искренне хотелось помочь писателю, утратившему свой незаурядный талант, однако ему также не терпелось удовлетворить свое профессиональное любопытство и доискаться до причин недуга.

Машина притормозила и остановилась, издав низкий, рокочущий звук, похожий на рычание свернувшейся в клубок пантеры. Закрыв за собой дверцу, Джон Сайленс миновал небольшой палисадник с черневшими в тумане елями и кустами лавра и подошел к дому. Особняк казался совсем крохотным, и доктор удивился, что на звонок не сразу откликнулись.

Но вот в холле зажегся свет, и он увидел миниатюрную женщину, поспешно спускавшуюся по лестнице. На ней было серое платье, а ее тщательно причесанные волосы озарял свет от газовой лампы. Она любезно поздоровалась и пригласила его войти. Джон Сайленс обратил внимание на пыльные птичьи чучела и притупившиеся африканские стрелы на стенах холла, потом перевел взгляд на полочку для шляп с бронзовым блюдом, полным визитных карточек. Миссис Пендер, по-детски округлив глаза, с трудом скрывала волнение, однако старалась держаться как можно приветливее. Очевидно, она не ждала гостей и отпустила служанку.

— Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать? Как хорошо, что вы пришли… Я… я очень рада, — начала было миссис Пендер, но тут же оборвала себя, увидев его лицо, освещенное газовой лампой. Что-то насторожило ее во взгляде гостя, и она поняла, что светский разговор сейчас неуместен.

— Добрый вечер, миссис Пендер, — сказал доктор Сайленс и сдержанно улыбнулся, дав понять, что лучше сейчас обойтись без лишних слов. — Из-за тумана я немного опоздал. Рад с вами познакомиться.

Они проследовали в гостиную в дальнем конце дома. Маленькая, уютно обставленная комната, от интерьера которой веяло каким-то безнадежным унынием. Судя по всему, огонь в камине был зажжен совсем недавно: угли еще не разгорелись, и дым синеватыми слоями стелился под потолком.

— Миссис Сибендсон предупреждала, что вы можете к нам зайти, — вновь рискнула обратиться к нему миссис Пендер. Во всех ее жестах угадывалась тревога и растерянность. — Но я была не в силах ей поверить. Это так любезно с вашей стороны. У моего мужа особый случай, и, знаете, я совершенно убеждена, что обычный врач немедленно отправил бы его в психиатрическую лечебницу.

— А он у себя? — осторожно осведомился доктор Сайленс.

— Где? В психиатрической лечебнице? — с ужасом переспросила она. — О нет, пока, слава богу, нет.

— Я имел в виду, он у себя в кабинете? — засмеялся он.

Миссис Пендер с облегчением вздохнула.

— Вот-вот должен вернуться, — пояснила она, явно ободренная его непринужденным смехом. — Дело в том, что мы не ждали вас так рано. А муж вообще не верил, что вы решитесь навестить нас.

— Я всегда с удовольствием прихожу к тем, кто меня хочет видеть или нуждается в моей помощи, — небрежно проговорил он. — Впрочем, это и к лучшему, что вашего мужа пока нет. Мы одни, и вы без помех сможете мне рассказать о его проблемах. Пока что я о них слишком мало знаю.

Миссис Пендер с дрожью в голосе поблагодарила его и, когда он расположился в кресле рядом с ней, несколько минут молчала, мучительно подыскивая слова.

— Прежде всего хочу сказать, — запинаясь, пробормотала она наконец, — что муж просто придет в восторг от вашего визита. Он сказал, что вы единственный, с кем он может быть откровенным. То есть единственный медик. Но ему неизвестно, как я испугана тем, что мне удалось за последнее время заметить. Он пытается убедить меня, что это обычный нервный срыв, и не более того. Однако я уверена — все гораздо серьезнее и страшнее. Он перестал себя контролировать и не всегда отдает себе отчет в том, что делает. А я вижу, вижу, как он странно поступает, и полагаю, что главное…

— Ну что же, поговорим о главном, миссис Пендер, — подбодрил ее доктор, чувствуя замешательство сидящей напротив женщины.

— Он думает, что мы не одни в доме. Вот это и есть главное.

— Мне нужны факты, только факты.

— Все началось прошлым летом, когда я вернулась из Ирландии. Мой муж прожил здесь в одиночестве шесть недель, и я сразу увидела, как он устал. Вид у него был болезненный, измученный, лицо побледнело и осунулось. С дрожью в голосе он принялся рассказывать, как упорно, изо дня в день, пытался работать, но вдохновение не приходило, все, что рождаюсь из-под его пера, было каким-то пресным, скучным, вымученным и нисколько не смешным… Чувство юмора внезапно оставило его, сменившись чем-то иным. «В доме завелась какая-то сила, — заявил он наконец, — и она мешает мне радоваться и шутить, как прежде». — Миссис Пендер подчеркнула последние слова.

— «Какая-то сила мешает мне радоваться и шутить, как прежде»… — задумчиво повторил доктор. — Ну вот, мы, похоже, и добрались до сути.

— Да, — неуверенно откликнулась отчаявшаяся женщина. — Именно так он и сказал.

— В чем же, по-вашему, проявлялись его странности? — поинтересовался Джон Сайленс. — Но, прошу вас, покороче, а не то он вернется домой еще до конца рассказа.

— Возможно, это мелочи, но, на мой взгляд, весьма существенные. Раньше его кабинет находился в библиотеке — обычная комната, просто мы ее так называем, — и вдруг он решил перебраться в гостиную. Сказал, что в библиотеке ему плохо пишется, герои, вопреки его воле, прямо на глазах обретают новые черты, становясь какими-то мрачными, злобными и коварными… Это уже не веселые юморески, а настоящие трагедии — трагедии преступных и порочных душ. Однако смена обстановки ему не помогла. Теперь ему что-то не понравилось в гостиной, и он вернулся назад в библиотеку.

— А…

— Понимаете, я могу сообщить вам совсем немного, — продолжала она, говоря все быстрее и сопровождая рассказ нервной жестикуляцией. — Его странности не слишком заметны. Повторяю, они, наверное, покажутся просто пустяками. Меня пугает другое. Он убежден, будто в доме кто-то есть, а я не вижу этого человека, да и не способна увидеть. Хотя прямо мне он о нем ничего не говорил, однажды я все же заметила, как он посторонился на лестнице, словно кого-то пропуская. Видела, как он открывал перед кем-то невидимым дверь, а потом, закрыв ее, ставил посреди нашей спальни стул, будто приглашая своего призрачного гостя сесть. Да, чуть не забыла… — Она повысила голос, но тут же оборвала себя и робко огляделась по сторонам.

— Я вас слушаю.

— Раз или два, — торопливо закончила фразу миссис Пендер, тревожно прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора, — я видела, как он вбегал в комнаты и пытался скрыться, словно за ним кто-то гнался…