Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Классический детектив
Показать все книги автора:
 

«Казнь Шерлока Холмса», Дональд Томас

Моим родителям, Джастину Мэлвиллу Гвину Томасу (1900–1992) и Дорис Кэтлин Томас, урожденной Серрелл (1906–1955)

 

Я чрезвычайно признателен Хелен Д’Артиллак-Брилл, сотруднице Кардиффского университета, за любезно предоставленные сведения об Иоганне Людвиге Каспере и Карле Лимане, а также Мартину Бозуэллу из Имперского военного музея (Лондон) за информацию о респираторах времен Первой мировой войны.

Пролог

Прежде чем я начну свое повествование, следует несколькими штрихами набросать портрет покойного Чарльза Огастеса Милвертона из Аплдор-тауэрса, что в Хэмпстеде. Тем читателям, которые знакомы с опубликованным мною рассказом о его конце, содержание нижеследующего предисловия отчасти уже известно. Спустя три года после собственной смерти этот негодяй чуть было не навлек на Шерлока Холмса страшную беду, повредив ему куда больше, чем сам профессор Мориарти. Чарльз Огастес Милвертон! Мой друг называл его худшим человеком в Лондоне. По его словам, даже самый отъявленный преступник из пятидесяти убийц, с которыми нам приходилось иметь дело, не мог вызвать такого отвращения. Холмс сравнивал его с рептилией, скользкой ядовитой тварью со смертельно холодным взглядом и злобной приплюснутой мордой. Истинный король шантажа, Милвертон жил в роскоши благодаря сведениям, купленным у вероломных лакеев и горничных, которые служили высокопоставленным особам. Его жертвой могла стать чистейшая душа, повинная в ничтожной оплошности, простой неосторожности, не более. Негодяю нередко хватало одного-единственного необдуманного письма или даже записки в пару строк для того, чтобы привести благородное семейство к краху.

Слава Милвертона как разрушителя репутаций достигла таких высот, что раз или два его имя даже появлялось в печати. К примеру, Холмс показал мне эпиграмму из лондонского журнала, посвященного лошадиным бегам, спортивным состязаниям и светским новостям. Вот она:

 

Милвертон змеей ужален: что же приключилось?

Он живехонек. Гадюка насмерть отравилась.

 

Таков был наш враг. По замечанию Холмса, под маской круглолицего улыбчивого добряка таился хищник с сердцем, словно высеченным из мрамора. Милвертон порабощал жертву постепенно, сначала запугивая, а затем лживо обещая спасение. Образно говоря, он заносил у человека над головой камень и постоянно напоминал о том, что расправа не заставит себя ждать. Те, кого он преследовал, полагали, что избавятся от гнета, заплатив раз-другой. Но они заблуждались. Мерзавец отпускал пленников на свободу лишь после того, как обирал их до нитки. За исключением двух случаев, когда несчастные, зарядив пистолет одной пулей, запирались в гардеробной и больше оттуда не выходили…

Последней добычей Милвертона должны были стать семь тысяч фунтов, которые он рассчитывал получить от леди Евы Брэкуэл незадолго до ее свадьбы с герцогом Доверкорским. Такую цену шантажист назначил за несколько необдуманных писем, отправленных девушкой годом ранее одному скромному сквайру. Эти послания подводили итог нежной детской дружбе, на краткое время переросшей в любовное увлечение. К несчастью для леди Евы, вымарать или переправить даты их написания не составляло труда. Таким образом, появлялся повод обвинить ее в том, что она тайно поддерживала прежнюю «дружескую связь», уже будучи обрученной. За щедрое вознаграждение подлый слуга сквайра вручил письма Милвертону, а тот грозил передать их герцогу Доверкорскому за неделю до свадьбы, если не получит от леди Евы назначенной суммы. Он заверил ее светлость в том, что неизменно исполняет свои намерения: однажды проявленная слабость означала бы для него потерю реноме и источника заработка.

Злодеяния этого шантажиста столь ужасающи, что человек благородного ума предпочел бы не поверить в подобное вероломство. Но я собственными глазами и ушами убедился в низости Милвертона, поскольку присутствовал при его встрече с Холмсом в нашей квартире на Бейкер-стрит в январе 1899 года. В тот вечер шантажист, поправив галстук пухлой ручкой, голосом, который я сравнил бы с мягким, но прогорклым маслом, произнес: «Можете не сомневаться, уважаемый сэр, что, если четырнадцатого я не получу денег, восемнадцатого свадьбы не будет». Как хитер и ловок был этот злодей! Как умело он находил добычу! Многие женихи могли бы простить своей невесте былое увлечение, о чем Холмс и сказал нашему посетителю. Но Милвертон привык тщательно выбирать жертву и впрыскивать струю присущего ему яда в те лживые сплетни, которые, как правило, приводят к расторжению помолвки в высшем обществе.

За год до смерти Милвертона капитан [?] Александр Доркинг бросил ему вызов, отказавшись выкупать чеки от ювелира и гостиничные счета — свидетельства давно разорванной связи с одной легкомысленной особой. За два дня до венчания капитана с достопочтенной мисс Клементиной Майлс в «Морнинг пост» появилось объявление, возвестившее миру о том, что бракосочетание не состоится. Невеста, увы, не обладала столь безграничным великодушием, чтобы не придавать значения тени, брошенной на доброе имя жениха. Кроме того, что были обнародованы компрометирующие его документы, Милвертон распустил в клубах на Пэлл-Мэлл грязные слухи о дурной болезни, подхваченной Доркингом десятью годами ранее, еще в студенчестве, в пору безрассудных страстей. Сплетни стали известны всему обществу и дошли до ушей родственников мисс Майлс.

Леди Ева была прекрасно осведомлена о том, какие истории поползут по Лондону, попытайся она уличить негодяя в шантаже. После этого ей, скорее всего, оставалось бы только мечтать о замужестве. Поколебавшись, Шерлок Холмс согласился выступить посредником между девушкой и Милвертоном, предложив тому ее небольшое состояние в две тысячи фунтов. Не желавший отступаться от своих притязаний мерзавец расхохотался моему другу в лицо и заметил, что ее светлость с легкостью выручит недостающие пять тысяч, если заменит бабушкины драгоценности на копии, изготовленные из искусственных бриллиантов. Однако Холмс предупреждал свою клиентку, что уступать хищнику нельзя, иначе он вернется за новой добычей. Пока в кошельке у жертвы есть хотя бы пенни, вымогательству не будет конца.

Это дело стало одним из немногих случаев, когда мой друг и я решились пойти против закона во имя торжества справедливости. Компромиссов быть не могло. Существовал единственный способ для того, чтобы разорить гнездо гадюки. Неделю спустя, холодным и ветреным зимним вечером, мы направились в Хэмпстед, вооружившись, по определению Холмса, «современным, полностью отвечающим требованиям прогресса набором инструментов для кражи со взломом». Предполагалось, что мы подкрадемся к дому через большой, густо заросший лавровым кустарником сад, когда Милвертон будет уже в постели. Чтобы найти слабое место в укреплениях противника, нам потребовалось всего несколько минут. С помощью стеклореза с алмазным наконечником Холмс беззвучно проделал круглое отверстие в двери оранжереи, и мы, заперев ее изнутри, прошли в гостиную, а затем в кабинет. Наши лица были скрыты под черными бархатными масками, как у заправских разбойников из Лаймхауса. Огонь в камине горел довольно ярко, и Холмс принялся вскрывать большой зеленый сейф, не включая электрического света.

Детектив работал, не оставляя ни следов, ни царапин на зеркальной стали замка. Он орудовал своими инструментами с ловкостью и аккуратностью хирурга, в отточенных до механизма движениях тонких, но сильных пальцев чувствовалась уверенность, достигнутая долгими тренировками. Через двадцать минут замок (несколько устаревшей милнеровской конструкции) поддался. Холмс приоткрыл дверцу, и мы увидели десятка два пакетов, подписанных и перевязанных розовой лентой, наподобие юридических досье. В этот момент в глубине дома хлопнули дверью, послышались приближающиеся шаги. Холмс прикрыл сейф, и мы спрятались у окна за длинными шторами. В кабинете кто-то появился. Щелкнул выключатель, вспыхнул резкий свет. Сквозь щель между бархатными портьерами мы смогли рассмотреть вошедшего — это был Милвертон. На его лице не отражалось и тени подозрения. Поддернув бордовую домашнюю куртку, он уселся на красный кожаный стул, закурил и, держа сигару на отлете, взял какой-то документ и погрузился в чтение. Глядя на его широкий седеющий затылок с наметившейся лысиной, я ощутил дрожь в пальцах при мысли о том, что удар по черепу воровским ломиком так легко мог бы избавить мир от этого мерзавца с утонченными манерами. Но наша цель состояла не в этом, а посему мы не знали, как долго нам предстоит прятаться за плотными шторами. Между тем не подозревающий о нашем визите хозяин все чаще и нетерпеливее поглядывал на часы. Он явно ждал чего-то — или кого-то. В этот момент на веранде раздались шаги, и мы услышали легкий стук. Милвертон поднялся и вышел, чтобы отворить дверь. Из нашего укрытия я уловил обрывки разговора, но не разобрал слов, поняв только, что ночным гостем Милвертона была женщина. Но вот они повернулись, чтобы войти в комнату, и тогда я расслышал: «Вы опоздали на полчаса! Из-за вас я пожертвовал сном!» — а затем он более отчетливо произнес: «Если у вашей хозяйки дурной нрав, вы, вероятно, желаете свести с нею счеты. Значит, у вас есть намерение продать пять писем, компрометирующих графиню д’Альбер? Что ж, я хотел бы их купить. Осталось лишь сговориться о цене».

Теперь собеседники были в кабинете. Посетительница оказалась высокой стройной дамой в темной накидке, завязанной под подбородком. Ее лицо скрывала вуаль. Милвертон проговорил: «Конечно же, я должен сначала изучить письма». Его гостья стояла к нам спиной, но по ее движениям было ясно, что она подняла вуаль и развязала тесемки плаща. Хозяин, казалось, растерялся, но в ту же секунду принял насмешливый вид. В его голосе не прозвучало даже намека на страх:

— Боже праведный, так это вы!

— Да, я та, чью жизнь вы разрушили! — твердо промолвила она. — Вы разбили благородное сердце моего мужа, и он погиб от собственной руки!

— Но вы были так упрямы! — сказал Милвертон таким мягким и ласковым тоном, будто желал ее утешить. — Я назначил вполне посильную для вас сумму, и все же вы отказались платить. — Вдруг он переменился в лице, очевидно заметив нечто крайне неприятное. — Предупреждаю: стоит мне лишь крикнуть, позвать слуг, и вы будете арестованы!

Женщина слегка повернула голову, и на ее тонких губах мелькнула легкая усмешка. Раздался хлопок — не громче треска сухой древесины. Милвертон, словно окаменев, впился в свою гостью неподвижным взглядом. Вновь раздался тот же резкий звук; рука дамы была вытянута, и дуло маленького серебряного револьвера теперь поблескивало менее чем в двух дюймах от груди шантажиста. Женщина выстрелила в третий и четвертый раз. Еще мгновение Милвертон стоял не шелохнувшись, словно патроны были холостыми, затем повалился на стол, заходясь кашлем и судорожно хватая пальцами бумаги.

— Вы прикончили меня! — прохрипел он и замер.

Бросив оружие на пол, незнакомка поспешила прочь и исчезла в темноте веранды.

Холмс вышел из-за портьеры и на ключ запер дверь, отделявшую кабинет от другой части дома. В его глубине уже слышались голоса и топот. Не говоря ни слова, мой друг распахнул сейф, выгреб из него столько документов, сколько смог ухватить, протащил их через всю комнату и швырнул в камин. Так он проделал дважды или трижды. Поглотив связки писем, огонь ярко вспыхнул. Наконец Холмс поднял серебряный револьвер и сказал:

— Он может нам пригодиться, Ватсон. Думаю, в нем осталось еще две пули.

Мы кинулись стремглав через газон к кирпичной стене, отделявшей сад от Хэмпстедской пустоши, на бегу пересекая полосы света, который лился из всех незанавешенных окон дома. Несколько человек неслись за нами по пятам и едва нас не поймали: один из них ухватил меня за лодыжку, когда я перелезал через ограду. Он мог стащить меня вниз, и тогда я оказался бы в руках преследователей, но в эту минуту Холмс выстрелил поверх их голов последними пулями из маленького пистолета. Люди Милвертона бросились наземь. Мы пробежали пару миль по темному парку и только тогда почувствовали себя на свободе.

Имя прекрасной преступницы недолго оставалось для меня тайной. Спустя несколько дней после происшествия Холмс подвел меня к витрине на Оксфорд-стрит и показал фотографию дамы среди портретов других звезд прошлого столичного сезона. Серебряного револьвера я больше не видел. Когда я спросил об этом Холмса, тот ответил:

— Я выбросил его, как только мы перебрались через стену. Он был разряжен.

— Но его могут найти! — запротестовал я.

— На это я и рассчитываю, мой дорогой друг. Разве вы не понимаете? Леди, избавившая свет от этой рептилии, находилась в опасности. В смятении она уронила оружие на ковер, и это могло бы стоить ей жизни. Стало бы очевидно, что револьвер — орудие убийства, и в случае установления его принадлежности дама подверглась бы смертельной угрозе либо со стороны блюстителей закона, либо со стороны преступного мира. Теперь на ее покой никто не посягнет, чего она вполне заслуживает после долгих страданий в лапах шантажиста. Вряд ли подумают, будто эта леди — одна из тех двоих, которые перемахнули через шестифутовую стену и во весь опор бросились бежать по пустоши.

— Но полицейские могут заключить, что револьвер ваш.

— Надеюсь на это, — ответил Холмс, раскуривая трубку длинным бумажным жгутом. — Я подготовлюсь к встрече с ними.

Подобное благородство было свойственно моему другу, однако, как вы впоследствии увидите, ему пришлось дорого за него заплатить.

Джон Г. Ватсон, доктор медицины

Исчезновение

С той ветреной январской ночи, когда мы с Холмсом посетили Хэмпстед, прошло три года. Мне казалось, что мир никогда больше не услышит о Чарльзе Огастесе Милвертоне. И как же я заблуждался!

Не думаю, что в жизни бывают горести тяжелее пропажи близких — друга, мужа, жены, ребенка, — которые покидают дом при крайне странных обстоятельствах и не возвращаются. Безусловно, нет ничего ужаснее отсутствия вестей, пусть даже о смерти, ранении, умопомешательстве или бегстве. Так, в 1902 году однажды утром Шерлок Холмс вышел из нашей квартиры на Бейкер-стрит. Я не был тому свидетелем, но слышал, как он спустился по лестнице и попрощался с миссис Хадсон. Надо сказать, что мой друг, занимаясь важным расследованием, иногда таинственно исчезал на несколько суток. Как раз незадолго до того мы изучали дело «обнаженных велосипедисток», в результате чего открылись необычайные обстоятельства убийства на Моут-Фарм [?]. Однако едва ли у Холмса были причины уйти, ни словом не предупредив меня.

Мой друг отсутствовал пару дней. Ожидание стало тяготить меня, и я принялся штудировать столбцы частных объявлений в «Морнинг пост», для верности пробегая по ним пальцем. Таков был наш условный язык в случае опасности, из миллионов читателей понятный лишь нам двоим, знающим шифр. Каждое из адресованных мне объявлений предварялось литерами NB, что означало nota bene. Эти буквы под рубрикой спроса и предложения были не совсем привычными, однако не казались чем-то исключительным. Непосвященный мог принять их за простую рекламную уловку. Благодаря такой помете объявление сразу же бросалось в глаза.

Наша тайная переписка неизменно начиналась со слов «Макассаровое масло [?] Роуленда». То, как она протекала, удобнее пояснить на примере: предположим, Холмс находился в каком-либо секретном месте столицы и желал, чтобы я прибыл к нему на помощь. После рекламы бальзама для волос в следующем объявлении с нашим кодом указывался город или графство. В данном случае оно могло иметь такой вид: «Трубочный табак «Гордость Лондона» — 3 пенса за унцию». Стало быть, из этого выпуска «Морнинг пост» я узнавал лишь то, что мой друг где-то неподалеку. На следующий день после литер NB я читал: «Отель «Гранд Атлантик», Уэстон-Сьюпер-Мэр. Отличные номера по низким ценам». Уже зная, что Холмс в Лондоне, я просто подсчитывал количество букв: шестьдесят. Из папки лондонских карт я извлекал лист с соответствующим номером. Тот, кому доводилось пользоваться бесценным произведением Картографического управления Великобритании и Ирландии, возможно, припомнит, что на карте № 60 изображен Паддингтон — от Гайд-парка на юге до канала Риджентс-парка на севере и от Чепстоу-плейс, Бейсуотер, на западе до Сеймур-плейс в Мэрилебоне на востоке. Ниже могло размещаться очередное объявление, начинающееся с NB: «Кубик «Бисто» для ваших супов». На этом переписка завершалась. Подсчитав буквы в словах, я получал: 5 + 5 + 5 + 5.

Наши карты мы расчертили на сто равных частей по вертикали и горизонтали. Комбинация 5 + 5 и 5 + 5 означала, что координаты местонахождения Холмса — 55, 55. Взяв лист № 60, я отсчитывал по его нижнему краю 55 клеток с востока на запад и столько же с севера на юг по левой стороне. Затем при помощи линейки от этих двух точек проводил перпендикуляры: они пересекались на западной стороне Спринг-стрит, близ здания Паддингтонского вокзала. На карте был отмечен каждый жилой дом, хотя бы в виде миллиметрового квадратика. Поэтому я понимал, что Холмса следует искать по адресу: Паддингтон, Спринг-стрит, 8. Именно туда я и должен направиться.

К шифру, с помощью которого можно было не только определять точки на карте, но и узнавать другие ценнейшие сведения, мы прибегали весьма нечасто. С тех пор как я стал другом и помощником Холмса, прошло более двадцати лет. За это время мы продумали тактику поведения в самых различных обстоятельствах. Однако невозможно было в здравом уме представить себе ужасы, которые мы пережили весной того злополучного года. Шли дни, но мой друг не подавал о себе весточки в частных объявлениях «Морнинг пост».

Минула неделя, за ней другая. Я принялся наводить справки об утопленниках, жертвах дорожных аварий, убитых и самоубийцах, посетил морги больниц в Ламбете, Сент-Панкрасе и Челси. Это ни к чему не привело. Преодолев отвращение к определенным пристрастиям Холмса, я стал бывать в доках Лаймхауса и Шедуэлла, заглядывал в подвалы и на чердаки, где собирались курители опиума. Попытка поделиться опасениями со знакомыми инспекторами из Скотленд-Ярда также не увенчалась успехом. Услышав, что Холмс исчез неизвестно куда, Лестрейд и Грегсон лишь скривили лица и усмехнулись, — по их мнению, наш общий друг «затеял очередную шутку».

Если вы читали мой рассказ о последней встрече Холмса с профессором Мориарти в 1891 году и об их смертельной схватке на берегу Рейхенбахского водопада, на краю бурлящей бездны, вы вспомните, что этим событиям предшествовали недели и даже месяцы ожидания. Входя в комнату, Холмс закрывал ставни, чтобы защититься от пули. «Пренебрегать опасностью, когда она подошла совсем близко, — скорее глупость, чем храбрость», — сказал он тогда. Это было так не похоже на его всегдашнюю самоуверенность, что я забеспокоился о его здоровье. Он казался более бледным и худым, чем обычно.

В том году преступники совершили еще три покушения на жизнь Холмса, причем все в один день. Утром неподалеку от нашей квартиры, на углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит, на него на полном ходу налетел пароконный фургон. Мой друг едва успел отскочить на тротуар: стоило ему замешкаться хотя бы на долю секунды, он бы погиб. Повозка быстро скрылась с места происшествия.

Не прошло и часа, как на Вир-стрит детектив снова столкнулся со смертельной опасностью. На этот раз прямо у его ног раскололся на мелкие куски большой кирпич, упавший с крыши дома. Вызвали полицейских, но они заключили, что лошадьми управлял умалишенный, а кирпич сбросило ветром со штабеля, приготовленного для перестройки верхнего этажа.

Вечером на Холмса напали открыто: посреди темной улицы какой-то громила попытался вышибить ему мозги дубиной. Предполагаемая жертва нокаутировала преступника, и он был передан в руки стражей порядка.

Однако теперь ничего подобного не происходило. Мой друг был поглощен расследованием трагедии на Моут-Фарм, однако тут, казалось бы, мотивы для убийства сыщика отсутствовали. Тем не менее, припоминая те давние покушения на его жизнь, Холмс нередко говорил, что в основе внешне не связанных между собой происшествий может лежать один крупный преступный заговор. Он называл это «мощной организующей силой, которая вечно стоит на пути правосудия, заслоняя бандитов и убийц своим щитом». Люди, которым эта сила подчинялась, безусловно, отдали бы все, лишь бы уничтожить Шерлока Холмса. По его уверениям, он продолжал ощущать их присутствие даже после того, как дело бывало распутано, не исключая случаев, когда детектив не принимал личного участия в следствии. Разоблачив профессора Мориарти, Холмс решил было, что монстр преступного мира обезглавлен. Однако на месте одной отрубленной головы у этой гидры вырастало множество новых.