Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Роман потерь», Джулит Джедамус

Я слышала, что он послал ей письмо на тонкой зеленой бумаге, украшенной веточкой сосны с пятью побегами как символ своей верности. Это было неоригинально. Но, возможно, он хотел, чтобы его письмо понравилось Изуми — сочинительнице подражательных стихов и фальшивых комплиментов с завистливой улыбкой на лице. А я не получила ничего, кроме записки на толстой белой бумаге, похожей на деловое письмо, которую за день до его отъезда доставил угрюмого вида мальчишка в коричневой охотничьей куртке, — и все только потому, что сказала ему, что сержусь. Он писал, что сожалеет, процитировал стихи о выброшенных на берег в Суме клубках спутанных водорослей. Письмо было торопливым и небрежным, совсем не похожим на любовное. Я бросила его на жаровню и пожалела об этом, как только потемнели от пламени и стали закручиваться, обгорая, его края, совсем как листья аниса, положенные на алтарь, чтобы умилостивить богов.

Я не верю в милосердие. Я не жду его. Оно принадлежит другому царству. Оно так же недостижимо, как счастье, и так же преходяще, как здоровье.

Бузен сказала, что Изуми два дня не притрагивалась к еде. Она отказывалась от всего, даже от фруктов и рисовой каши. Она лежит, ни с кем не разговаривая, в своей комнате на постели с опущенными занавесями.

Итак, мы состязаемся в горе, как состязались в любви. Но победа будет за мной.

Прошло шесть дней с тех пор, как он уехал. Дворец полон слухов. Теперь, когда человек, вызвавший этот скандал, изгнан, все взоры обратились к провинившейся женщине.

Ее едва ли можно назвать женщиной — она на двенадцать лет моложе меня. К тому же жрица, которой стала благодаря протекции царствующего дома! Однако люди говорят о дурных предзнаменованиях и несчастливом расположении звезд и планет. Боги планируют месть.

Это его вина. У него слабость к недоступным женщинам. А кто мог быть более привлекательной и трудно достижимой добычей, чем она, жрица богини Изе, любимая дочь императора, прелестная девушка семнадцати лет? Как соблазнительно было совратить ее, стройного ребенка в белом одеянии, живущего в уединении на берегу моря.

У него был предлог. Разве он как уполномоченный императора не должен был дважды в год объезжать с проверкой храмы богини Изе? Разве ему не было поручено передавать жрице письма от их величеств и следить, чтобы у нее ни в чем не было недостатка? Разве ей не нужны одеяния, веера, курительные смолы, ламповое масло, соли? Разве ее жрецы добросовестно относятся к своему делу, разве ее слуги расторопны, а ее жилище безопасно?

Каким любезным и обходительным он, наверное, был, как стремился добиться ее благосклонности! Я могу представить себе каждый его жест. А она, поначалу недоверчивая, а потом так восхитительно уступчивая… Как мы защищали ее, когда однажды новость стала известна. Кажется, некоторые слуги жрицы были не очень осторожны в словах, и молва достигла столицы.

Император впал в ярость. Государственный совет поздно ночью собрался на заседание, чтобы решить, какие следует принять меры. Следует ли лишить жрицу сана? Но подобного прецедента еще не было. Надо ли ее заменить? Пересудов не избежать. Во всех галереях и коридорах шепчутся об этом, каждая служанка, каждый охранник имеют свое мнение на этот счет, нашелся бы только готовый их слушать.

От всего этого у меня разболелась голова. Позову Бузен расчесать мне волосы и сразу лягу в постель.

Восьмой месяц

 

 

Прошло двадцать два дня, а от него никаких вестей. Даинагон разузнала, что он вообще не посылал писем. Возможно, что-то случилось во время путешествия, может быть, его лодка опрокинулась в заливе Сума. Последние дни было очень ветрено, море могло быть очень неспокойно, когда они пересекали залив. Однако если бы что-нибудь произошло, обязательно получили бы сообщение. По словам Даинагон, врачи уже дважды навещали Изуми со своими иглами, чтобы облегчить ее лихорадку. Но это не помогло. Ее состояние вызывает всеобщее сочувствие, Даинагон говорит, что она изнурена болезнью, бледна и выглядит так же очаровательно, как умирающая Мурасаки в сказке о Гендзи. Я считаю, что она добровольно подвергает себя таким мучениям, причем совершенно бесполезно. Зачем доводить себя до крайностей!

Стало известно, что император получил письмо от Канецуке. Бузен говорит, оно краткое и полно раскаяния и написано в присущей ему изящной манере. Очевидно, его путешествие прошло гладко, хотя я думала, что непогода в заливе Сума заставит их отложить выход в море. Посылал ли он другие письма, я не знаю. Я не получила ничего. Я пишу ему почти каждый день, но половину писем бросаю в огонь. Когда посыльный отправится обратно в Акаси, я отдам ему сохранившиеся письма. Может быть, перепишу их, потому что они полны гнева, а он никогда не ответит, если я буду такой жестокой.

Сегодня уже двадцать шестой день. У меня все время болит голова. Я поднялась вечером, чтобы одеться и принять участие в созерцании луны. Бузен помогала мне: зеленая сорочка, пять халатов, края которых лучами расходились один из-под другого, как лепестки астр, создавая плавный переход цвета от бледного к темному, шлейф, расшитый серебряными нитями, изумрудного цвета китайский жакет с нашитыми на него зеркальцами. Бузен сказала, что я выгляжу так, как будто попала в снежную бурю, потому что маленькие зеркальца на моей одежде сверкали, как кусочки льда.

Какая холодная нынче осень, и какой резкий восточный ветер. В Сады императора я отправилась в одном экипаже с Даинагон и двумя другими женщинами. Мы дрожали от холода и жалели, что не взяли с собой в экипаж жаровню с горячими углями. Все собрались там, восемьдесят человек или больше, но Изуми я не видела. Был такой сильный ветер, что мы не осмелились сесть в лодки, пришвартованные у берега озера. Яростные порывы ветра трепали их, и я подумала о том, каким бурным было море в заливе Сума.

Мы собрались около небольшой дубовой рощи, алый лиственный шатер которой заметно поредел под напором ветра. Я едва могла рассмотреть цвет сохранившихся на ветках листьев, когда их осветила луна, и заметила, что те из нас, кто был одет в одинаковые цвета, в свете поднимавшейся луны, казалось, слились с тенями, как будто состояли с ними в тайном родстве.

Император, великолепный в запрещенном для простых смертных пурпуре, казалось, увеличивался в размерах, по мере того как луна приближалась к зениту, и мне было приятно находиться достаточно близко к нему, видя его благородный профиль. Рейзей стоял рядом с таким же бесстрастным лицом, как у его отца. Женщины императора были спрятаны за кисейными ширмами, но ветер был таким сильным и дерзким, что слугам с трудом удавалось удерживать ширмы. Не единожды ловила я на себе взгляды императрицы и Убежища, и не могла не почувствовать их досаду.

В какой-то момент, когда толпа зашевелилась, я увидела Садако. Я испытала такой укол ревности, что едва устояла на ногах. Как она похожа на жрицу, а ведь они только сводные сестры. Всего два года назад они стояли здесь вместе, до того как жрицу отправили в Храм богини Изе. И помню, что уже тогда, прежде чем у меня появилась причина для недоброго чувства, я подумала, что одна была отражением другой и обе — безупречны.

Звуки флейт и като, казалось, соревновались с порывами ветра и не доставляли мне удовольствия. Луна, достигнув зенита, утратила свою таинственность и стала предметом сентиментальных чувств и воспевания в пошлых стихах. Мне было холодно, мои руки окоченели; они холодны даже сейчас, когда я пишу эти строки, хотя передо мной горит огонь. Служанки уже спят, я слышу их дыхание. Как только эта надоевшая луна скроется из виду, я отложу кисточку для письма и постараюсь отдохнуть.

Сейчас полночь. Слышен стук костяшек для игры в го. Стук костяшек в деревянной коробке. Несколько женщин играют в триктрак на деньги и отвлекают меня своими разговорами. Но я рада, что слышу их голоса. Они скрашивают мое одиночество, которое обостряется долгими ночами и не покидает меня даже днем, среди обыденности повседневных забот.

Я напишу Канецуке письмо об игре в го. Когда-то это был наш тайный язык.

— Ты очень жадная, — говорил он мне, если видел флиртующей с другим. — Ты пренебрегаешь стратегией. Все, о чем ты думаешь, — как бы захватить территорию. Ты должна быть осмотрительной, когда действуешь сразу в нескольких направлениях.

А я возражала ему, говоря, что женщинам тоже предоставлена некоторая свобода и что самые смелые игроки сражаются на нескольких фронтах. Нельзя ничего добиться, если только сдерживать натиск противника. Тогда он говорил, что я слишком легко уступаю и что ни один мужчина не получает удовольствия от игры с женщиной, которая изо всех сил торопится заполнить свободные промежутки. Я должен быть уверен, предупреждал он, что в последней стадии игры, когда придет время подсчитывать очки, это не окажется излишне утомительным — иначе даже самый азартный игрок может уйти.

В таком духе мы коварно изводили друг друга. Через какое-то время наш тайный язык охватил наши наблюдения за времяпрепровождением столь высокопоставленных особ, что мы никогда не осмелились бы говорить о них прямо. Мы обсуждали одну из супруг императора (из северо-восточной части), которая слишком быстро сдала свои позиции, или принцессу, которая свела с ума нежеланного поклонника обманчивыми взглядами, или министра правительства, который уж очень осторожничал и упустил представившуюся возможность, или Убежище, достоинства которой были куда более уязвимы, чем его величество мог предполагать.

Что хорошего вспоминать эту беседу теперь? Он слишком далеко.

В руке я ощущала костяшку для игры в го. Я не могла видеть цвет фишки, зажатой в кулаке. Она могла быть черной или белой, она могла быть другом или врагом, она могла направить игру в его или в мою пользу. Когда я держу ее таким образом, она одновременно и защищена, и спрятана.

Однако, как только я разожму кулак и фишка окажется на моей раскрытой ладони, она сразу станет тем, что она есть на самом деле, и не окажется тем, чем она не является. У нее есть цвет — черный, белый…

Она будет преданно служить — ему или мне. Она принесет победу либо ему, либо мне. Она может быть окружена, захвачена, сброшена, засчитана при подведении результатов игры.

Я не знаю, помогут ли мои письма завоевать или потерять его, укрепят ли они мои позиции или настроят его против меня. Мне есть что ему сказать, но я не знаю, стоит ли это делать. Потому что когда слова написаны — черные на белом, вязкими чернилами нанесены на чистое поле бумаги, — они становятся частью игры. Их можно будет получить или потерять, принять или отбросить, понять или истолковать неверно. Над ними могут посмеяться, их могут сжечь или выбросить. Если я не буду осторожна, они станут орудием в руках моих врагов, чьи слова могут оказаться более убедительными или обольстительными, чем мои.

Как трудно решиться отослать их. Как соблазнительно запереть их в коробочку, подобную той, в которой хранятся костяшки го. Сегодня ночью я не стану писать писем. Дождусь завтрашнего дня, когда буду сильнее.

Совсем не спала прошлой ночью. Разыгралась такая сильная буря, что некоторые из нас не ложились допоздна, собравшись вокруг жаровни с тлеющими угольками. Боясь пожара, мы не зажигали лампу. Ветер хлестал под скатами крыши, срывая с нее большие куски дранки. Они с треском падали во двор один за другим. Дождь стучал в ставни, ветер задувал в каждую щель. Было слышно, как люди из Департамента садов блуждали в темноте, подбивая ставни деревянными рейками и укрепляя двойные двери. Мы чувствовали себя как на корабле в море и понимали, что, если начнется пожар, мы погибнем, потому что все эти доски и рейки, которые защищали наше жилище от натиска бури, затруднят наше спасение.

К утру ветер стих. Мы подняли одну из штор и через сломанную решетку окна выглянули во двор. Белая галька была усеяна обломками, как если бы гигантская волна обрушилась на стены дворца и оставила после себя мусорный след. Галькой оказались сломаны два сливовых дерева, кучи разноцветных листьев, наметенных ветром к внутренним стенам веранды, как будто тоже стремились спастись от тайфуна.

Начавшийся день принес новости о разрушениях, причиненных бурей. Как мы и опасались, случился пожар. Загорелись императорские конюшни, погибли пять коней и конюх. (Целый день в воздухе висел запах дыма, напоминая нам о бренности жизни.) Апельсиновое дерево, стоявшее у лестницы к Сисинден, посаженное очень давно, еще во времена Нары, было расколото надвое. На посыпанных гравием дорожках императорского сада лежали вырванные с корнем дубы и лавры. Павильон с рыбками был разрушен.

Распространились слухи о странных облаках на северо-востоке и необычном полете птиц. Император собрал своих прорицателей, чтобы обсудить предсказания и знаки. Идут разговоры о том, чтобы изолировать семью императора до тех пор, пока не минует опасность. Придворные и министры снуют внизу в коридорах и винят Канецуке и жрицу богини Изе во всем, что произошло.

Я немного жалею ее, эту девочку в белом одеянии, живущую в доме у моря, но его мне совсем не жалко.

Ближе к вечеру все успокоилось и стало так тихо, что некоторые из придворных девушек, подоткнув подолы одежд, вышли из дворца, чтобы своими глазами увидеть разрушения. Они принесли нам сломанные стебли астр и валерианы, вырванные ветром гвоздики и горечавки и сверчков, утонувших в наполнившихся глинистым месивом норках.

Я так устала, что не могу спать. Я думаю о сгоревших в пожаре лошадях и о мальчике, упавшем лицом в солому.

Получила письмо. Посыльный был груб и весь перепачкан грязью. Путь из Акаси занял одиннадцать дней.

Я дождалась, когда все уснули, и тогда только распечатала письмо. Написанное на толстой белой бумаге его прекрасным стремительным почерком, оно было кратким. В пути письмо измялось и запачкалось, оно не сохранило даже малейшего запаха того, кто его написал, пропахло сыростью и кожей. Как я и ожидала, он не поставил свою подпись — мы всегда соблюдали осторожность в этом отношении. Что он написал? Очень немного. О том, что путешествие было трудным, но они преодолели все препятствия, что дом простой, деревенский, но вполне ему подходит, что диалект, на котором говорят местные жители, малопонятен, а сами они любезные и обходительные, но странные. Он охотится, читает, занимается каллиграфией. Иногда ветер, дующий с востока, приносит запах вывариваемой соли.

Снова и снова перечитывала я письмо, вдыхая запах бумаги и поглаживая его руками. Потом, глядя на промежутки между иероглифами — большие белые пустоты, — я подумала обо всем, что не было написано.

Я дала гонцу сверток с четырьмя письмами — остальные сожгла или спрятала, а за труды — два куска голубой парчи. В сравнении с его письмом мои письма могли показаться ему докучливыми, горькими и печальными.

Прошло по крайней мере три недели, прежде чем я получила ответ.

Я видела Изуми. Она сидела с императрицей и что-то читала ей вслух. Один их тех романов с картинками, которые ей нравились и в которых описывались вражда и ревность.

Войдя, чтобы передать ее величеству послание от вдовствующей императрицы, я не сразу увидела Изуми, потому что она была скрыта за пышным занавесом. Сначала я услышала ее голос, но уже было поздно покидать комнату.

Я дождалась подходящего момента, быстро покончила с поклонами и объяснениями, передала письмо и ушла.

Не ожидала увидеть ее такой худой, румяна на ее щеках только подчеркивали бледность лица. На ней было одеяние с растительным орнаментом, повторяющим рисунок и оттенки побегов японского клевера, которое ей не шло. В руках она держала свиток романа. Запястья, выглядывавшие из рукавов, казались костлявыми, как у старухи, но волосы оставались такими же блестящими, как всегда. Она все еще была достаточно хороша, чтобы заставить меня страдать.

Пока я говорила, она сидела, с притворным безучастием наклонив голову. Но, как только я попросила разрешения удалиться, она перехватила мой взгляд. И одного этого мимолетного взгляда, полного торжества, особого изгиба губ и наклона головы оказалось достаточно, чтобы понять, что она тоже получила письмо и что это письмо не было таким холодным и кратким, написанным на толстой белой бумаге и запечатанным как официальное послание, как мое.

Спала плохо, все время просыпалась и видела во сне Канецуке. Утром, когда подняли шторы, я, встав на колени с зеркалом в руках, стала рассматривать свое лицо. Оно не так красиво, как лицо Изуми. И никогда не было таковым даже в молодости, когда сон у меня был лучше, чем теперь.

Разве мог он любить такое лицо? Однажды весенним утром мы говорили об этом. Когда я находилась с ним, бессонница казалась мне в радость, но иногда я сетовала на то, чего мне это стоит. Тени под глазами и все эти морщинки!

— Подожди, — сказал он и, выйдя во двор, поднял острый камень. Я наблюдала за ним сквозь бамбуковые занавеси. Когда он наклонился, халат сполз у него с плеча, и у меня перехватило дыхание. Надеюсь, Канецуке этого не заметил. Он вернулся, опустился передо мной на колени и взял из моих рук зеркало.

— Это сделает тебя счастливой, — сказал он и, прежде чем я смогла остановить его, взял камень и нацарапал на бронзе зеркала два китайских иероглифа.

Дразнил ли он меня? Они обозначали слово «красота».

— Ты испортил зеркало! — закричала я, отталкивая его. — Придется отправить его полировщикам, и, бог знает, смогут ли они привести его в порядок.

Он засмеялся и, подняв мои волосы, поцеловал меня в шею.

— Иди ко мне, — сказал он. — Ты не можешь сердиться на меня за это.

Как-то летом ювелиры вернули мне зеркало. Им удалось отполировать бронзу, но лицо, которое я увидела в зеркале на этот раз, выглядело менее свежим, чем прежде, потому что к тому времени я знала, что он встречается с Изуми.

В то утро, когда я погляделась в зеркало, его чистая поверхность как будто послала мне упрек. Я выскользнула во двор и подобрала подходящий камень. Какой мягкий металл эта бронза! Я не знала, что на ней так легко писать.

Я вырезала на металле те же иероглифы. Только я успела закончить, как услышала за спиной чье-то покашливание. Я обернулась и увидела Чудзё, горничную Изуми. В розово-желтом кимоно с удивленно поднятыми бровями она нависала надо мной, держась рукой за скользящую дверь.

— Извините меня, госпожа, — сказала она. — Я ищу Бузен.

Она вылетела из комнаты, как стрекоза, следующая по одному ей известному пути, и я поняла, что она все видела и расскажет об этом Изуми.

Девятый месяц

 

Кажется, прошло так много времени с последнего праздника Хризантем, когда я предвкушала, как надену свои коричневатые с золотом одежды и буду прохаживаться с другими женщинами в императорском саду, восхищаясь тронутыми морозом цветами.

Почему хризантема, аромат которой напоминает о смерти, считается символом долголетия? Почему не камелия? Ее цветы остаются свежими так же долго, но, в отличие от хризантемы, не распространяют в воздухе запах смерти.

Я ненавижу хризантемы. Их расцветка однообразная и блеклая, как вдовье платье, а листья похожи на высохшие руки старого человека. Если хризантемы долго стоят в вазе, их хрупкие стебли начинают источать тошнотворный запах.

Предпочитаю цветы, красота которых изысканно недолговечна: колокольчик, шток-розу и ипомею, которая раскрывается на рассвете и увядает, когда уходит день. Эти цветы настоящие, потому что их жизнь быстротечна, они правдивы, потому что время их цветения коротко. Сорванные однажды, они вянут так быстро, что поражают глаз скоротечностью своего существования.

Поэтому я осталась в своей комнате и читала, в то время как другие женщины прогуливались по Синзен-ен. Повсюду еще были видны последствия недавней бури. Мне рассказали, что плетеные изгороди были опрокинуты, поваленные деревья еще не распилены на дрова, а по краям пруда Дракона шуршал смятый тростник.

Наступили сумерки, уже зажигают лампы. Скоро женщины из Департамента садов возьмут мотки шелка и растянут их над клумбами хризантем. Всю ночь цветы, задыхаясь, будут лежать под шелком, как если бы буря погребла их под пышными сугробами снега. А утром, когда выпавшая на листья цветов роса пропитает шелк их запахом, Юкон вбежит в мою комнату с обрывком мокрой ткани в руках и скажет: «Быстрее, госпожа! Протрите лицо, и увидите, какой молодой станет ваша кожа!» Но я не стану этого делать, потому что не верю в постоянство.

Поскольку я устала сочинять письма к человеку, который мне не пишет, я решила отвлечься, занимаясь каллиграфией. Приготовила чернила и аккуратно разложила кисточки для письма, подобно тому, как специалист по иглоукалыванию раскладывает свои иглы перед пациентом.