Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Зеркальное око. Новелла о Чарли Паркере», Джон Коннолли

  • Души невзрачный дом, и тёмный, и убогий,
  • Впускает новый свет сквозь времени проём.
  • Ты слабостью своей усилен, умудрен
  • И к вечности идешь, смиренно созерцая,
  • Как мир и наш, и тот перед тобой мерцают.

Эдмунд Уоллер, «Строфы с последних страниц»

I

Дом Грэйди отыскать нелегко. Он притих у окольной дороги, что ответвляется на северо-запад от 210-го шоссе подобно отползающей издыхать рептилии. Дорога тянется между крутыми косогорами в иглистых шапках сосен и елей, становясь все извилистей по мере того, как гудронное покрытие сменяется растрескавшимся бетоном, бетон гравием, а гравий грунтовкой, словно они молчаливо сговорились максимально затруднять путь тем, кто разыскивает дом с синей островерхой крышей, притулившийся в самом конце. Но и это еще не последний барьер для любопытных, так как щербатая глинистая тропа, которая, наконец, ведет ко входу, заросла и одичала. Павшие деревья здесь не оттаскиваются, естественные мостки облюбовали себе ползучие растения, а вперемешку с ними вольно разрослись дикий шиповник и высоченная крапива, образовав довольно неприятную на вид и на ощупь буровато-зеленую стену. Лишь самые упорные сумеют сквозь нее продраться или же пролезут по канавам и каменистым буграм, рискуя подвернуть ногу об уродливые корни, которые каким-то чудом цепляются за землю — просто удивительно, как деревья умудряются на них выстаивать под разгулявшимся ветром.

Те, кому все это удастся, окажутся во дворе с сероватой землей, из которой торчат по-дурному пахучие травы. Футах в двадцати от дома на редкость сплошной и однообразной линией тянется лес, словно ограждая сам себя; впечатление такое, будто и природе не хочется сюда приближаться. Дом простой, двухэтажный, с заостренным чердачным окном под крышей. С трех сторон его опоясывает открытая веранда, на восточной стороне которой к столбику веревкой косо прихвачено кресло-качалка. Палая листва лежит свернувшись словно останки насекомых, ее грудами намело к дверям и окнам. Под одной из этих груд лежит сохлый трупик пичуги с перышками хрупкими, как старый пергамент.

Окна в доме Грэйди давно заколочены деревянными щитами, а на переднюю и заднюю двери навешаны еще одни, стальные — для усиления. Их никто ни разу не пытался повредить, потому как даже самые бойкие озорники обходят это строение стороной. Кто-то, бывает, наоборот, приходит и даже пьет в его тени пиво, как бы выманивая наружу его демонов на битву. Хотя все это похоже на браваду мальчуганов, дразнящих льва через прутья клетки; смелости им хватает ровно настолько, насколько надежен барьер, разделяющий их и нечто в доме Грэйди.

Ибо там действительно обретается нечто. Имени у него, по всей видимости, нет; нет даже формы, но оно существует. Состоит оно из страдания, боли и безысходного отчаяния. Оно там, в катышках пыли на полах и выцветших обоях, что медленно отслаиваются от стен. Оно в пятнах на раковине и седом пепле последнего огня в камине. Оно в плесени на потолке и крови на половицах. Оно во всем, оно изо всего.

И оно ждет.

*  *  *

Вообще странно, насколько редко упоминается имя Джона Грэйди, если не говорится об убийствах, совершенных другими. Даже в наш век ненасытного любопытства к темным личностям, бытующим среди нас, о нем не написано книг, а природа его преступлений остается неизученной. Объективности ради можно сказать: да, если кто-то готов углубиться в подшивки журналов по криминологии или монографии по насильственным преступлениям, то будут попытки проштудировать и случай Джона Грэйди, но это ни к чему не приведет. Джон Грэйди необъясним, потому что для объяснения его нужно как минимум знать. Налицо должны быть факты: жизненный фон, портрет личности. Какие-нибудь школьные друзья, однокашники; отсутствие отца, властолюбие матери. Травма, подавленная сексуальность. Так вот, у Джона Грэйди ничего этого нет.

В штат Мэн он приехал в семьдесят седьмом году и купил себе дом. Соседей он в порядке знакомства зазывал к себе, чтобы побыли и огляделись. Дом был старым, но Джон Грэйди однозначно обладал строительными навыками, потому как самолично сносил стены, стелил новые полы, шпатлевал щели и менял старые трубы. Соседи у него надолго не задерживались, так как человек он был явно занятой, и притом с неясными вкусами. Первоначальные дорогие обои он содрал, а вместо них кусками стал лепить дешевые и простецкие, безо всякого орнамента. Клей и шпатлевку использовал собственного приготовления, и они немилосердно воняли, что лишний раз заставляло гостей уходить побыстрее. Всю работу Грэйди делал один. При этом он любил порассуждать о своих планах на обустройство дома, из чего было ясно, что этот план он в уме уже создал. Он говорил о красных драпировках и массивных бархатных диванах, о ваннах на когтистых лапах и столах красного дерева. Все это, самозабвенно говорил он, труд любви, а люди смотрели на его дешевые обои, нюхали вонь клея и шпатлевки и мысленно вписывали Грэйди в категорию пустых фантазеров.

Джон Грэйди похищал детей. Первого — малолетнего Мэтти Бристола — из Северного Энсона осенью семьдесят девятого; второго — девочку Эви Мангер — из Фрайбурга весной восьмидесятого; третьего — Натана Линкольна — из Южного Парижа летом того же восьмидесятого. Свою четвертую жертву — Денни Магуайера (единственного, кто избежал смерти) — он похитил, когда тот в середине мая восемьдесят первого возвращался из школы в Белфасте; и, наконец, последняя его жертва, Луиза Мэтисон, исчезла по дороге из своего дома в Шин-Понде к дому своей подружки Эми Лоуэлл двадцать первого мая восемьдесят первого года.

Это похищение стало для него роковой ошибкой. Эми с таким волнением ожидала прихода своей подружки, что спряталась в леске на окраине, думая исподтишка на нее напрыгнуть: вот смеху-то будет! И невзначай увидела, как возле ее подруги останавливается «Линкольн», а какой-то дядька из него высовывается и начинает с ней о чем-то говорить, а затем вдруг хватает за волосы и затаскивает к себе в машину. Эми с криками прибежала к родителям, и уже через несколько минут на ноги была поднята полиция и начался розыск красного «Линкольна».

Долго искать не пришлось. Для Грэйди похищение Луизы Мэтисон было преступной небрежностью. Своих предыдущих жертв он похищал из городков, разбросанных по штату, и отвозил к себе на запад умерщвлять, а вот Шин-Понд находился от его дома всего в десятке миль. Надо сказать, что постепенно аппетиты Джона Грэйди становились все неутолимей, а расслабляющее от их насыщения довольство все непродолжительней. Можно себе представить, как в день похищения той девочки он безостановочно бродил, снедаемый голодом, и, возможно, внушал себе, что все это как-нибудь рассосется, что он всего лишь прокатится — так просто, а не с целью выискать очередную жертву.

Джон Грэйди был костляв и долговяз. Рано поседевшие волосы лепились к черепу, отчего лицо у него казалось длинней, чем надо. Дефицит кальция в детстве придавал его челюсти неприглядную вытянутость, которую Брэйди старался скрыть тем, что пригибал голову книзу. На людях он неизменно появлялся в костюме с яркой «бабочкой» и темными подтяжками. Тем не менее в его облике было что-то старомодное, чтобы не сказать лежалое. Костюмы, даром что чистые, казалось, какое-то время провели в сундуке или в комиссионке. Рубашки в области воротника и манжет были слегка потрепаны, а «бабочки» смотрелись линяло и обвисло, как будто были далеко не первой свежести. Пальцы и руки у Джона Грэйди были несуразно длинные и крупные. После того как он схватил подругу Эми Лоуэлл, девочка рассказала полиции, что они были как лапы у огромной птицы, которые обхватили ей голову по самые глаза.

Несмотря на шок, Эми дала вполне точное описание субъекта, который схватил Луизу Мэтисон, а также автомобиля, на котором он ехал. Нашлись люди, вспомнившие, что красный «Линкольн» был вроде как у Джона Грэйди, и полиция по прибытии к его дому опознала машину. На стук в дверь никто не откликнулся, и на крыльце у полицейских завязался спор, как быть с обоснованием нарушения неприкосновенности частной жизни. Спор прервал звук (реальный или так показалось) детского плача, и дверь попросту вышибли.

Джон Грэйди в этот момент находился в прихожей. Громадье его планов еще не было полностью осуществлено, так что в доме стоял тарарам: тут и там стремянки, банки с клеем и краской, меблировка завешана тканью и газетами. Левая рука у него была на ручке двери в подвал, а в правой он держал пистолет. Не успели его остановить, как он метнулся в ту дверь и запер ее за собой. Видимо, чувствуя, что подобное вторжение может произойти, первоначально хлипкую дверь он заменил капитальной, дубовой, со стальными полосами и засовом. На то, чтобы ее выломать, у полиции ушло двадцать минут.

Когда полицейские ворвались в подвал, Луиза была мертва. А рядом с ней на полу лежал еще один ребенок, мальчик лет десяти. Он был жив, но без сознания от голода и обезвоживания. Это был Денни Магуайер.

Джон Грэйди стоял над ними, приставив к своей голове пистолет. Последними его словами, прежде чем он нажал на курок, было:

— Это не дом. Это кров.

II

Зима вступала в свои права. Северный ветер хозяйски обдирал с деревьев последнюю листву, оставляя от нее лишь лоскутки на страх хвойным, с которыми справиться не мог. Рощицы юных буков, сгрудившись, дрожали под жалкими остатками своих крон, а сеянцы кленов желтовато посвечивали меж деревьев, как потерянное золото. На лесных просторах воцарилась своеобразная тишина: животные готовились отойти кто в зимний сон, кто в мир иной.

В Портленде деревья Старого Порта украсились белыми гирляндами, а на площади перед зданием Конгресса уже горела рождественская елка. Стоял холод, хотя и не такой, как мне помнилось по зимам моего детства. Тогда мы, помнится, всей семьей отправлялись встречать Новый год на север к моему деду, в Скарборо. У него в доме они с отцом попивали виски и рассказывали истории о войне: оба служили в полиции, хотя дед уже давно ушел в отставку. Мать без особого энтузиазма слушала те рассказы, слышанные ею уже множество раз, а затем отправляла меня спать. Снаружи голубовато светился снег, зажженный яркой высокой луной на чистом темном небе. Завернувшись в одеяло, я усаживался у окна и смотрел на него, подмечая его контуры и купаясь в его колдовской, таинственной потусторонности. Даже в самые темные ночи, когда луны не было видно, снег, казалось, магически удерживал в себе свет. Для меня, глазеющего из окна ребенка, он словно бы светился изнутри, и я засыпал при открытых шторах, чтобы последнее, что я видел перед тем, как закрыть глаза, была эта незапятнанная красота, а слух различал голоса тех, кого я люблю; то, как они отдаленно взрастают и убывают в тихой каденции.

Со временем этим голосам из моего прошлого суждено было смолкнуть. И дед мой, и родители — всех их теперь не стало. А я, как оказалось, стал тем, кого в детстве неосознанно боялся: человеком, чья кровь течет лишь в собственных жилах; фигурой без видимой связи с теми, кто произвел меня на этот свет. Когда же я сделал попытку укорениться, обзаведясь своей собственной семьей, у меня отняли и ее, и тогда я поплыл по течению, на время потерянный в местах без названий.

Но настал момент, когда до меня наконец дошло, что я не совсем уж брошен на произвол и есть, есть глубокие связи, сообщающие меня со всем тем, что я когда-то знал. И мне пришлось вернуться в эти места, чтобы найти их, и выявить их там, где они извечно лежали в ожидании под палой листвой и спрессованным снегом; лежали в памяти ребенка, сидящего у окна. Мое прошлое и мое настоящее пребывали здесь, в этом северном краю, и мое будущее, надеюсь, тоже. Скоро я снова стану отцом: моя возлюбленная Рэйчел через считаные недели родит нашего ребенка. Я чувствовал себя частью некоего цикла, медленно завершающегося в этом краю моего детства, и мне думалось, что я здесь останусь навсегда. Долгими зимними месяцами я буду брюзжать насчет холодов с такими же стариканами, как я: ну когда же весна? Весной я буду сетовать, что колеса у меня во время оттепели пачкаются и что житья нет от куч грязного снега, скопившегося на уличных углах, а снег будет неторопливо таять, пачкая улицы в тщетных арьергардных боях с наступающей весной. Летом буду отмахиваться от комаров и слепней, а осенью смотреть, как моя лужайка исчезает под бурым ковром из листьев, на который неминуемо ляжет снег.

Иногда, как и сейчас, я буду слышать, как кто-нибудь из моих соседей наполовину всерьез будет говорить, что, наверное, махнет жить во Флориду; что это, черт возьми, последняя зима, которую он терпит на промозглом северо-востоке, но понятно, что никуда он не уедет. Все это часть игры, в которой задействованы мы все; танец, в котором все мы участвуем. Я не смогу жить без смены времен года, потому что в них отражается ритм нашего существования — рождения и зрелости, упадка и увядания, но с вечным обещанием обновления для тех, кто остается. Быть может, с приближением старости я свое мнение изменю, и зимы будут действовать на меня сильнее, а северный ветер приносить напоминание именно о моей бренности. Быть может, такие названия, как Флорида и Аризона, потому и звучат столь зазывно как раз для тех, кто уже пожил: отсекая себя от времен года, можно позабыть правящий твоей жизнью ритм, пусть даже ноги у тебя по-прежнему движутся в последней фигуре танца.

*  *  *

Мой предполагаемый клиент задерживался, что меня в целом не напрягало. На Миддл-стрит для взбадривания магазинной публики исполнял святочные песни шумовой оркестр «Полумесяц». Залихватскую музыку я слушал, сидя на Биржевой в интернет-кафе, окруженный молодежью, погруженной в компьютерные игры. Это местечко — «Джава. Нет» — мне импонировало, хотя сегодня коэффициент двинутой на компах публики слегка зашкаливал. Здесь был приличный кофе и комфорт уютных кресел. А еще здесь удобно было встречаться с людьми, как бывает в местах, где народ так увлечен интернет-свиданиями и играми онлайн, что ему нет дела до того, что происходит поблизости. Из окна также сподручно было наблюдать за людьми. Вообще наряду с Ньюбери-стрит в Бостоне и всем, что ниже 14-й улицы на Манхэттене, окно «Джава. Нет» на Биржевой — одно из моих любимых мест, откуда можно наблюдать за проплывающим миром. Сейчас я там насчитал как минимум трех женщин, которые, не будь я безоглядно счастлив с Рэйчел, возможно, меня бы отшили, и правильно бы сделали. Также я увидел Мориса (произносится как «Морри́с») Гарднера — местную, можно сказать, знаменитость для тех, кто, подобно мне, имеет слегка чернушное чувство юмора. Этот самый Морис как-то раз подстрелил в торговом центре Санта-Клауса — так, несильно. Сам Морис утверждал, что Санта-де к нему с каким-то умыслом подкрадывался, в то время как Санта, давая показания на суде, заявил, что просто спешил в туалет. Так как Морис был в тот момент на коксе, да еще со щедрой присыпкой метамфетамина, судья принял сторону Санта-Клауса, а Мориса из благих целей оформили в тюрягу, чтобы Рождество прошло благополучно, без риска для здоровья юношества, гуляющего по торговым центрам. Теперь Морис, что называется, «слез», исправно принимал медикаменты и работал вторым мотористом на прогулочном катере. Что символично, он теперь каждое Рождество по зову души играл Санта-Клауса на детских утренниках где-то за городом. Из того, что я слышал, он считал это своим скромным воздаянием за прошлые грехи.

Портленд я люблю. В нем есть все преимущества большого города, и тем не менее ощущение такое, что ты в небольшом компактном городке. В нем есть некая эксцентричность, и сила характера. Кофеен здесь, пожалуй, даже больше, чем нужно городу такого размера; есть еще один-два бара, без которых облик города не только б ничего не потерял, но даже и выиграл, ну да ладно (куда их девать — на дно морское, что ли?). Есть здесь небольшой артхаус-кинотеатр, а центровой «Никелодеон» вернулся к политике премьерных показов, что тоже хорошо. По-прежнему работает Открытый рынок, есть приличные магазины и большая библиотека. Словом, вовсе неплохо иметь под боком такое место, ну а если оно начинает действовать на нервы (такое тоже бывает), меня выручает то, что я там де-факто не проживаю. Если надо, я за считаные минуты могу вернуться в свой дом на болотах Скарборо и наблюдать там, как за безмолвные воды уходит солнце.

С улицы мне помахал какой-то клоун в мешковатом костюме, а я ему в ответ рассеянно кивнул. Прошло минуты три, прежде чем я вспомнил: это риелтор, который однажды пытался втюхать нам с Рэйчел, что нам, дескать, край как надо купить жилье в его новомодном доме, выросшем у развилки на Сако. Вскоре после этого в жизни у риелтора наступила черная полоса. Дело в том, что он на стороне имел свою секретаршу, а когда об этом прознала жена, то всерьез поимела его. Бизнес у него пошел ни к черту, да еще и замаячила угроза тюрьмы, когда оказалось, что он сильно скромничал с суммами доходов, которые указывал в налоговой декларации. На него заявили и жена и секретарша, что лишний раз свидетельствует, что за человеком он был. Пара его домов в Сако рухнула от случайного чиха ребенка, и на этом фронте для него тоже грянули громы. И все равно, надо же, гляньте: вот он, с праздничным пакетом в руке, машет как ни в чем не бывало малознакомому человеку, которого в свое время пытался «обуть» с покупкой жилья.

Нет, в самом деле, Биржевую улицу сложно не любить. Клиент запаздывал уже на двадцать минут (здесь над входом часы), но я не напрягался. Вокруг кипела жизнь; жизнь, и обещание новой жизни, которой предстоит явиться на свет. По улицам разгуливали в основном местные, заново обживая Старый Порт после того, как с окончанием сезона схлынули туристы и любители поглазеть на увядание природы. Вот за окном вразвалку прошла группа ребят-скейтеров в толстовках с капюшонами и джинсах не по размеру, с таким видом, будто кусачий холод им нипочем. Не пройдет и двух дней, как половина из них будет на колдрексе и антибиотиках, покорно снося заботу и сюсюканье своих мам (друзьям об этом, конечно же, молчок).

До этого часть денег я успел просадить на «Bullmoose» и еще кое-кого. Не вынимая из пакета, я перелистал компакты. Кое-что, возможно, приглянется и Рэйчел — «Notwist», а может, и «Thee More Shallows». Насчет ее отношения к «…And You Will Know Us By The Trail Of Dead»[?] у меня уверенности не было; этих ребят я услышал на одной из драйвовых местных радиостанций, и они мне полюбились. «…И по следу из мертвых тел вы поймете, что это прошли мы» — классное название для группы, многозначительное. Будь у меня майка с их названием, мне бы, наверное, удалось на время внедриться в молодежную тусовку. Во всяком случае, пока копы ради моей же безопасности не возьмут меня под замок.

Мой клиент появился в шесть двадцать пять. Я узнал его по одежде. Он сказал, что будет в сером костюме, серо-черном галстуке и черном пальто для защиты от холода; стало быть, это он. Он был моложе, чем я ожидал, но все равно под семьдесят. Компакт «Trail Of Dead» я решил ему не показывать; для нашей первой встречи может показаться излишне экстремальным. Для того чтобы он меня опознал, я поднял руку, и он, лавируя между кабинками, прошел и сел возле меня у окна, с подозрением поглядывая на некоторых особо колоритных персонажей, сидящих вокруг.

— Это нормально, — успокоил я его. — Они здесь мирные.

Судя по лицу, моим словам он верил не очень, хотя проверить их все равно не мог.

— Фрэнк Мэтисон, — представился он, протягивая руку.

Рука была большая, местами в шрамах. Нижняя часть ладони представляла собой закостенелую мозоль. Мэтисон владел фирмой запчастей в Солоне и был человеком не бедным, однако преуспеяние явно далось ему тяжелой работой. Я взял ему кофе — черный, без сахара — и снова сел с ним у окна.

— Удивительно, что у вас нет офиса, — сказал он.

— Будь у меня офис, мне бы пришлось его красить, а затем покупать стол и стулья. А затем думать, чем оклеить стены. Люди судили бы обо мне по качеству моей обстановки.

— Ну а как они судят о вас теперь?

— По качеству чужого кофе. В этом месте он очень неплохой.

— Вы здесь встречаете всех своих клиентов?

— Смотря что они за люди. Если я в них не уверен, то назначаю им встречи в «Старбаксе». Если веры нет совсем, я пересекаюсь с ними на бензоколонке, а угощаю парой карамелек, чтобы растопить ледок.

В глазах у него мелькнуло смятение, как будто в мозгу включился сигнальный огонек. Такие взгляды мне приходится ловить довольно часто.

— У вас хорошие рекомендации, — сказал он не как комплимент, а скорее для собственного ободрения.

— Значит, нужные люди приходили ко мне сюда.

— Плюс я читал о вас в газетах.

— И тем не менее вы здесь.

Он неопределенно махнул рукой.

— Понятно, не все там было лестно.

— Это, видимо, называется «сбалансированным представлением».

Мэтисон выдавил улыбку, хотя тот сигнальный огонек, похоже, в нем так и не погас. Он отхлебнул кофе, приподняв стаканчик мозолистой правой рукой. Она чуть заметно дрожала. Левая все время сжимала ручку кожаного кейса, который лежал у него на коленях.

— Надо бы сказать, зачем я здесь, — промолвил он. — Начну, пожалуй, со своей семьи. Моя…

— Вы о вашей дочери, мистер Мэтисон? — перебил его я.