Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Магический реализм
Показать все книги автора:
 

«Брачное ложе», Джон Коннолли

О, какие обещания мы даем в пылу страсти, когда дыхание застревает у нас в горле и жгучая истома прошивает тело! Влекомый теплом избранницы или избранника (ее ароматом, его силой), язык наш порою нас подводит, и из уст безудержно вырываются потоки слов. Поступки становятся неотличимы от намерений, а правда мешается с ложью даже в отношении себя.

Говорим ли мы те слова оттого, что действительно в них верим, или же верим, что, произнося их вслух, мы тем самым заставляем их становиться правдой? Ну а когда слова проверяются делом, то многие ли из нас могут твердо сказать, что сдержали свою клятву, не отвернулись, не изменили данным обещаниям? Когда наши партнеры старятся и поступь их становится медлительна, огонь в глазах тускнеет и остывает пыл, сколькие из нас устаивают перед соблазном отвернуться и начать поиск новых удовольствий на стороне?

Так вот я не из их числа. Я сохранил верность навсегда, сдержав клятву. Выполнила свой обет и она, хотя и в несколько необычной манере.

*  *  *

Я вспоминаю струистость ее шелковистых волос, смешливо поджатые губы и невысказанное обещание в сияющих глазах. Она красива и останется такой навсегда. Она никогда не состарится, а в памяти будет представать исключительно цветущей молодой женщиной, как вот сейчас, когда она стоит передо мной и воркует:

— Ты меня любишь? Ты будешь любить меня всегда?

— Да, — отвечаю я. — Да и еще раз да.

— Даже когда я стану седой и старой, а раздеваться буду в темноте, чтобы не пугать тебя своим видом?

— Даже тогда, — отвечаю я смеясь.

Она награждает меня игривым шлепком и делает губы уточкой.

— Ответ неправильный, и ты это знаешь. Скажи правду. Если бы я, допустим, изменилась; потеряла ту внешность, которая у меня сейчас, ты бы по-прежнему любил меня? И по-прежнему был бы моим?

Я тянусь к ней; она для вида барахтается в моих руках, а затем покорно затихает.

— Слушай меня, — говорю я ей. — Я буду любить тебя независимо от того, что может когда-либо произойти. Мое желание быть с тобой останется навсегда. Неужели бы я ждал так долго, если б не испытывал к тебе таких чувств?

Она улыбается и мягко целует меня в щеку.

— Да, — шепчет она, — ты терпелив. Знаешь, я хочу, чтобы это было нечто особенное, необычное. В нашу брачную ночь я хочу тебе отдаться. Вот когда я всей душой захочу быть с тобой на брачном ложе.

*  *  *

Это было за две недели до дня нашей свадьбы и через год после того, как мы впервые поклялись друг другу. Уже был построен и меблирован наш дом. Дом, в котором мы вырастим своих детей и вместе состаримся. Был заготовлен запас вина и экипаж ее отца, в спальне ждали пуховые перины, чтобы мы на них возлегли. Для нас готовились срезать свежие цветы, аромат которых в утреннем свете сольется с ароматом ее тела.

К дому отца я провожал ее через зелено-росные поля, благоухающие местными цветами: кальмиями и олеандром, пенстемоном и лиатрисом; ветерок взвеивал в воздух семена и разносил туда, где им суждено было упасть. Солнце садилось, и воронье на красноватом фоне неба смотрелось черными звездами, медленно дрейфующими по небесному своду. Ее ладонь лежала в моей, а сама она тихо скользила через пшеничные поля, раздвигая длинные колосья, которые за ее спиной тут же смыкались, скрывая все следы так, словно ее никогда и не было. После одного прощального поцелуя я оставил ее возле двери ее отца. И больше мы с ней не разговаривали никогда.

Даже сейчас я вижу их — цепь из мужчин, движущихся рядом со мной; в руках у них палки, а по бокам лают собаки. Мы лупим по кустарникам и траве, вздымая пыльную темную землю и всполошенных насекомых. Ветра при этом нет, даже небольшого. Мир застыл, словно с ее уходом из него вынута всякая жизнь. Мы прочесываем тропы, как саранча пробираясь по пустынным полям, и крушим у себя под ногами колосья. Два дня мы безуспешно ее ищем, а на третий день находим.

Возле молодого ясеневого пролеска собирается кучка мужчин, и собаки возле них начинают протяжно выть. Я, спотыкаясь, бегу туда, а когда вижу ее, то первым делом пытаюсь их отогнать, заставить отвернуться. Я не хочу, чтобы они смотрели на нее, потому что она была бы не рада предстать перед ними в таком виде: бледная кожа изодрана, одежда в бурой сохлой крови, в спутанных волосах листва и веточки. Глаза ее полуоткрыты, так что секунду кажется, будто она дремливо отходит от какого-то сна, глубокого и мирного, навеки застыв в ложной надежде нового рассвета. Я ударяю ближнего к себе человека, и он принимает мои удары, сдерживая меня сильными руками и с нежной настойчивостью уводя. Ее уносят с поля на чистой простыне, укладывают на телегу, и люди с опущенными головами провожают ее к деревне, а собаки теперь молчат.

Мы хороним ее на маленьком кладбище к северу, на небольшой возвышенности, под согбенной ивой, и когда ее гроб предают земле, на него вперемешку с глиной падает дождь. Я последний из тех, кто ее покидает. Я все жду в надежде, что произошла какая-то чудовищная вселенская ошибка, а потому из-за туч скоро засветит солнце и согреет это место, возвращая ее обратно к жизни. Вот из-под земли доносится ее голос. Я спешно скликаю людей, и мы отбрасываем с могилы землю прямо руками. Наконец мы снимаем с гроба крышку и видим ее там — задохшуюся, напуганную, но все-таки живую.

Однако никаких звуков не доносится, и в конце концов я, повернувшись, понуро бреду следом за толпой, расходящейся с церковного двора.

Его поймали на той же неделе — отщепенца, бродягу без рода без племени. Гнали по лесам и холмам, переправлялись через малые и средние реки, пока не обложили возле старой мельницы. Он срезал у нее локон и обвязал его лоскутком, оторванным от подола платья. Таких лоскутков с локонами замученных девушек в его старой суме обнаружилось множество. За содеянное его повесили, при этом в петле он улыбался.

Однако мне эта кара удовольствия не доставила: при всех мучениях, которые перепали ему на последнем издыхании, это не могло вернуть мне ее. Она ушла, ее у меня отняли, и отныне нам уже никогда не быть вместе. Неделю после того как она обрела упокоение, я ничего не ел, а пил только воду из старой жестяной кружки. Спал я подтянув к груди колени в надежде, что это как-то облегчит мою боль, но боль теперь так и не проходила. Я видел нелегкие сны, в которых прошлое перемешивалось с будущим, которому теперь никогда не бывать, и я просыпался в пустой постели и с сознаванием, что так теперь будет всегда.

Однако вместе с тем я стал проникаться любовью к тем моментам, когда я пробуждался навстречу новому дню, потому как в то мгновение мои желания и реальность мимолетно сливались воедино. Я замирал и медлил открывать глаза, мысленным взором выискивая в памяти облик моей утраченной невесты, как будто тем самым обретал с нею единение, словно бы переносясь и воссоединяясь с ней в каком-то другом, непостижимом месте.

На восьмую ночь она ко мне воззвала. Выйдя из своего прерывистого сна, я услышал, как в деревьях ропщет ветер, а еще то ли кричит, то ли стенает какое-то животное, с той особенностью, что никакое животное так стенать не могло. В том плаче чувствовалось желание и острая тоска, а еще сладость, каким-то странным образом мне знакомая. Ослабленный недоеданием, я шатко подобрался к окну и выглянул туда, где изменчиво проглядывала ночь, невиданная — черная, с синими просветами. На фоне погашенных незрячих окон колыхались по ветру ветви, молчали притихшие улицы и возведенный перст церковного шпиля. За кладбищенской оградой на возвышении виднелись надгробия, как будто мертвые в этот час стерегли живых.

Среди могильных плит, завешанных ветвями старой согбенной ивы, виднелось какое-то призрачное мерцание — свет, но и нечто большее, чем свет; форма, но менее четкое, чем форма. Оно как будто зависало над землей, а я знал, что под ним находится бугорок недавно вывороченной почвы, на котором еще даже не увяли цветы. Я попытался углядеть в этом свечении черты, отыскать хоть какое-то эхо ее присутствия, но я находился оттуда слишком далеко. Я открыл окно, и ветер донес до меня ее голос, выкликающий мое имя. В центре того очага света прорисовался гибкий завиток и словно поманил меня к себе. Я вздрогнул, страстно желая пойти туда к ней и одновременно боясь утерять вид того чудесного света. На своем теле я ощутил странное тепло, словно бы ко мне извне льнула некая обнаженная фигура. Мне показалось, что я чую ее запах, а щеку мне легонько щекочут ее волосы. Я захотел отправиться к ней и был уже почти у двери, но тут ноги у меня подкосились, а желудок спазмом сжала тошнота. Я рухнул с криком отчаяния, стукнувшись головой об пол. При этом голос ее истаял, а свет померк. Я медленно, мягко поплыл куда-то вниз, и меня поглотила темнота.

Наутро меня нашли распростертым у двери. Позвали врача — доброго человека, который взялся с ласковой укоризной внушать, что, несмотря на постигшее меня горе, мне все же надо начать есть. Мое моментальное согласие его, должно быть, удивило. Принесли жидкую похлебку; я постарался выхлебать ее как можно больше, но мой отвыкший за длительное время от пищи желудок взбунтовался. И все же за тот день я сумел проглотить немного бульона и сгрызть кусок черствого хлеба. Это укрепило меня настолько, что я как на шарнирах поднялся с кровати и пробрался к туалетному столику, на котором рядом с бритвенным прибором стояли кувшин и таз. Я попробовал бриться, но рука тряслась так, что я в кровь изрезал щеку, а со своим занятием так и не справился. Плеснув на лицо воду, я отер кровь и мыльную пену, а когда поднял голову, то сзади в зеркале неожиданно увидел ее. Она невесомо скользила по комнате, складывая одежду и тихо напевая. Слышно было касание босых стоп по полу и шорох комбинации о ножку кровати. Когда я со сдавленным возгласом обернулся, комната была пуста.

Той ночью она пришла ко мне, так как прийти к ней самому мне было не по силам. Вначале я подумал, что это синеватый лунный свет льется в мое окно, созидая фантасмагории из отсветов древесных ветвей. Но вот послышался осторожный стук в окно, и, поднявшись с кровати, я увидел ее лицо, прикрытое кружевной вуалью. Ее белые пальцы вкрадчиво ощупывали снаружи стекло, а облачена она была в свадебное платье, в котором ее положили в гроб. Под тканью соблазнительно круглились груди. Она открыла рот, показав красноту внутри, и ее язык трепетно замелькал по губам. Ступни ее были босы, а силуэт не отбрасывал никакой тени на землю, которая находилась довольно далеко внизу. Глаза ее были темны и голодны.

— Ты меня любишь? — прошелестела она, и голод в ее глазах отразился в звучании голоса. — Ты будешь любить меня всегда?

— Да, — ответил я, вкладывая в свой возглас желание, которое испытывал к ней, а она ко мне. — Да и еще раз да.

— Я хотела, чтобы ты был первым, — сказала она. — Чтобы это было нечто особенное.

Перед моим мысленным взором мелькнул образ: ее тело на зеленой траве, порванное платье, обнажившаяся кожа.

Все прошло, любовь моя, все прошло.

— Так и будет, — обещал я ей.

Повозившись со шпингалетом, я распахнул окно, и в комнату ворвался прохладный ночной воздух с запахами листвы, цветов и сырого, вывороченного грунта. Но стоило мне протянуть руки к ней, как она отстранилась, а свет начал тускнеть по мере того, как она отдалялась туда, откуда пришла. Ее руки призывно манили меня: идем, идем со мной. Силуэт ее истаял, краснота рта канула в коконе свечения на холме за церковью, но и оно затем угасло.

В тот день, когда должна была состояться наша свадьба, я неторопливо и обстоятельно, до последней крошки съел свой завтрак. Меня вновь навестил доктор и констатировал, что за такой небольшой, казалось бы, срок я на удивление быстро поправился. Я оделся и обедал со своей семьей, приняв для поправки бокал красного вина. Днем я в одиночестве совершил прогулку, сделав до возвращения домой кое-какие приготовления. После ужина я принес извинения и поднялся к себе наверх. Здесь я, как был в костюме, сел на кровать и стал тихо дожидаться, когда на улице и в доме все стихнет и заснет. Тогда я выскользнул наружу и боковой улочкой неслышно двинулся в сторону церковного двора.

Свой инвентарь могильщики держали в деревянной будке возле кладбищенских ворот, и здесь я взял все, что мне нужно. Место, где она лежала, еще не было помечено камнем, но я знал, где ее искать и что она ждет там, где над ее могилой лелеюще опустила свои ветви ива. Там уже начинал брезжить свет, а ее голос с тихой настойчивостью звал меня. Я скинул с себя пальто и принялся копать. Земля была все еще мягка и рассыпчата, и чем ближе я подкапывался к гробу, тем явственней было слышно, как ее ногти скребут снизу по дереву. Я рыл все быстрей и размашистей, дугой отбрасывая через плечо грунт, пока наконец на металлической дощечке не показалось имя, а взгляду открылось поблескивание болтов, прижимающих крышку. Звуки изнутри сделались громче и настойчивей, и я убыстрил работу из опасения, как бы она не повредила себе руки. Вогнав под крышку ломик, я подналег. Мое упорство не сразу, но все же взяло свое, и вот крышка с резким, похожим на стон скрипом отошла, а моему взору предстала она…

Руки сцеплены на животе, пальцы обвиты четками. Глаза под вуалью закрыты, губы бледны. Кожа, некогда безупречная, в каких-то странных пятнах. Но она по-прежнему моя любовь, ныне и присно. Я обещал, что буду любить ее, несмотря ни на что. Природа управится с каждым из нас, и время нас состарит, но перед любовью и верностью бессильны даже они.

Я поднял ее и прижал к себе. Мне показалось, что от нее все еще исходит запах ее духов. «Да, так оно и есть», — решил я, смахивая с ее лба плоского черного жука. Я легонько поцеловал ее в губы; они хоть и остались безмолвны, но в голове у меня явственно прозвучал ее голос:

«Ты меня любишь? Ты будешь любить меня всегда?»

— Да, — в который уж раз сказал я. — Да и еще раз да.

Не дожидаясь от нее дальнейших слов, я подхватил ее из земли, поднял на руки и понес по безмолвным улицам. Один раз я запнулся и чуть было не упал (сказывалось мое недомогание), но выправился и крепче прижал ее к себе. Она была холодна, но оно и понятно: ночь ведь тоже выдалась холодной. Скоро, совсем скоро моя избранница согреется.

В окне приготовленного для нас домика желтовато светилась лампа. Внутри в вазах стояли цветы, наполняя комнаты благоуханием вперемешку с ароматом моей невесты. На пороге мы остановились, оглядывая вдвоем белизну простыней, пухлые подушки и пуховые перины, на которых мы будем утопать в нашу брачную ночь.

Тихим поцелуем я коснулся ее холодной щеки.

— Добро пожаловать, любовь моя, — шепнул я и наконец возлег с ней на брачное ложе.