Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Любовные детективы
Показать все книги автора:
 

«Лица», Джоанна Кингсли

Пролог

— Сделайте меня красивой.

Доктор Евгения Сареева изучала сидящую перед ней женщину. Узкая в кости, хорошо сложенная, тип, который меньше других сохраняет шрамы. В шелках от Келвина Клайна[?], жена сенатора сидела не сгибаясь, с прямой спиной, положив ногу на ногу — левая ступня быстро подергивалась вверх и вниз.

— Мой муж… — начала она и, прикусив нижнюю губу, пробормотала: — Я должна его вернуть. Или по крайней мере расквитаться.

— Вы очень привлекательная женщина, миссис Баретт, — возразила врач.

— Подтяжку лица. Пожалуйста. Я заплачу сколько угодно. Сделайте меня сногсшибательной.

— Вам она вовсе не требуется. Эффект от подтяжки едва ли будет заметен, — сказала Жени Сареева. — Просто вы будете выглядеть хорошо отдохнувшей.

— Не может быть, чтобы это оказалось и все.

— Но это на самом деле и все.

— Мне сорок два, — в голосе Эвелин Баретт послышалась истерическая нотка. — Вы должны что-нибудь сделать!

Искушенным взглядом Жени скользнула по ее чертам и овалу лица. Никаких явных изъянов, которые бы требовали хирургического вмешательства.

— Если бы я согласилась оперировать, то воспользовалась бы вашим нынешним состоянием. Но в чем бы ни заключались ваши проблемы, они не в вашей физической внешности, — почему люди думают, что их внутренний мир можно изменить извне?

— Кто вы такая, чтобы говорить мне это? — Эвелин Баретт подалась на стуле вперед, и теперь в ее голосе прозвучала угроза. — Вы примерно моего возраста, но посмотрите на себя — вы красавица, в вас есть все, что надо…

— Подождите. Зачем себя сравнивать с кем-то другим? Мы говорим о вас.

Эвелин отчаянно хотелось броситься на врача, но она продолжала только пронзительно спорить:

— Я могу себе это позволить. Вы из лучших. Одна из нас. Принадлежите нашему кругу. У вас нет причин мне отказывать. Иначе я пойду к кому-нибудь еще.

— Остановить я вас не могу и уверена, вы найдете кого-то, кто пожелает забрать ваши деньги. Но это моя профессия. Я в этом разбираюсь. Я врач, а не механик по телу. И какая бы у меня не была репутация, я обязана ей тем, что знаю, когда оперировать надо, а когда нет, — Жени почувствовала, как гнев подступает к горлу. Костяшки сжатых в кулак рук побелели. Она глубоко вздохнула и разжала кулаки: женщина пришла за помощью, а не для того, чтобы выслушивать ее лекцию.

— Извините, — снова начала она. — Я не считаю, что пластическая операция сможет вам помочь.

— Есть много других хирургов.

Жени почувствовала, несмотря на ее обычную сдержанность, гнев снова вспыхивает в ней.

— Так и идите к ним. Я не мясник, чтобы меня нанимать.

— Мне хотелось волшебства, — тихо проговорила Эвелин Баретт. — Надеялась, вы махнете палочкой и сделаете меня красивой. И снова счастливой.

Жени узнала знакомую надежду.

— Словно Золушку. Если бы я это могла, мне не нужен был бы скальпель, — она поднялась. — И у меня была бы другая профессия.

Проводила пациентку до двери, медленно вернулась к своему столу. «Нужно было отменить сегодня послеобеденный прием», — подумала она. Завтрашняя операция занимала все ее мысли, лишала профессиональной выдержки.

Эвелин Баретт мечтала об операции. Но за годы работы в клинике у Жени было бесчисленное множество таких пациенток. «И все же я слишком вспылила. Нужно успокоиться», — уговаривала себя доктор Сареева.

Завтра она осуществит свою мечту. А сегодня у нее еще есть пациентки, которых надо принять.

Следующая пациентка появилась сквозь раздвижную панель — специальное устройство, чтобы защитить звезд и сверхзвезд — клиенток Жени — от идущих по их следу ищеек-репортеров. Знаменитости проходили сквозь тайный вход и по лабиринту коридоров поднимались в кабинет, из гаража в подвале.

Важной походкой, ставшей его привычкой из-за ведущей роли в самом популярном телесериале, в кабинет вошел Чет Амор. А рядом — пациентка Жени — его любовница, в течение уже десяти лет.

За шесть недель до этого Джон Дарвин перенес хирургическую операцию по изменению пола, после почти восемнадцати месяцев лечения гормонами. Стероиды сгладили его черты, способствовали росту груди, уменьшили волосяной покров. Хирурги убрали пенис и заменили его влагалищем. И теперь, уже как Джейн, она пришла обсудить пластическую операцию, завершающую превращение.

— Я стала женщиной, и очень счастлива, — сказала она врачу. — Но я хочу быть привлекательной женщиной.

Жени изучила ее лицо и опустила взгляд на грудь. Она была небольшой, как у юной девушки.

Джейн Дарвин улыбнулась:

— Не это. Никаких присадок. Не хочу ничего постороннего в своем теле. Достаточно было стероидов. Думаю, неплохо выглядеть как манекенщица. Это значит, я смогу появляться без верха, если такая мода когда-нибудь вернется. Проблема, доктор, с моим носом.

Жени была согласна, но неосторожно спросила:

— А почему вы теперь хотите его изменить? Ведь такой нос у вас был всегда.

— Но сама я уже не та, что была. Когда я была мужчиной, я не любила своего тела и не задумывалась об его исправлении. Но теперь я женщина. Если мой нос будет тоньше, не таким мясистым здесь, на кончике, лицо покажется гармоничным.

— Да, — подтвердила Жени и взглянула на Чета Амора. — Я так понимаю, что вы это уже обсудили между собой?

Джейн кивнула.

— Да Чет меня поддерживает. Сколько себя помню, я всегда чувствовала себя девочкой, по ошибке втиснутой в мальчишеское тело. Конечно, я хочу угодить Чету, но не изменением внешности. В тридцать лет я наконец выгляжу сама собой.

— Я любил Джона, — вмешался Чет. — Я был против вначале, когда он решил изменить пол.

— А почему? — удивилась Жени.

Мужчина пожал плечами:

— Наверное, из эгоизма. Я хотел, чтобы он оставался таким, каким был, когда мы встретились — подростком, глядящим на меня снизу вверх и заставляющим почувствовать мою значимость. Я хотел, чтобы его «секрет» был чем-то таким, о чем знали только мы двое. И я думаю, что боялся этого. К врачу мы отправились вместе. Я понял, что его уязвимость нужна мне, чтобы защитить от моей собственной. Я любил Джона, — повторил он, но, быть может, Джейн я люблю еще сильнее, — он подмигнул своей спутнице и коснулся ее запястья кончиками пальцев.

— Будьте любезны, пройдите вот в эту дверь, — попросила пациентку Жени. — Я вас исследую, а потом направлю к медицинскому фотографу. На какой день вы хотите назначить операцию?

— На завтра! — хлопнула в ладоши Джейн.

Тень пробежала по лицу Жени. Она повела пациентку в осмотровой кабинет.

— Это невозможно. А что, если мы проведем операцию через две недели?

— Спасибо, доктор. Мне вас сам Бог послал.

 

Между консультациями Жени звонила по телефону — по поводу завтрашней утренней операции: в рентгеновскую лабораторию, анестезиологу, старшей сестре на этаже больного, ассистирующему хирургу; хотя и понимала, что звонки излишни, что она страхуется и перестраховывается, потому что тревожится сама.

Потом, пройдя в крыло клиники, где располагалось косметическое отделение, выслушала жалобы, вновь рассмотрела схемы, изучила истории болезней, ответила на вопросы. Затем провела послеоперационное обследование престарелой сценаристки которой была сделана подтяжка, осмотрела молодую певичку, которой уменьшила уши, придав им новую форму.

Вылепила, машинально подумала она, рассматривая подживающие швы.

— У вас все в порядке. Точно по плану, — сообщила она певичке.

Провожая пациента до дверей, Жени привиделось, как мимо промелькнул основатель клиники Макс Боннер. Прозванный «Ножом», Макс отказывал даже в консультации большинству из тех, кто приходил в кабинет Жени. Это он назвал крыло факультативной хирургии «мастерской по подгонке», когда она предложила открыть отделение, и крикнул ей, что он не «трахнутый механик». Позже, когда отделение было официально открыто, он издевательски окрестил его «храмом тщеславия». До мозга костей Макс был хирургом, но совсем не «скульптором». Пластическая хирургия для него означала лишь одно — восполнение недостающего. Его врагом, которого он пытался победить всю жизнь, было уродство. Если дух Макса здесь, подумала Жени, завтра он встанет со мной у стола.

*  *  *

Она покончила с одной на этот день консультацией, согласившись провести липэктомию бедер бывшей актрисе. В другое время она поставила бы условием такой операции предварительное похудение женщины, по крайней мере фунтов на тридцать, но это означало бы продление консультации, а Жени было необходимо вырваться наружу. В атмосфере кабинета она просто задыхалась.

Она покинула клинику внезапно — просто сказала сестре «до свидания», выскочила к своему «Феррари» и вдавила акселератор в пол машины. Обычно она не пользовалась привилегиями медицинского работника, но тем вечером понеслась по полуострову Монтерей, как будто за ней гнались Парки.

Промчавшись по подъездной дорожке, она рывком выключила двигатель, заставив машину протестующе захлебнуться, и ворвалась в дом, срывая на ходу одежду. Бросив все в спальне на стул, схватила купальный костюм и раздвинула стеклянную дверь, ведущую в бассейн. Круглый год подогретый до восьмидесяти двух градусов, бассейн был для нее необходимой экстравагантностью. По утрам или вечерам, а когда могла, и два раза в день, Жени плавала — энергичные гребки и мерный ритм тела позволяли мозгу расслабиться.

Но тем вечером расслабление не наступало. Она поплавала двадцать минут, потом еще двадцать. И еще десять. Затем поднялась в дом, обернув голову, наподобие тюрбана, лиловым полотенцем и накинув на себя банный халат.

На кухне она несколько раз заглянула в холодильник, не найдя там ничего, что бы ее соблазнило. В доме царило одиночество. Хотя много лет она жила одна — почти все годы с тех пор, как выросла, — сегодняшним вечером отсутствие одного человека переполняло комнаты. Утром рано она увидит его на операционном столе, а пока ничего нельзя было сделать, как только лечь в постель.

Она спала урывками, просыпаясь от пугающих видений — череда масок, подобных тем, что надевают в канун Дня всех святых, сплавилась с кожей лица ее пациента, а она пытается отделить их скальпелем.

В четыре тридцать Жени поднялась с постели. Ощутив кислоту своего нервного пота, откинула простыни. Обнаженной, открыла двери, включила подводный свет и нырнула в бассейн.

В шесть — в белом хирургическом халате доктор Жени Сареева была в клинике, в старом здании, где прежде она и Макс Боннер оперировали участников войны. Тогда им не хватало людей, элементарного оборудования, особенно крови.

Теперь в клинике есть все: запасы крови, включая редкие группы, опытный персонал, сложнейшие приборы, новейшие диагностические компьютеры.

Жени снова просмотрела историю болезни, еще раз дала указания каждому из ассистирующей бригады, но тревога не утихала, оставляя чувство, как будто она упустила что-то самое важное. Она достала снимки, сделанные в натуральную величину и с увеличением, и в третий раз за утро принялась их изучать.

Без четверти семь — с помощью новой демонстрационной системы она проглядела цифровые послойные снимки высокого разрешения, сделанные с головы пациента. Исследуя каждый, она прикидывала, что ей предстоит сделать и с какими, даже отдаленно возможными затруднениями, предстоит встретиться.

Через полтора часа — даже меньше — она начнет операцию, о которой мечтала всю жизнь с тех пор, как поступила в медицинский институт. Даже раньше. Еще не зная, как это делается, грезила, что восстановит одно конкретное лицо, избавит его от уродства.

Жени выключила сканер. Минутная стрелка была почти на двенадцати. Семь утра. Теперь в любой момент сестра может впрыснуть пациенту лекарство, чтобы затуманить сознание перед тем, как везти в операционную…

Внезапно Жени почувствовала неуверенность. Вот сейчас ей предстоит выйти к нему. Она толчком растворила двери компьютерной и рванулась по коридору к человеку, чья жизнь так повлияла на ее собственную.

Часть 1

1957

1

Снег все также падал, как и утром, когда Евгения Сареева только проснулась. И даже на главном ленинградском проспекте намело так, что идти стало тяжело. Резкие порывы ветра терзали Женино лицо. Она возвращалась из балетной школы не как обычно, а на два часа раньше. В конце января день был коротким. Уже смеркалось. И несмотря на тяжелое пальто, Женя продрогла. Прищурив глаза с заиндевевшими ресницами, она смотрела, как большие белые хлопья падали на рукав, и на мгновение, точно выгравированные, выделяясь на темно-синей шерсти, тут же исчезали. Высунув язык, она ощутила холод. Ее исключили: что теперь сделает отец?

От Невского проспекта она привычно свернула на большую площадь. За падающей пеленой снега теплым зеленым цветом безмолвно проступал Зимний Дворец — точно цвет неспелой черники.

У Адмиралтейства мальчишки, без шапок, несмотря на мороз, лепили большую снежную бабу. Их длинные волосы развевались, как у Тарзана — так было модно среди ребят после американского фильма в Москве. Теперь, больше года спустя, эта причуда казалась допотопной, и все же мальчишки демонстрировали свою дерзость. В школе Женя с друзьями смеялась над «тарзанниками», но сейчас она их испугалась.

Надеясь, что снег на пальто сделал ее невидимой, она поспешила пройти, но те заметили симпатичную розовощекую девочку с большим ртом.

— Женя! Женя! — закричали они.

Заскользив ботинками по снегу, как будто это были маленькие лыжи, она отвернулась от ребят. Отец называл таких людей «вредителями» или «паразитами».

Он бы рассердился на нее, даже пришел бы в ярость, и мама ничего не смогла бы сделать, чтобы его успокоить. Даже если бы была дома. Она тоже сторонница того, чтобы прививать детям культуру.

Женю нисколько не интересовал балет, но родители настояли, может быть, потому что это было престижно, и она стала ходить в Кировский театр. И все же Женя не годилась ни для какой балетной школы, не говоря уже о лучшей в мире. Даже там, где она училась раньше, — последний год, когда ей исполнилось одиннадцать, ее держали с неохотой. Она догадывалась, сколько усилий пришлось приложить отцу, чтобы ее приняли. А теперь ее выставили за дверь!

Женя шла очень медленно. Ботинки целиком исчезали под снегом. Какая неуклюжая…

 

— У тебя ноги что, к земле приклеены?! — кричал на нее учитель Кондрашин. — Да оторви же их наконец! Выше, выше!

Темпераментный, артистичный, с дикой копной волос, из-за длинного заостренного носа он был похож на карандаш. Ученики за спиной его так и звали, хотя самой Жене он и нравился. Она знала, что насчет ее способностей он был абсолютно прав.

— Тебе только на луне танцевать, где нет притяжения, — брюзжал он.

Сегодня она зацепила ногой за ногу соседней девочки и упала, увлекая за собой остальных так, что весь ряд повалился друг на друга, словно костяшки в домино. Этого для Кондрашина было достаточно.

— Пусть со мной делают все, что хотят, — взорвался он, — но не могу я научить танцевать слониху. Подите прочь, Евгения Георгиевна! С глаз моих долой!

Если она не сможет ничего придумать, чтобы защитить учителя, у Кондрашина будут серьезные неприятности. Отец сурово расправляется с теми, кто ему не угоден. Бедный Карандаш, думала Женя.

— Женя! — уже тише различила она и, зная что теперь находится от мальчишек на безопасном расстоянии, повернула голову.

Увидев, что она обернулась, мальчишки, стоявшие рядом со своей снежной бабой, замахали руками, и, к ее ужасу, замахало руками ожившее существо из снега и льда.

У Жени перехватило дыхание, она бросилась бежать и упала головой в снег. Потом вскочила, оттолкнувшись руками, ее лицо горело от холода, запястья драло из-за попавшего в рукава и перчатки снега. Она понимала, что над ней смеются, но подгоняемая страхом, шаркая ногами, побежала прочь.

Снеговик был подобием ее отца.

 

Женя родилась в 1944 году, сразу после прорыва самой длительной и опустошающей блокады, которую только знал мир. Блокады Ленинграда, продолжавшейся девятьсот дней. Гитлеровские войска окружили город, отрезав его от всех источников снабжения. Более миллиона людей умерло в кольце от истощения, пуль, болезней и холода. И старые и молодые замерзали до смерти. На саночках, таких маленьких, что казалось, они были сделаны для кукол, возили мертвых детей по стылым улицам на переполненные кладбища.

Ленинград мог бы пасть под натиском нацистов, если бы не ручеек еды, боеприпасов и медикаментов, попадавших в город по Дороге жизни — через Ладогу на лодках и баржах летом, на грузовиках по льду озера зимой. Там, на Дороге жизни, Женин отец и встретил свою ужасную судьбу.

Мороз растерзал его лицо, сморщил, выжег до неузнаваемости, изувечил злыми укусами.

Было бы легче, если бы он умер, иногда думала Женя. Тогда она могла бы воображать его и представлять обычным отцом. Но он выжил и за доблесть в сражениях и перенесенные страдания был провозглашен героем. А после войны получил высокую партийную должность.

Женя никогда не видела его довоенных фотографий и с младенческих лет не помнила его лица. Быть может, она считала, что все отцы или все люди выглядят, как он. Может быть, не замечала, что на месте носа у него зияющая дыра, что у него нет ушей, а кожа покрывает лицо блестящими лоскутами. Но теперь она выросла — в мае ей исполнится тринадцать — и иногда она думает, что лучше бы его убили тогда, на Ладоге. Такие мысли ее пугают, и она никому не рассказывает о них, даже своему брату.

Отец всегда был к ней добр, говорит она себе. Он умен и значителен, национальный герой, и все о нем знают. Она хотела бы его любить еще и раньше, но всегда пугалась, когда он ее касался.

Женя заметила, что он никогда не пытался дотронуться до матери, и удивлялась этому. Наталья Леонова была красива, с таким ясным цветом лица, что казалось, она светилась изнутри. Может быть, отец боялся, что его прикосновение оставит отметину на шелковистой коже жены.

Обо всем этом Женя старалась не думать. Она не помнила, когда впервые заметила, как уродлив ее отец, и пыталась себя убедить, что остальные люди смотрят на него по-другому, что лишь она одна из-за своего дурного характера видит его таким.

Но однажды в школе, когда ей было восемь с половиной лет, она подслушала, как говорили о нем две девочки. Они хихикали и напевали:

— Товарищ Сареев — просто чудовище.

Женя хотела броситься на них, накричать, разубедить, но в конце концов лишь тихонько расплакалась — беспомощно и бессильно. Она знала, что они правы, и что сама она видела отца таким, каким он был на самом деле. Любящим ее, но уродливым, словно этот снеговик.

 

Когда она направлялась домой, фонари уже горели, высвечивая круги и спирали танцующего снега. Но это зрелище не казалось ей красивым. За сотню шагов до дома она почувствовала себя настолько промерзшей, что, казалось, кровь превратится в ее жилах в лед, стоит ей на секунду остановиться. «Пока я двигаюсь, — говорила она себе, — все мои клетки в движении и я не замерзну».

Она представляла эти клетки бесконечно малыми мирами, в которых обитали крошечные существа. Она воображала это годами. Сама она — Женя — была вселенной и не могла исчезнуть, иначе все они умрут вместе с ней.

Через несколько минут она будет дома. Дома, где в гостиной поставлен самовар и куда пришла тетя Катя со сладкими пирожками и наливает ей стакан горячего чаю. Женя будет цедить крепкую горячую жидкость сквозь кусочек сахара, зажатый между зубами и придерживаемый языком. А после чая тетя Катя нагреет ванну. Катя вовсе не тетя, никакая даже не родственница, но все в доме зовут ее тетушкой, как привыкли в стародавние времена.

Когда Женя поднялась по ступеням и толкнула тяжелую полированную дверь, у нее возникло чувство обреченности: в доме все казалось замершим, а в воздухе будто сгустились тучи. Неужели там уже знали, что ее карьера балерины рухнула под тяжестью веса девочки-слонихи? Она стояла в коридоре, не решаясь объявить о своем приходе.

Со встревоженным лицом, из гостиной суматошно появилась тетя Катя и, обняв Женю, велела ей идти наверх и ждать отца.

— Но я замерзла, тетушка, — запротестовала Женя.