Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Готический роман
Показать все книги автора:
 

«Дуэль», Джоан Вацек

Когда Дженин ненадолго умолкала — вот как сейчас, — со стороны могло показаться, что у нее одновременно останавливалось дыхание, а сама она обращалась в слух. Тишина проникала сквозь стены старого дома в Вирджинии, спрессовываясь в замкнутом пространстве комнаты.

— Ты уверена, что не будешь здесь скучать? — снова спросил ее Лоренс.

— Все будет в порядке, — ответила Дженин с мимолетной улыбкой на лице. — Нет, правда, не беспокойся. И перестань волноваться. Все просто чудесно. Кроме того, — рассудительно добавила она, — мы просто должны были приехать сюда. Куда же нам было еще податься после того, как ты истратил на меня все деньги? Разве не так, дорогой?

— Так, — после недолгой паузы кивнул Лоренс, — хотя я даже успел забыть, какая здесь глухомань. Но если ты думаешь…

— Все будет прекрасно. Чудесный старый дом. Как знать, может, здесь я снова начну рисовать.

Она повернулась лицом к окну и оперлась изящными руками о подоконник. Это было высокое и круглое, похожее на большой иллюминатор окно, через которое виднелась лишь плотная стена леса, тянувшегося вверх по холму в западном направлении.

Спустя несколько минут она чуть поджала губы и вновь радостно посмотрела на мужа.

— Здесь у тебя появится куча свежих идей, — проговорила она, — а я постараюсь в такие моменты не мешать тебе. Обещаю.

Дженин подошла к кухонному столику, за которым он сидел, решив немного передохнуть. Пока Лоренс занимался распаковкой чемоданов, она успела приготовить ужин — в основном из консервов, — а затем красиво разложила еду на изящном фарфоровом сервизе, а стол накрыла камчатным полотном. Первым делом она вынула из коробок именно этот сервиз, тогда как Лоренс расстилал в спальне простыни, укладывал подушки и. одеяла, а потом занялся кухней.

В столовой оставалось еще полно нераспечатанных коробок, однако великолепные блюда и тарелки уже сияли пастельными и золотистыми тонами. Дженин время от времени бросала на них удовлетворенные взгляды.

Эта женщина всюду привносила с собой ощущение изысканности, даже роскоши. Это было частью ее естества, элементом ее ауры, благодаря чему сама она превращалась в неповторимую и прелестную Дженин.

Сейчас ее взгляд скользил по гостиной, пока еще не застеленной коврами и пустой, но мысли с некоторой неуверенностью уже блуждали по остальным комнатам, в которых, как она предполагала, даже после расстановки мебели будет неизбежно колыхаться слабое эхо.

В эти минуты, когда на пустынную долину опустились синие сумерки, она предпочитала не останавливаться взглядом на окне.

Этот дом в Вирджинии оставался последней частью некогда большого старого имения. Лоренсу он достался от отца, который, обанкротившись, подобно истинному джентльмену, переключился на разведение племенных лошадей. Обширная территория вокруг дома была давно запродана, тогда как на сам особняк и примыкающую непосредственно к нему землю покупателей пока не нашлось — слишком далеко, очень уж глухо. И вот сейчас, после долгой разлуки с местами, от которых у Лоренса остались лишь детские воспоминания, он снова вернулся сюда.

В зарослях высокой травы позади дома еще можно было отыскать остатки конюшен и помещений для слуг — местами проглядывала кладка фундамента, а земля зияла коварными ямами.

В дальней стороне поля протекала небольшая речушка, через которую можно было перебраться по узкому дощатому мостику, а на противоположном берегу располагалось старое кладбище с наполовину осевшими в землю и скрытыми густыми зарослями кустарника и травы каменными надгробиями. Еще дальше, за забытыми всеми могилами, сплошной стеной стоял лес.

В безмолвии тихого вечера журчание речки казалось более громким, чем в шумной суете распаковывания вещей. В какое-то мгновение Лоренс почувствовал — по наклону головы Дженин, по ее смутному, безотчетному испугу, — что и сам слышит слабые всплески скользящей над камнями воды. Он хорошо представлял себе, каким зловещим кажется ей сейчас стелющийся по воде туман, хотя сам еще во времена своего далекого детства успел привыкнуть к нему как к неотъемлемой части летнего вечера.

— Как скопим немного деньжат, сразу же уедем отсюда, — ровным голосом пообещал он в тишину, которую не нарушали даже звуки ее легкого дыхания.

— Хорошо, — прошептала она.

Позже, уже лежа в постели, она вдруг задрожала всем телом.

— Замерзла? — спросил он. — Двигайся ближе.

— Все нормально. Это бывает иногда, когда засыпаешь. Спокойной ночи, Лоренс.

— Спокойной ночи, дорогая.

Ей была видна освещенная лунным светом ночная панорама за окном, мрачные тени, скользившие по голым стенам комнаты и ложившиеся на стеганые одеяла постели. Резко, почти отчаянно вздохнув, она повернулась на другой бок и все-таки прижалась к мужу, вспомнив суеверную примету насчет того, что лунный свет не должен падать на постель спящего человека.

— Ну никак не спится, — чуть ли не со стоном в голосе прошептала она. — Закрой окно, Лоренс, как-нибудь заслони его. Сделай так, чтобы луна не светила в лицо.

Он тут же стряхнул с себя подступивший было сон и быстро шагнул к окну. Там он повесил на крюк для карниза свой халат и спросил:

— Ну как, теперь лучше?

— Лучше, — отозвалась жена. — Намного, намного лучше. Спасибо тебе, дорогой.

— Теперь заснешь? Может, принести тебе воды или еще что-нибудь?

— Нет, милый, — проговорила она с нотками довольного смеха в голосе и явно удовлетворенная тем, что снова оказалась в безопасной темноте. — Иди сюда, дай обнять тебя — а потом оба потихоньку уснем.

 

К концу недели все вещи были разобраны, мебель расставлена, шторы развешаны. Ближайшим соседом оказался фермер, который жил примерно в миле от них. Лоренс нанял одного из его сыновей подстричь траву на лужайке и договорился о том, что семнадцатилетняя дочь Триса станет каждый день приходить к ним, чтобы проводить уборку и помогать Дженин по дому. Сами они два раза в неделю ездили в город за бакалейными товарами, а почту и молоко им доставляли на дом.

Все стало постепенно приходить в норму, и Лоренс приступил к регулярной работе. Дженин исправно выполняла свое обещание — она не искала поводов, чтобы докучать ему, а обед приносила на подносе и оставляла у дверей его комнаты.

Как-то однажды после полудня он спустился в холл. Весь день не переставая лил дождь, и Дженин он почти не видел. Он застал ее в гостиной — жена сидела, скрестив ноги, на восточном ковре перед камином.

На какое-то мгновение он невольно замер при виде этого зрелища. Как часто, еще мальчишкой, он вот так же сидел у огня, мать читала ему про Робин Гуда и рыцарей короля Артура, а в камине потрескивали дрова. Только сейчас огонь в камине не горел — там лежал один лишь холодный пепел.

Дженин не заметила, как он появился в комнате, и, казалось, с головой ушла в какое-то занятие, сосредоточенно разглядывая лежащий перед нею на полу предмет. В слабом рассеянном освещении она была как никогда похожа на персонаж одного из творений Дюрера. Она не была красивой в привычном смысле этого слова — просто сразу обращала на себя внимание, после чего запоминалась надолго, если не навсегда.

Заинтригованный, он наконец разглядел, что так занимало ее. На полу перед Дженин лежала старая шахматная доска, которая находилась в доме столько же времени, сколько он сам себя помнил. Сверху на полированную поверхность доски она поставила перевернутый вверх дном хрустальный стакан для вина.

Двумя пальцами правой руки женщина легонько касалась донышка стакана. Внезапно Лоренс увидел, как стакан медленно и будто бы самопроизвольно заскользил по доске, изредка совершая резкие дугообразные движения, но неизменно придерживаемый сверху пальцами.

— Дженин, что ты делаешь?

Она вздрогнула, чуть вскрикнула, рука резко дернулась, и стакан, отскочив в сторону, слетел с доски и покатился по полу.

— Нет! Нет! — закричала женщина.

Он робко, осторожно, словно в комнате находился спящий человек, приблизился к ней.

— Я напугал тебя, — проговорил он. — Извини, дорогая. Просто я никак не мог понять, чем ты занимаешься.

— О, — произнесла она, наконец беря себя в руки, хотя дыхание ее продолжало оставаться неровным, порывистым. Дженин подняла стакан и поставила его на доску. Только теперь он заметил, что она аккуратно нанесла на каждую клетку шахматной доски по одной букве алфавита.

— Разве ты никогда подобным образом не получал посланий? — спросила жена с напускной беззаботностью. — Мы с мамой, когда она еще жива была, частенько занимались этим по вечерам — тогда я была еще совсем маленькая.

— Послания… от кого? — спросил Лоренс, также стараясь говорить как можно более ровным, даже обыденным голосом.

— Послания с того света, — проговорила Дженин, казалось, явно удивленная тем, что здесь нужны какие-то дополнительные пояснения. — Мы с мамой так часто разговаривали с отцом, а тот, бывало, приводил с собой массу всяких странных друзей. Мама еще говорила, что это так на него похоже — он и при жизни постоянно приводил в дом массу всяких необычных людей.

— Но, Дженин… — начал было он.

— Я знаю, — продолжала она, не обращая внимания на его слова, — вы с доктором наверняка скажете, что подобным образом она спасалась от окружающей ее действительности.

Он мимолетно вспомнил мать Дженин — галантную и трогательную женщину. Хорошо воспитанная, она осталась без гроша в кармане, когда, катаясь в лодке по Чарльз-ривер, утонул ее муж, после чего открыла пансион для студентов. Ей каким-то образом удавалось устраивать Дженин в лучшие частные школы — мать явно стремилась воплотить в дочери свои мечты о том дне, когда девушка со всей своей красотой и интеллигентностью добьется успеха на одном из избранных поприщ — в пении, живописи или на сцене.

Незадолго до того, как Дженин и Лоренс поженились, несчастная женщина умерла, измотанная жизнью, но бесконечно счастливая, умиротворенная тем, что наконец-то она увидела результаты своих трудов.

И сейчас Дженин наблюдала за ним с тонкой улыбкой, в которой чувствовался легкий оттенок вызова.

— Попробуй, — предложила она. — Это такой милый старый дом. Ведь его построили в 1690 году — подумай, сколько всяких интересных людей он перевидал на своем веку с тех пор. А некоторые из них и до настоящего времени находятся здесь вокруг нас. Я не знаю, как получается, что кто-то из них уходит, а другие остаются, но это действительно так. И всегда было так. Попробуй, может, кто-то из них захочет поговорить с тобой.

— Ну что ж. — Он с трудом выдавил из себя улыбку. Опустившись на колени рядом с женой, Лоренс взял ее за руку, но она высвободила ладонь и пододвинула доску к нему.

— Нет, ты сам положи два пальца на донышко, — сказала Дженин. — Расслабься и подожди немного, пока стакан не начнет двигаться. А пальцы так и держи, не отнимай.

Он так и сделал, приготовившись к тому, что, если ничего не получится, улыбнуться, а затем предложить Дженин пообедать пораньше и сходить в кино. Однако, едва Лоренс легонько коснулся пальцами край донышка хрустального стакана, ему показалось, что в комнате снова воцарилась та же неестественная, безмолвная, неподвижная тишина, которую он ощутил, когда впервые заметил манипуляции жены над доской.

Стакан начал двигаться. Лоренс и не думал предпринимать сколь-нибудь осознанного мускульного напряжения, но стакан заскользил по плавной дуге в сторону клетки с буквой Н. Ненадолго задержавшись на ней, он сместился в сторону буквы Е, а оттуда двинулся к Т. Затем он быстро вернулся на Н, снова на Е и Т, и еще раз: Н — Е — Т. После этого стакан стремительного рванулся вбок, увлекая за собой руку Лоренса к краю доски, и перевалился через край.

— Нет, нет, нет, — прочитала Дженин. — Мне кажется, дорогой, он не хочет с тобой разговаривать.

Пытаясь сохранять спокойствие, Лоренс достал сигарету и закурил.

— Кто не хочет со мной разговаривать?

— Родерик Джемьесон, — ответила она. — Майор Родерик Джемьесон. Когда-то он здесь жил. Когда ты вошел, я как раз с ним разговаривала. Он сказал, что погиб в годы революции в битве при Йорктауне. Похоронен на маленьком кладбище позади дома. Хочу завтра сходить на его могилу.

У Лоренса перехватило дыхание. Он распорядился оставить траву у кладбища нетронутой и не сказал об этом Дженин.

Однако она каким-то образом пробралась туда, отыскала надгробие и соскребла мох с каменной плиты, на которой проступило имя «Родерик Джемьесон», хотя в его семье никто и никогда не упоминал этого человека.

— Понятно, — проговорил Лоренс, чувствуя, как незримая тяжесть оттягивает ему плечи. — Но ты, Дженин, также, разумеется, понимаешь, — слова он произносил медленно, с растяжкой, словно разговаривал с малым ребенком, — что стакан движется под воздействием твоих же непроизвольных мышечных сокращений. Иначе говоря, любое слагаемое из букв «послание» на самом деле формируется в глубинах твоего собственного мозга.

— Возможно, — кивнула Дженин, — но, дорогой, ведь это отнюдь не умаляет самого факта реальности послания. Ведь кто-то же вкладывает его в мою голову, разве не так? Отвечай же! — Эта вспышка мгновенного раздражения неприятно резанула его слух, но жена тут же вернула себе прежний тон:

— Не волнуйся, дорогой, мне просто нечем заняться, а этот мистер Джемьесон такой веселый. И так любит прихвастнуть насчет своих подвигов. По его словам, он был отчаянный дуэлянт и неотразимый любовник!

Она возбужденно захохотала.

— В некоторые его истории просто невозможно поверить, и, знаешь, он просто в ярость приходит, когда я намекаю ему, что он, наверное, многие из них попросту придумал. Иногда даже отшвыривает стакан и тот летит через всю комнату.

К удивлению Лоренса, она бросилась ему в объятия и прижалась к груди. Оба чувствовали, как громко бьется его сердце.

— Я люблю тебя, — сдавленно проговорил Лоренс, нежно поглаживая спину жены.

— Я знаю, — кивнула она и подняла лицо для поцелуя. Губы у нее были теплые, податливые. Ему всегда казалось, что у Дженин нет или почти нет переходного периода от одного состояния к другому, отчего она может одновременно пребывать как в реальном, так и выдуманном ею же самой мире. Он судорожно обнял жену, впервые неожиданно и очень остро ощущая ее близость.

— Ты даже не представляешь, — промурлыкала она ему на ухо, — как это его бесит.

В ту ночь, когда Дженин уснула, он долго лежал не сомкнув глаз. Женщина спала совершенно спокойно, согревая его щеку своим мягким, ровным дыханием.

Лоренс напрягал свой мозг, пытаясь отыскать способ, благодаря которому ему удалось бы заинтересовать ее чем-то другим, отвлечь от этой забавы с доской и стаканом, а заодно и от воображаемого соперника. Он с тоской вспоминал счастье первых четырех лет их супружеской жизни — они тогда жили в крохотной квартирке, выходившей окнами на Вашингтон-сквер, а сам он успел за тот период написать две книги, причем обе оказались весьма удачными.

К своей собственной карьере Дженин относилась со смесью бесстрашия и безалаберности. Сначала обивала пороги офисов продюсеров бродвейских театров, всюду показывая альбом с вырезками хвалебных отзывов о своих выступлениях в летнем сезоне… потом в течение года исправно корпела над книгами по искусству… мимолетно увлеклась поэзией авангардистов, написав тоненькую стопку стихов, которые так никогда и не были изданы.

Затем последовали ее отказ жить в Нью-Йорке, тоска по деревне и уединению. Ради нее они переехали в Нью-Гэмпшир — там она могла всерьез заняться живописью. Что до Лоренса, то он мог писать практически где угодно.

Проживая в милом старом колониальном доме на берегу океана, Дженин удалось написать с полдюжины весьма приличных пейзажей. После бесконечных колебаний она наконец выставила их в местном художественном салоне, но, когда ни одна из картин не получила даже сколь-нибудь благожелательного отзыва, ее охватила глубокая хандра и она отставила в сторону и холсты, и мольберты.

Потом, во время долгой нью-гэмпширской зимы, разразился первый приступ глубочайшей депрессии, заставивший их сменить нескольких психиатров в Бостоне, Нью-Йорке, Вашингтоне.

И вот, когда кончились деньги, они оказались здесь, в Вирджинии.

Лоренс пытался было вывозить ее «в люди», но она неизменно отказывалась. Дважды в неделю они выбирались за тридцать миль в город, чтобы сходить в кино, пока Дженин не восстала против подобной практики и прямо не предложила ему ездить одному.

При этом она постоянно уверяла мужа в том, что безмятежно счастлива; чтобы доказать, что это именно так, она наконец распаковала свои холсты и картины и начала делать бессистемные зарисовки. Лоренс ждал, что она в любой момент бросит старое увлечение, однако этого не случилось. Напротив, живопись, казалось, вновь полностью овладела всем ее существом. Она принялась работать над новым полотном, но мужу его не показывала и даже взяла с него слово не подглядывать, пока работа не будет закончена.

Лоренс радовался, видя жену при деле, хотя и знал, что она продолжает ежедневно забавляться с доской и стаканом, и потому тоже засел с очередной книгой. Он решил не форсировать борьбу с ее новым странным увлечением, действовать легко, без нажима, дожидаясь, когда оно само ей надоест. Время от времени он даже спрашивал ее, неизменно в шутливой форме, как себя чувствует Родерик Джемьесон.

Однако Дженин на его шутки не реагировала и отвечала так, словно тот действительно был реальным человеком.

Как-то в воскресенье, когда после обеда Дженин была занята мойкой фарфорового сервиза — эту заботу она никогда не перепоручала Трисе, — Лоренс как бы между делом обмолвился, что пойдет прогуляется и, выйдя из дома, сразу же направился к маленькому мостику, а оттуда к кладбищу на противоположном берегу реки. Нужное ему надгробие он отыскал без особого труда — оно стояло на самом краю сохранившейся в его детских воспоминаниях густо заросшей территории. Высокая трава рядом с ним была вытоптана — Дженин определенно наведывалась сюда. Но мох, толстым слоем покрывавший камень, делал надпись совершенно неразличимой — как же она могла узнать обо всем этом? Чтобы удовлетворить собственное любопытство, он поскреб плиту ногтем — вскоре показались первые буквы: ДЖЕМЬЕ…

В понедельник он отправился в город за покупками.

— Триса, — сказал он глазастой, сонного вида деревенской девчонке, убиравшейся в кухне, — до моего возвращения не уходи. Если хозяйка станет отсылать тебя домой, выдумай что хочешь, но останься. Когда вернусь, заплачу тебе вдвое больше обычного.

В городе он отыскал местное Историческое общество — замшелого вида комнату, в которой сидела уже немолодая, приятного вида женщина, хранившая хронологические записи событий, которые происходили в этих местах еще с дореволюционных времен.

Отнюдь не избалованная частыми визитами посетителей, она со счастливым видом засуетилась и наконец нашла фрагмент биографии, вырезанный, очевидно, из какой-то старинной летописи и наклеенный на пожелтевшую от времени страницу ветхого альбома.

— Мистер Родерик Джемьесон, — произнесла она. — Мне все время казалось, что когда-то я слышала это имя. Родом он был отсюда. Знатный дуэлянт, как написано здесь, погиб в бою под Йорктауном. Награжден орденами.

Итак, Родерик Джемьесон оказался вполне реальной личностью. Но каким образом Дженин узнала, что он похоронен за домом — ведь мох на надгробной плите оказался совершенно не тронут. И в Историческом обществе она тоже не могла побывать, поскольку никогда в одиночку в город не выбиралась.

Оставалась единственная возможность, как подумал Лоренс: она копалась в скопившихся на чердаке старинных книгах и бумагах и там наткнулась на какие-то записи, имеющие отношение к Родерику Джемьесону. Сам он ничего подобного не находил, хотя, надо признать, в последний раз заглядывал на чердак много лет назад. Кроме того, его никогда особо не интересовали старые заплесневелые газеты и письма, которые скапливались там на протяжении не менее двух столетий.

Однако он все же оставил мысль провести ревизию чердачных помещений, не подозревая, что попросту боится не обнаружить там записей, касающихся Джемьесона.

— Знаешь, дорогой, — сказала как-то днем Дженин, покачиваясь в гамаке, — Родерик начинает страшно ревновать к тебе.

Лоренс протянул ей стакан с лимонадом, сдобренным листочком сорванной с грядки мяты.

— Гм-м, — хмыкнул он. — Сегодня получил письмо от своего коммерческого агента. Пишет, что ему очень понравилась моя новая книга, но ему хотелось бы немного поработать над ней.

— Какая досада.

— Иными словами, нам придется задержаться здесь.

— Ну и что? Я и не хотела отсюда никуда уезжать.

— Не хотела? — натянуто спросил он.

— Нет. Как все-таки чудесно, когда у тебя масса свободного времени. И я еще нигде не проводила его с таким удовольствием, как здесь. Мне кажется, что я могла бы навеки поселиться в этом месте.

— Праздная мечтательница, — проговорил он с улыбкой, но чувствуя в душе заметное облегчение.

Она взглянула на него с выражением таинственной скорби на лице.