Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современные любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Гуд бай, стервоза!», Джо Шрайбер

Пролог

Расскажите о самом важном событии или значительном достижении в вашей жизни. Опишите, как это повлияло на вас.

Университет Гарвард

 

— Ты подстрелила меня, — сказал я.

Я лежал на животе, и мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание от боли. А она стояла в двадцати футах от меня, с автоматом — в одной руке и пистолетом — в другой, вытирая кровь, стекающую ей в глаза. Было три часа ночи. Мы были в адвокатской конторе моего отца, в офисе на сорок седьмом этаже здания 855 по Третьей авеню в Нью-Йорке. Со спины к ней уже подкрадывались копы. Она что-то говорила, но я не слышал слов — уши заложило от выстрелов.

Я думал об отце.

Я вздохнул поглубже, и комната поплыла; я был на грани обморока. Боль была такой, что я понял: я не узнаю, чем все это закончится. Ну да плевать — я ничего в жизни никогда не доводил до конца.

Она подошла ко мне, опустилась на колени и обвила меня руками. Она прижала губы к моему уху, так близко, что я смог разобрать слова.

— Перри, — сказала она, — спасибо тебе за прекрасный вечер.

1

Расскажите, чем ваш жизненный опыт отличается от жизненного опыта ваших сверстников и в чем состоит суть этого различия. Сравните себя с некоторыми из них.

Университет Пьюджет Саунд

 

Идея пригласить к нам Гоби принадлежала моей матери.

Не то чтобы я винил ее в этом. В этом никто не был виноват. Я не очень верующий человек, но в католической идее, что вина одного порождает грех другого и так далее, определенно что-то есть. И каждый получает то, что заслужил — жизнь никого не обойдет стороной, сечете?

Я мог бы во всем обвинить саму Гоби, но это все равно, что винить Бога за то, что пошел дождь или землетрясение разрушило глиняные дома в одной из стран третьего мира. Все случилось, как случилось.

Люди в этом отношении похожи на детей алкоголиков, которые во всех своих бедах винят родителей. Вы можете поспорить, сказав, что именно жизненные испытания выковывают из нас личность. Или что во всем виноваты инопланетяне, которые изучают человечество, сидя где-то у себя в далеком космосе. Но я считаю такие объяснения сопливыми бреднями. Винить кого-то в том, что случилось с тобой, — нытье и тоска, чуваки.

Короче, началось все так. Когда-то в маминой семье жила студентка по обмену из Германии. Маме тогда было столько же, сколько мне сейчас, но они дружат до сих пор. Теперь эта бывшая студентка — семейный врач и живет в пригороде Берлина. Когда мать с отцом едут в Европу, они всегда ее навещают и, я думаю, прекрасно проводят время, кудахча о «старых добрых временах», хи-хи да ха-ха…

И вот в год моего окончания школы мама решила, что нас очень культурно обогатит приезд в наш дом студентки из другой страны. Отец согласился в своей обычной манере — на автопилоте, читая газету. Скажу вам по секрету, я даже не уверен, что он слышал, о чем там болтала мать.

И вот так к нам приехала Гоби.

 

Гобия Закзаускас.

Мать заставила нас с Энни двадцать раз написать ее имя, и каждый раз нам приходилось открывать литовский словарь на веб-сайте, чтобы посмотреть, как это произносится. Ну, чтобы не лопухнуться при знакомстве. Но она и не стала бы нас исправлять. Когда мы наконец встретили ее в аэропорту Кеннеди, она сразу же сказала: «Зовите меня просто Гоби». Так мы ее и звали.

Когда мы приехали домой, ей уже была отведена комната для гостей в конце коридора. Там была отдельная ванная и персональный лэптоп со скайпом, чтобы ей было удобнее общаться со своей семьей. Моя комната была рядом, и по вечерам, когда я сидел за компьютером, занимаясь или заполняя очередной вступительный тест, я слышал ее голос. Она быстро произносила эти странные литовские слова с какофонией незнакомых звуков, болтая со своими близкими на другом конце света. По крайней мере, я думал, что она болтает с родней.

*  *  *

Скажите любой группе школьников «студентка по обмену, которая будет жить у меня дома» — и выражение лиц у всех сразу станет одинаковое. Как у собаки, которая играла в мячик и вдруг слышала шуршание пакета и запах нового собачьего корма.

Естественно, мы с парнями разбередили себе фантазию, представляя, как ко мне приедет средиземноморская львица с томным взглядом больших глаз, пухлыми губами и обтекаемыми формами новой спортивной машины, с ногами длинными, как у плавчихи, ну и все такое. И как она займется моим образованием в той сфере, которая не преподается в колледже. Как же мы ржали тогда!

Как же мне не смешно теперь…

Гоби была ненамного выше моей младшей сестренки. У нее были темные волосы с жирным блеском, которые она стягивала в тугой пучок на затылке, и из него вечно выбивалась пара прядей по бокам; эти маслянистые пряди висели, как плавники пингвина, брр… Лицо почти полностью закрывали массивные очки в черной оправе с такими толстыми стеклами, что ее глаза за ними казались двумя бесцветными амебами по ту сторону микроскопа. Кожа у нее была цвета быстрорастворимого картофельного пюре, и если у нее появлялся прыщик или пятно, то это тут же бросалось в глаза. Один-единственный раз моя двенадцатилетняя сестра предложила ей воспользоваться своей косметикой, но Гоби пришла от этого в такой ужас, что больше к ней никто не приставал. Даже у предков челюсть отвисла, и все предпочли сделать вид, что ничего и не было.

Если бы с таким выражением лица — смесь сомнения и смущения — она училась в другой школе, ее зачморли бы до смерти. Но у нас в Аппер Тайер она стала просто привычной тенью, практически невидимкой, с вечной кипой учебников, прижатых к груди. В ее гардеробе преобладали тяжелые вязаные свитера и коричневые юбки ниже колена, полностью скрывавшие фигуру, какой бы она там ни была. Единственным украшением, которое она носила, была простая серебряная цепочка с кулоном в форме половинки сердца.

По вечерам она ужинала с нами, аккуратно пользуясь ножом и вилкой, вежливо отвечала на все вопросы на своем безупречно вызубренном английском, потом говорила спасибо, и мы все с облегчением расходились по своим комнатам.

 

Однажды, через шесть недель после приезда, в столовой колледжа при всем честном народе она вдруг грохнулась в обморок — да прямо лицом в мясное пюре! Я был в другом конце столовки в тот момент, так что только услышал, как истошно завопила Сьюзан Монаган — она решила, что Гоби умерла. Но та быстро пришла в себя и объяснила медсестре, к которой ее отвели, что да, у нее порой бывают обмороки — ничего страшного. А когда мои предки спросили, что ж она их не предупредила, она лишь пожала плечами. «Все под контролем», — вот и все, что мы услышали.

Только ни под каким контролем это не было, и мы стали свидетелями еще нескольких приступов. Похоже, они шли у нее по несколько кряду и были каким-то образом спровоцированы стрессом. Мы никогда не знали, когда следующий. Наконец мы вычитали, что у всего этого есть название — термин «лобная эпилепсия». Каким-то образом связанная с электрическими импульсами в мозгу, генетическими или спровоцированными травмой. Такое было и у Достоевского, и у Ван Гога, и, возможно, у Святого Павла, когда он упал с осла по дороге в Дамаск, если вы верите во все это.

Все, что было известно мне, это то, что водительских прав у Гоби нет и ей нельзя водить машину. И однажды я застал ее сидящей с открытыми глазами, уставившись в одну точку. Когда я коснулся ее плеча, она никак не отреагировала.

Несмотря на все это (а может, как раз благодаря этому), я всегда здоровался с ней, когда мы сталкивались дома в коридоре или встречались в колледже. Я помогал ей делать домашку по английской литературе, а презентацию по Нью-Йоркской бирже в «пауэр пойнт» практически сделал за нее сам в то утро, кода ее уже надо было сдавать.

Но она все равно, завидев меня, отворачивалась, понимая, сколько гадостей я из-за нее выслушиваю. Не от друзей, естественно. Они-то все понимали. Но вот остальные… Дин Виттакер, Шеп Монро… богатые ублюдки, сынки финансовых акул… Они, конечно, подкалывали меня. Но мне было плевать. Я зависал с нормальными парнями — с теми, с кем у нас была настоящая музыкальная рок-группа. «Червь» — вот как она называлась. Ну, и пара друзей осталась у меня со времен занятий плаванием — те, кто не отвернулся от меня, когда я по настоянию отца променял бассейн на клуб дебатов. Они как-то все поняли тогда и не порвали со мной.

Короче, нормально все было. Терпимо. Да…

Пока мать не выдумала, что я просто обязан сопровождать Гоби на школьный выпускной бал.

2

Расскажите, кто из членов вашей семьи оказал на вас наибольшее влияние и является для вас авторитетом.

Дартмутский колледж

 

До школьного бала оставалось две недели, а у меня еще не было билетов. Я попытался использовать этот аргумент, чтобы не идти туда, но обломился — мать уже обо всем позаботилась. Оказалось, у нее друзья в школьном комитете, и они отложили ей парочку билетов.

Я не из тех, кто любит школьные тусовки такого рода. Все мои друзья тоже не собирались идти на этот долбанный бал. За исключением, разве что, Чоу; его подружка поставила ему условие: либо они идут вместе на бал, либо расстаются. Мы нещадно прикалывались над Чоу, но мне показалось, что в глубине души он был рад пойти. Он даже записался заранее к стилисту в Манхэттене, в чем имел мужество нам признаться. Ну, и огреб, естественно. Зачем признаваться-то было? Разве что в Чоу заговорил мазохист — иного объяснения его признанию я не видел.

Когда стало ясно, что номер с отсутствием билетов не прокатит, я выложил свою козырную карту. Я напомнил маме, что наша группа «Червь» выступает в этот вечер на первом настоящем концерте в Нью-Йорке. И не просто участвует в каком-то шоу. Это был наш первый собственный концерт, в баре «У Монти» на авеню А.

— Да ты что?! Как же я забыла…

Такая реакция вселила в меня надежду, и я решил, что сорвался с крючка. Мать слышала, как мы играем, и понимала, что это не просто трынканье на гитаре. Но не тут-то было.

В дело вмешался отец.

Как всегда, в тот момент, когда я меньше всего этого ожидал. Его фирменный стиль. Возможно, благодаря именно этой способности он стал таким хорошим адвокатом. И разговор, естественно, произошел в его офисе.

В офисе на Третьей авеню, в центре, на сорок седьмом этаже. «Как раз между Богом и Бродвеем», — любил повторять отец, но у меня, когда я смотрел в окно, возникали совсем другие ассоциации: вот кто-то выпрыгивает из него, орет всю дорогу, падая вниз, все сорок семь этажей, потом — хлоп…

Два раза в неделю, по вторникам и пятницам, я шел после школы на вокзал, садился в электричку и ехал час до центра Нью-Йорка, там проходил восемь кварталов на север и два квартала до офисного здания «Гарриет, Стэтхэм и Фрипп».

Холл был огромен, с фонтаном посередине, весь в стекле и металле. Я прижимал свою личную карточку-пропуск к автомату и проходил внутрь через турникет мимо поста охраны к лифтам. В лифте нажимал сорок седьмой этаж, а там меня уже ждали кипы бумаг, приготовленные секретаршами, чтобы копировать, сортировать, подшивать в папки и все такое. Ближе к вечеру приходили международные посылки.

По сравнению с «Макдоналдсом» это была вполне приличная возможность подзаработать. А отец говорил, что если я себя хорошо зарекомендую, то один из его партнеров — может, даже старший партнер Валери Стэтхэм — лично напишет мне рекомендательное письмо в Колумбийский университет, откуда я пока не получил ответа на свой запрос. Меня уже приняли в Университет Коннектикута и в Тринити, но в Колумбийский-то хотелось больше всего, чего уж там…

— Май на носу, — ворчала мать, — что они тянут с ответом? Может, они уже все там решили?

— Отказа они пока тоже не прислали, — резонно отвечал отец, — так что у тебя, сын, есть веские причины постараться получить то рекомендательное письмо, о котором мы с тобой говорили. Еще не поздно.

И вот как раз, когда я был весь по уши в копировании документов в офисе на сорок седьмом, отец вошел и произнес:

— Мама говорит, ты уже бегаешь по магазинам в поисках смокинга.

Да, вот еще что я не сказал вам об отце: он больно дразнит, и его подколы всегда попадают в точку. Я сложил документы стопкой и повернулся к нему — так, как он сам учил меня делать в случае, если предстоит серьезный разговор или спор. Офис закрывался в шесть, половина партнеров уже разошлась по домам, но голубые глаза отца задорно блестели, галстук с идеально завязанным узлом украшал свежую рубашку, и вообще отец выглядел так, словно он только что оделся и побрился. Предстояла нешуточная схватка — прямо как на канале «Энимал Плэнет» — между охотником и добычей.

— Я не могу пойти на бал, — сказал я. — У нас в этот вечер концерт здесь, в Нью-Йорке.

— Перри, у тебя еще будут концерты.

— Не такие, как этот. Мы готовились к нему три месяца. И заплатили за зал из собственного кармана!

Его зрачки запульсировали так, словно у него там, внутри, были мышцы, и сейчас он их разминал.

— На твоем месте, если ты намерен продолжить скандал, я бы говорил потише. Люди вылетали с этой работы и за меньшее, чем повышение голоса в офисе.

— Да кому в голову взбрело тащиться на этот бал — матери или Гоби? — спросил я.

— Гоби улетает домой на следующей неделе, — сказал отец. — Мама считает, что бал будет для нее хорошим прощальным подарком.

Отец наклонился ко мне, и я ощутил его запах — ненавязчивый запах дорогого одеколона.

— Послушай, мы все знаем, что ее пребывание здесь оказалось не таким радужным, как предполагалось. Так что попрощаться с ней надо на уровне.

— Ты так и не ответил на мой вопрос, сказал я.

Отец кивнул. Я понял, что таким образом меня учат вести споры в дальнейшем; отец явно готовит меня на роль Великого Воина, которым я должен вскоре стать.

— Насколько я понимаю, — сказал он, — именно Гоби обмолвилась о школьном бале в разговоре с твоей матерью.

— Подожди-ка. Ты что, хочешь сказать, она действительно хочет, чтобы я был ее кавалером там?!

В это невозможно было поверить, просто чушь какая-то; но вот отец стоит и говорит об этом, и копировальный аппарат продолжает работать у меня за спиной, и все это совершенно реально, оказывается. Во дела…

— Да она даже не смотрела в мою сторону, не то что в школе, но и дома!

— Но ты смотрел. Ты улыбался ей, здоровался. Ты помогал ей с домашними заданиями. Одним словом, вел себя как джентльмен, а кто еще из твоих одноклассников может этим похвастаться? И кого после этого должна была выбрать Гоби в качестве кавалера на школьном балу?

Я покачал головой.

— Пап, послушай, если бы речь шла о любом другом вечере…

— Но речь идет именно об этом вечере, о субботнем.

Он даже пауз не делал, так что я не мог и слова вставить.

— Мама съездит с тобой завтра на примерку смокинга. Я понимаю, тебе придется принести в жертву собственные интересы, так что я решил подсластить тебе пилюлю. Держи!

В его руках звякнули ключи от машины, и он бросил мне связку с фирменным значком «Ягуара».

— Я обеспечиваю вас транспортом.

Я поймал ключи на лету и скользнул по ним взглядом. Отец разрешил мне посидеть за рулем своего «Ягуара» два раза в жизни: один раз — съехать на нем с подъездной аллеи немного в сторону, чтобы помыть тачку, и другой раз — просто посидеть в салоне с учебниками, когда я готовился к экзаменам. По его тону сейчас я понял, что наш разговор не является диалогом. Отец просто бросал мне кость, потому что мог себе это позволить, а я должен был подпрыгнуть и в восторге цапнуть ее. Для него вопрос был давно решен. Как я ни поведи себя теперь, это уже просто видимость диалога.

— Пап, я не хочу.

— Для мужчины обязательство прежде всего, Перри.

— Ты хочешь сказать, у меня нет выбора?

— Я хочу сказать, что сейчас нужно задвинуть поглубже свой эгоизм и посмотреть, что ты можешь сделать для других людей. Так, для разнообразия.

Для разнообразия. Вот что меня достало. Оглядываясь сейчас назад, я думаю, что на многое не пошел бы, не скажи отец тогда этих слов. Но он их сказал. Я поднял руку с ключами и запустил ими в другой конец кабинета, где они, стукнувшись о стену, приземлились рядом с высокой стопкой чистой бумаги.

— Эгоизм? Да все, что я делаю, я делаю для других!

По мере того как я это говорил, я видел, как меняется лицо отца — от изумления до гнева, постепенно приобретая отстраненность и холодное безразличие. И все это в течение нескольких секунд. Я вновь понял, в сотый раз, как именно он смог стать партнером в одной из самых престижных фирм Нью-Йорка: у человека было самообладание летчика-испытателя, а под ледяной коркой — ядро с расплавленной магмой, как в пасти дракона. С таким не страшно было бы идти на посадку, когда скачут стрелки приборов.

Я использовал свое единственное оружие — принялся канючить.

— Ты сам заставил меня уйти из водного спорта, чтобы сосредоточиться на оценках. Я сделал это. Ты заставил меня подать документы в Колумбийский университет и лезть из кожи вон, чтобы получить рекомендательное письмо. Я и это сделал. Все, что у меня осталось, — наша рок-группа и наше первое настоящее выступление. И все, о чем я прошу, — не лишай меня этого, последнего, хорошо?

Он подождал, как ждут, когда уличный клоун закончит кривляться и даст пройти, потом тихо спросил:

— Ты закончил?

— Да.

— Хорошо. Мама отведет тебя завтра на примерку смокинга.

Его рука опустилась в карман, и он протянул мне стодолларовую купюру:

— Мне кажется, будет правильно, если после этого в знак признательности ты пригласишь ее на ужин.

— Оставь себе, — огрызнулся я, — у меня есть собственные деньги.

— Да, разумеется, — сказал он с улыбкой и пошел поднимать ключи от машины, брошенные мной. Я так и остался стоять.

*  *  *

Я вышел в холл и нажал кнопку вызова лифта. Да ну к черту эти документы, пусть сам копирует!

Через пару этажей лифт остановился, и внутрь вошла высокая элегантная женщина в костюме и с легким портфелем в руке. Она негромко разговаривала по мобильному телефону. Ей было слегка за пятьдесят, волосы каштановые, заколотые сзади так, что открывалась тонкая шея без единой морщины, лебединая шея. Я не сразу понял, что стою рядом с самой Валери Стэтхэм, одним из партнеров фирмы, — той самой Валери Стэтхэм, которая, возможно, напишет мне рекомендательное письмо в приемную комиссию Колумбийского университета.

Однажды, несколько недель назад, я проходил мимо ее углового офиса и мельком взглянул на Манхэттен. Вид на Манхэттен, как известно, есть лишь у избранных. Тех, кто занимается наиболее высокими достижениями человечества.

Она, должно быть, тоже узнала меня, потому что, закончив телефонный разговор, обернулась и оглядела меня с головы до ног.

— Ты сын Фила Стормейра, так ведь?

— Да, — сказал я, — то есть да, мэм.

Я протянул ей руку для рукопожатия. Я понимал, что и лицо, и уши у меня все еще горят после ссоры с отцом.

— Перри.

Она пожала мне руку.

— Ты подрабатываешь здесь клерком?

— Да так, помогаю понемногу. Я еще учусь в школе.

— Заканчиваешь в этом году? Какие у тебя планы?

— Надеюсь, Колумбийский университет. Юриспруденция.

— Вот как? — Она приподняла одну бровь. — Ты всю жизнь мечтал об этом?

— Сколько себя помню.

— Хорошо. Я всегда говорю людям: если вы не мечтали об этом всю Жизнь, займитесь чем-нибудь другим.

Она пожала мою протянутую руку, затем перевернула ее ладонью вверх, словно гадалка. Она внимательно рассмотрела и даже потрогала мозоли на подушечках моих пальцев.

— И давно ты играешь, Перри?

— Простите, мэм?

— Давно играешь на гитаре? Твои пальцы… Мозоли, как у тех, кто давно играет. Я думаю, ты из них.

Я покраснел без видимой причины, потому что вроде бы краснеть-то было не из-за чего. Разве что из-за того, что она держала меня за руку и смотрела мне прямо в глаза. Но осознание того, что я краснею, заставило меня взять себя в руки.

— Да, пожалуй, с пятого класса.

— Я встречалась с парой гитаристов, когда училась в колледже. Можно даже сказать, прославилась этим в Оберлине.

Она улыбнулась, и я заметил, что губы у нее накрашены блеском в тон естественному цвету лица.

— Так ты хороший гитарист?

— В смысле?

— Хорошо играешь на гитаре?

— Я играю в группе, которая называется «Червь». Мы выступаем на днях в «У Монти» на авеню А.

Прежде чем я смог остановиться, я выпалил:

— Можете прийти и сами послушать.

— В смысле?

— Я включу вас в список приглашенных, — сказал я.

— Давненько я не бывала на авеню А.

Лифт звякнул, двери разъехались, и мы оказались в холле на первом этаже.

— А когда будет концерт?