Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детективы: прочее
Показать все книги автора:
 

«История Кэролайн», Джилл Блок

Иллюстрация к книгеЭдвард Хоппер. Летний вечер. 1947

Ханна

Когда я наконец решила отыскать ее, это оказалось совсем нетрудно. После бесконечных сомнений, готовясь к непременным неудачам и разочарованиям, я была уверена, что мне предстоит множество неверных ходов, бесплодных попыток и впустую выброшенных денег, — в итоге я потратила на все меньше месяца. Во-первых, помог Массачусетский закон об усыновлении, во-вторых, меня осенило несколько удачных догадок, а затем в дело вступили «Гугл» и «Фейсбук».

Труднее всего было придумать, как подобраться к ней достаточно близко, чтобы заглянуть в глаза, услышать ее голос. Я не ждала возвышенно-трогательного воссоединения и уж точно не хотела и не собиралась по прошествии стольких лет изображать привязанность. Даже не собиралась сообщать ей, кто я такая. Речь не о ней — я затеяла все не для того, чтобы отвечать на ее вопросы. Хотела бы она разузнать обо мне сама, могла бы меня поискать. Верно?

Может сложиться впечатление, что я на нее злюсь за то, что она избавилась от меня. Это не так. Я только хочу сказать, что она не проявляла никакого интереса к тому, что со мной стало. Что ж, это вполне нормально. Я это принимаю. Мне сейчас под сорок, и я давно поняла: нельзя винить человека за то, что он тебя не любит.

Она родила меня в шестнадцать лет. Поэтому, куда бы я сразу после появления на свет ни попала, это все равно лучше, чем останься я с ней. Согласны? Те, кто меня вырастил, мои родители, были добрыми, милыми людьми зрелого возраста — сорока с лишним лет. Они взяли меня в свой дом и сделали членом семьи. Почти. Оглядываясь назад, я думаю, что, взяв меня, они тут же забыли, почему так поступили. Скажу одно: в том доме не чувствовалось избытка любви. Они меня воспитали, дали кров, еду, одежду и образование. Я прекрасно осознаю и ценю все, что они для меня сделали. Немало детей растет, имея куда меньше того, что имела я. Но теперь мне нужно понять, что я потеряла.

Грейс

Она сидела за кухонным столом и слушала, как он дышит в соседней комнате. Глотнула кофе. Холодный. Ей следовало быть там, с ним. Дорожить этими последними, проведенными с ним днями и последними минутами. Она понимала: наступит момент — и очень скоро, — когда она не сумеет вспомнить, что ее держало на кухне, словно парализованную, в то время, как она могла находиться рядом с ним, и ей останется только сожалеть.

Когда он вернулся домой из больницы, Мисси и Джейн решили, что его нужно поместить в гостиную, а не в спальню на верхнем этаже. Они ворвались как ураган, размахивая мобильными телефонами и стаканчиками из «Старбакса», бросились открывать окна, разворачивать пакеты с едой, переставляли мебель, давая указания парням, которые доставили кровать, — словом, вели себя как дома. Словно сами здесь жили. Словно проблему, кроме них, некому было решить. Когда она привезла его домой, они с ним сидели — то вместе, то по очереди — держали за руку, приглаживали волосы, что-то ласково говорили, целовали в лоб. А затем, смахнув слезы с глаз, сказали ей, что скоро вернутся, сели в машины и исчезли.

Это было два дня назад. С тех пор она бо́льшую часть времени проводила здесь, за кухонным столом, пила кофе и слушала, как он дышит. Его нужно было регулярно кормить. В часы, не занятые тщательным перемешиванием и взвешиванием, чириканьем и кудахтаньем, как безмозглая птица, а еще вопросами, на которые, она прекрасно знала, он не ответит, ей было невыносимо находиться с ним в одной комнате.

Ее не угнетали монологи. Она привыкла вещать одна. Он больше двух лет не мог говорить — с тех пор как ему сделали последнюю серьезную операцию. Сначала пытался — издавал какие-то звуки, а она ломала голову, стараясь догадаться, что он хочет сказать. Результат был таким же, как если бы она вела беседу с котом. Иногда они над этим смеялись — пока еще сохранялось ощущение, что они оба пытаются добиться взаимопонимания.

Но затем они прекратили попытки. Повторив одно и то же три или четыре раза, он на все ее догадки качал головой, махал рукой — мол, проехали, не важно — и возвращался к газете. Тогда-то у нее появилось чувство, что она не оправдывает его ожиданий. Если бы связь между ними была действительно крепка, она могла бы сообразить, что именно он пытается сказать.

Если требовалось сообщить что-нибудь важное, он писал ей записки. Дом был завален тетрадками со сломанными пружинками и карандашами, которые он затачивал ножом. Что ей делать с этими тетрадками, когда он уйдет? Может, девочки захотят их взять. Вообразят, что найдут в них свидетельства романтической любви и высказывания о том, что его единственной радостью были отцовские чувства к ним. Но в основном целью этих записок было напоминать ей, что купить в магазине. Ватные палочки и наполнитель для кошачьего лотка.

В последние несколько месяцев до того, как он оказался в больнице, записок стало меньше. На ее вопросы он отвечал, поднимая или опуская большой палец. А иногда пожимал плечами (что для нее в зависимости от ее собственного настроения означало либо «не знаю», либо «не важно»), приподнимал брови («неужели?») или улыбался. Но в последнее время улыбки стали большой редкостью.

Джоз обещал приходить каждый день — купать его и менять постельное белье. Сказал, что поставил в холодильник коробку с лекарствами, которыми можно при необходимости пользоваться, и прикрепил к дверце записку магнитиком. Оставил кучу инструкций и сказал, что подыщет волонтера, чтобы приходил каждые несколько дней.

Ханна

Мой план состоял в том, чтобы объявиться в галерее, где она работала. Я надеялась, что узнаю ее по фотографиям, которые она помесила в «Фейсбуке». Скажу, что в городе я приезжая, притворюсь, что запуталась в улицах, спрошу, как куда-нибудь пройти или еще что-нибудь. Уйду, прежде чем она сообразит, что в моих словах нет никакого смысла. Этого будет вполне достаточно. Но после того, как в четвертый раз там ее не нашла, я сдалась и спросила по фамилии. Удивительно, с какой готовностью люди выкладывают самые неприглядные детали о других. Мне поведали, что она недавно неожиданно уволилась, чтобы ухаживать за больным мужем. Его рак дал рецидив. Сначала он лежал в больнице, затем его выписали, поскольку больше ничем помочь не могли.

Сразу созрел план Б. Я поступила на пятидневные курсы волонтеров для работы в хосписе. Согласна, смошенничала. Но ничего в этом плохого, как может показаться на первый взгляд, нет. Ничего дурного я не собиралась делать. Приду, присмотрюсь к ней, пару минут поговорю, а затем час или два посижу с ее мужем. Она тем временем сможет сходить в парикмахерскую или заняться чем-нибудь таким, что нельзя делать подле умирающего мужа. Потом объявлю добрым людям из хосписа «Пайонир-Вэлли», что не способна на такую работу. Скажу, мне очень жаль, но я для этого не создана. Затем каждый будет продолжать жить своей жизнью.

Грейс

Она только-только заварила кофе, когда услышала на подъездной аллее шум мотора. Волонтер. Бросила быстрый взгляд в зеркало и постаралась представить, какое производит впечатление. Хорошо, что Джоз приезжает по утрам, иначе она до сих пор бы сидела в ночной рубашке. Она глубоко вздохнула и с улыбкой открыла дверь.

— Привет. Вы, наверное, волонтер. Спасибо, что пришли. Меня зовут Грейс. Ричард в соседней комнате. Он… да что там… вы все сами знаете. Входите, пожалуйста. Не очень понимаю, как нам взаимодействовать. Ни с чем подобным раньше не сталкивалась. Так что говорите, как мне себя вести. Я вам нужна? Может, мне уйти?

— Привет, я Ханна. Я… м-м… тоже ничем подобным раньше не занималась. Сегодня в первый раз.

— Ну что ж, в таком случае будем думать, как себя вести, вместе. Проходите.

Ричард, когда они к нему заглянули, спал, и обе женщины вернулись на кухню.

— Я только что заварила кофе. Хотите?

— Конечно. То есть я хотела сказать, да, спасибо. Но это я должна вам помогать. Хотите поручить мне что-нибудь? Могу куда-нибудь сбегать. Или посижу здесь… если вам нужно куда-нибудь выйти.

— Нет-нет, не сегодня. Если не возражаете, давайте немного просто посидим. Мне приятно побыть в вашей компании.

Налив кофе, они расположились за столом.

— Красивый дом. Вы давно живете в Нортгемптоне?

— Переехали сюда после свадьбы. А в этот дом переселились около тринадцати лет назад. Сразу после того, как младшенькая пошла в школу.

— Так у вас есть дети?

— Две девочки. Теперь уже женщины. Мисси и Джейн. Примерно вашего возраста. Может, чуть моложе.

— Живут где-то поблизости?

— Мисси в Коннектикуте, в Хартфорде. Джейн в Стокбридже. Недалеко. До каждой примерно час на машине, правда, в противоположных направлениях. На этой фотографии Мисси и Джон. Снимались несколько лет назад на Гавайях. А это их мальчишки Вилли и Мэтт. А вот Джейн с Кэтрин и малышом. Джейн та, что с серьгами. Ричард сфотографировал их в аэропорту, когда они вернулись домой с Мэдисоном. Обе приезжали на пару дней, Мисси и Джейн, когда мы забирали Ричарда из больницы. Собираются снова объявиться в четверг к обеду. Будет годовщина моей свадьбы.

— Это хорошо. То есть я хочу сказать, что вы держитесь вместе. Сколько лет вы замужем?

— Тридцать восемь. Трудно поверить, что столько прожили вместе.

— Тридцать восемь? Не может быть! О, простите, это просто здорово! Вы, наверное, были очень молоды, когда выходили замуж.

— Да. Мы оба были молоды.

— Когда вы… как вы познакомились?

— Как познакомились? Бог его знает. Мне кажется, я знаю Ричарда с пеленок. Мы жили на одной улице, наши родители дружили. Это была, что называется, школьная любовь.

Они помолчали.

— Пойдемте посмотрим — если он проснулся, я вас познакомлю. Не знаю, в курсе ли вы, что Ричард не может говорить, а кормлю я его через желудочный зонд. Ну, встали. Ричард, дорогой, это Ханна. Она будет приходить к нам раз в несколько дней. Я правильно поняла, Ханна? Так мне сказал Джоз. Она будет проводить с нами немного времени. Хочешь, включу телевизор? Может, найду бейсбольный матч. Или новости? Сейчас попробую…

Муж помотал головой — не надо.

— Хорошо, дорогой. Тебе не жарко? Я только чуть-чуть подкручу… ладно-ладно, не буду. Извини, все нормально. Ханна сейчас уйдет, и я тебя покормлю.

Грейс проводила гостью до двери.

— Если хотите, могу прийти завтра, — предложила Ханна. — Если считаете, что это будет не слишком часто.

— Завтра — нормально. Мы будем дома, никуда не уйдем. О, извините, какую чушь я несу. Я хотела сказать…

— Все в порядке. Правда-правда. Вам что-нибудь принести? По дороге я могу заскочить в магазин и купить все, что нужно.

— Ничего не нужно. Хотя… Знаете, что я по-настоящему люблю? Без ума от картофеля фри и молочных коктейлей из «Макдоналдса». Купите это для меня? Только обещайте никому не рассказывать. Вообще-то я ничего подобного не ем. Сейчас дам вам денег. Ванильный. Вас не затруднит?

Ханна

Веди себя естественно. Сядь в машину, пристегни ремень. Обернись, помаши рукой, заведи мотор и поезжай. Все равно куда. Куда глаза глядят.

Что такого, черт возьми, случилось? Ну, встретилась с матерью. Ну, выпила с ней кофе. В первый раз за тридцать девять лет посидела с ней за столом. С женщиной, которая вышла замуж за свою школьную любовь. Ну, и что такого? Она выросла с Ричардом. Он с детства ее дружок. Ну, забеременела мной и отказалась от меня. А затем вышла за него замуж и родила двух дочек. И следующие тридцать восемь лет они провели вместе?

Что-то не вяжется.

Ричард мой отец. Или нет. Не исключено, что между Ричардом «до» и Ричардом «после» вклинился еще какой-то парень и задержался достаточно долго, чтобы она успела забеременеть. Честно говоря, я никогда не задумывалась об отце. Мне не приходило в голову его искать и даже выяснять, кто он такой. В той жизни, которую я придумала для матери, его не существовало. Для моей матери. Для Грейс.

А что с сестрами? Они мне родные или только наполовину? Эта Мисси со своим мужем с квадратным подбородком, проводящая отпуск в экзотических странах. И лесбиянка Джейн. Моя сестрица-лесбиянка воспитывает китайчонка. Надо же, как круто. Но как-то очень стандартно. Вот черт! Я, получается, сестра-неудачница.

Грейс

В среду Джоз спросил, не заметила ли она, что Ричард стал больше спать. Судя по всему, он не чувствует боли. Но через четыре дня после того, как его вернули домой, стало ясно, что он угасает. Она набралась решимости и спросила Джоза, как долго, по его мнению, это может продолжаться. Социальная работница в больнице говорила, что хоспис предназначен для тех, кому жить осталось не больше полугода, но сама она больше ничего не хотела тогда знать. Джоз сегодня заявил, что все продлится несколько дней или недель, но не дольше одной-двух. Сказал, он предпочел бы, чтобы больница пораньше помещала в хоспис смертельно больных, чтобы у них осталось больше времени побыть дома, где им лучше. Она не знала, что предпочла бы сама.

Когда пришла Ханна, они свалили обе порции жареной картошки на тарелку, вылили на край кетчуп из всех пакетиков, чтобы макать туда ломтики. И почти не разговаривали, пока все не подчистили.

— Скоро все закончится. Так мне сегодня сказал Джоз. Вы знаете Джоза? Медбрата? Он думает, остались считаные дни. Неделя или две, не больше.

— О, сочувствую.

— Завтра придется сообщить об этом дочерям. Им будет тяжело. Они не готовы к такому обороту. Не натерпелись с мое.

— А вы? Вы готовы?

— Хлебнула достаточно, если вы это хотели спросить. Думала, самое трудное позади. Понимаю, глупость. Когда мы поженились, Ричард пообещал, что теперь мы будем вместе преодолевать все трудности. И мне больше никогда не придется снова страдать одной.

— Снова?

— Долгая история. Давайте сначала уберем, а потом я схожу проверю, как там Ричард.

— Хотите, сделаю кофе?

 

— Я забеременела. Это произошло летом перед выпускным классом. Ричард только получил аттестат и собирался продолжать учебу в Амхерсте. Сами мы из Денвера, и он оказался более чем в двух часах езды от меня. Я никак не могла ему признаться. Боялась, что это погубит его жизнь. Что я погублю его жизнь. В итоге открылась матери, та поделилась с его матерью, и у них созрел план. Перед самым Днем благодарения они отправили меня в Дорчестер в Дом Святой Марии для матерей-одиночек. Можете себе представить? Похоже на сюжет из готического романа. Официальная версия была такой: я уехала в Чикаго помогать больной тете. Так мы всем и говорили, включая Ричарда.

— И люди верили?

— То ли верили, то ли нет. Это не имело значения. Не забывайте, шел одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмой, особенного выбора не было. Каждый год одна-две девочки исчезали из школы на несколько месяцев, а то и навсегда. Об этом не судачили. Считалось неприлично.

— Простите, я вас перебью. Вы сказали, что уехали в Дом Святой Марии?

— Да, в Дом Святой Марии. Было здорово и страшно. В подобной компании мне прежде бывать не приходилось. Словно попала на девичник с продолжением. В то же время мы до смерти скучали, стыдились и жутко боялись родов. Как только ребенок появлялся на свет, мать уезжала, и некому было поделиться опытом и рассказать, что это такое — рожать.

Мы вели бесконечные разговоры, как поступим — оставим младенца себе или отдадим. Выбирали мужские и женские имена и представляли, как обернется наша жизнь, если мы привезем ребенка домой. Я выбрала имена Томас и Кэролайн. Не знали мы только одного — выбор был не за нами, за нас уже все решили. Детей отнимали еще до того, как мы их рожали. У меня родилась девочка — Кэролайн. Мне даже не дали подержать ее на руках.

— Ох, Грейс, я вам сочувствую. Это ужасно.

— Да, ужасно. Я была в отчаянии. Будто в ступоре. За мной приехали родители, и мы договорились больше никогда об этом не говорить. Я вернулась в школу в выпускной класс. Честно говоря, я думала, что никогда не расскажу об этом Ричарду. Боялась, что тогда, вернувшись летом домой, он со мной порвет. Ведь я так ужасно с ним поступила, и он даже не смог бы понять почему. Пока не вернулась домой, не отвечала ни на одно его письмо. Но даже потом отделывалась несколькими строками — писала в основном о погоде и о занятиях в школе. Ужасно было что-то от него скрывать. Если бы у меня хватило мужества, нужно было самой с ним расстаться, а не ждать, когда он откажется от меня.

— Каким образом он вам писал? То есть, я хотела спросить, куда отправлял письма? Ведь он же считал, что вы в Чикаго.

— У меня там на самом деле жила тетя. Сестра моей матери. Она была в курсе всего и пересылала его письма к нам. Я их все прочитала, когда вернулась из Дома Святой Марии. Забавно. Какими глупыми кажутся теперь наши прежние тревоги.

— Так он вернулся домой?

— Да. На лето. Когда он объявился, учебный год еще не кончился. Мне удалось наверстать упущенное, так что я смогла окончить школу со сверстниками. На выпускной вечер я пришла с ним, как все и ожидали. Он никак не мог понять, почему я не такая, как прежде. Почему такая понурая. Сказать по правде, я и сама не понимала. Возникла небольшая проблема, ее решили, и все было позади. Никто не остался внакладе. Жизнь продолжалась. Вот только я возненавидела себя. Никогда не забуду того момента, когда я наконец ему призналась. Стоял жаркий летний день. Сначала мы отдохнули на Нантаскет-Бич, а затем отправились в парк развлечений «Парагон». Поели жареных моллюсков, покатались на американских горках, затем пошли в кино. Смотрели, кажется, «Аферу Томаса Крауна». Это же со Стивом Маккуином?

— Вроде бы да. Несколько лет назад сняли ремейк с Рене Руссо, кажется.

— Замечательный получился день. Вот только, открывая рот, я каждый раз боялась ляпнуть не то, что нужно. Поэтому больше молчала. Ричард отвез меня домой и в двадцатый раз спросил, что со мной происходит.

— Помню так, словно все было только вчера. Мы стояли на моем крыльце. Хотя время близилось к полуночи, жара еще не спала. Свет в доме не горел, но я знала, что мать не спит и ждет меня наверху. Может, даже подслушивает из окна спальни. Меня больше не ограничивали во времени — мой комендантский час отменили, — но мать все равно не ложилась в постель, пока я не вернусь и не погашу на крыльце свет.

— И вы ему сказали? О ребенке?