Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современные любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Большие каникулы Мэгги Дарлинг», Джеймс Кунстлер

Посвящается Дженнифер Армстронг

Понятно все, кроме того, как жить.

Жан-Поль Сартр

Часть первая

КЕННЕТ УХОДИТ

1

Дома в Святки

— Такого Рождества не было никогда! — громко произнес Кеннет Дарлинг, по крайней мере в третий раз после того, как его жена Мэгги богиней домашнего очага спустилась с верхнего этажа, начищенная, надушенная и одетая в платье из тисненого красного бархата от Марка Фатули. Платье было скроено так, чтобы подчеркнуть бюст, такой же пышный и розовый, как пара румяных марципановых груш. Кеннету казалось, что груди Мэгги выступали впереди нее как таинственные посланники из далекого королевства, где царит полное благополучие. Сам он пролетел по комнате на волне желания и тревожного ожидания большого праздника и приземлился рядом с женой, с которой уже двадцать пятый раз вместе встречал Рождество.

Их отражение в овальном зеркале, висевшем над буфетом красного дерева с мозаикой в федералистском стиле и передней панелью, украшенной серпентином, представляло собой неплохой портрет.

Пока Мэгги зажигала тонкие свечи на паре любимых стеклянных подсвечников, похожих на скрученные в петельку лепестки ярко-зеленого елочного цвета, укрепленных среди позолоченных шишек, веток падуба, серебряных колокольчиков и других атрибутов наступающих праздников, ухоженная рука Кеннета потянулась за вырез ее платья. Уткнув нос в сладко пахнущие пряди серебряно-русых волос у нее за ухом, он прошептал:

— Здесь никогда не было такого Рождества.

— Ты пьян? — спросила Мэгги.

— Пропустил рюмочку.

— И только?

— Может, еще чуть курнул, — шепнул Кеннет.

— Мы опять курим траву?

— Это монаршее или редакторское «мы»?

— Супружеское, — без иронии ответила Мэгги.

— У-у, всегда знаешь, как задеть мужика.

Такое обычно происходило между ними.

Защита, выпад, отражение удара, туше. Мэгги все понимала, и все это ей порядком надоело. То, что Кеннет курил марихуану, раздражало ее гораздо меньше, чем пикировка. Но если бы она узнала, что вдобавок к травке он вдохнул еще понюшку кокаина и выпил два стаканчика чистой норвежской водки, то рассердилась бы всерьез. Еще не подошли первые гости, а он уже переливался, как старинная перламутровая звезда на макушке шестиметровой рождественской елки.

Вот уже несколько лет Кеннет вел себя сравнительно неплохо. Порой Мэгги начинало казаться, что он «повзрослел». Хотя еще совсем недавно, в 1996 году, пришлось потратить почти миллион долларов на адвокатов, чтобы замять небольшой инцидент: он пролетел на своей немецкой машине мимо радара по Меррит-Паркуэй на скорости двести пять километров в час. Машина великолепно слушалась руля, но так зазвенела от удара, что Кеннет забыл пятидесятиграммовый полиэтиленовый пакет с травой прямо на пассажирском сиденье, где его сразу же нашел некий полицейский по фамилии Уилси. И не то чтобы Кеннет не мог позволить себе заплатить за свою ошибку. Адвокаты были в восторге от того, что Кеннет посещает их, так же как поставщики кухонного оборудования с удовольствием потирали руки при виде Мэгги.

Девяностые годы были великолепными для Кеннета. Работая в старом консервативном учетном доме «Троп, Крават, Херндон и Хоббс», он научился превращать любой документ в ликвидную ценную бумагу: случайные лоты закладных, пачки долгов по кредитным картам, чего только там не было. Потом все это обобщалось в опционы и фьючерсы, которые в массе постепенно давали прибыль. Когда Кеннет был еще мальчишкой, он со своими приятелями из подготовительной школы играл в разновидность «Монополии», в которой абсолютно все на поле было для продажи. Не только недвижимость от Балтик-авеню до периметра доски, но и «шанс», «казна», «ход», «тюрьма», даже товарный знак производителя в центре поля. Все было товаром. Можно было даже купить фишки, которыми пользовались игроки для путешествия по игровому полю: цилиндр, гоночную машину и т. д., и взимать запредельную арендную плату за пользование ими. Когда мальчики подросли, они вступили в маклерский мир своих отцов и стали столпами Уолл-стрит[?] восьмидесятых и девяностых годов. Вот так Кеннет Дарлинг превратил очень скромный траст в один миллион долларов в двухсотмиллионное состояние. А ведь он был всего лишь маленькой рыбешкой, этакой гуппи.

Чувства Мэгги к Кеннету были сейчас настолько сложны, что она не смогла бы описать их даже с помощью самого способного к телепатии психоаналитика в округе Фэйрфилд. Хотя можно было сказать, что ей не нужен был психоаналитик вообще. Каким бы грубым это ни казалось, но ей было довольно-таки приятно ощущать лапу Кеннета у себя под платьем, поскольку она была уже в том возрасте, в котором желание мужа воспринимается как успокаивающий фактор. К тому же, по объективным стандартам, ее муж все еще мог считаться завидным уловом. Кеннет занимался троеборьем. Это было его главным увлечением. В свои пятьдесят два года он выглядел лучше, чем в те времена, когда был ленивым, постоянно лакавшим пиво второкурсником Дартмутского колледжа. При росте метр девяносто и весе в восемьдесят килограммов Кеннет имел грудные мышцы, похожие на стейки из филе, которые готовят в Канзас-сити, а на его плечах играли мощные бицепсы, хотя казалось, что его пиджаки от Версаче были подбиты изнутри. Его крепкий живот был бугристым настолько, что какая-нибудь мексиканская прачка могла бы стирать на нем белье с мылом, как на стиральной доске. Правда, он начал терять волосы. По крайней мере, это касалось рыжеватых прядей на макушке, но то, что оставалось по бокам, завивалось над ушами и по шее, прекрасно контрастируя с его постоянно загорелой кожей. А правильная форма его головы компенсировала лысину так же, как классические архитектурные пропорции элегантного старого дома у моря компенсируют поблекшую окраску стен. У него было точеное лицо. И если бы он не был младшим представителем породы чародеев с Уолл-стрит с двумястами миллионами долларов, то хорошо смотрелся бы в рекламе одежды для состоятельных мужчин. Добавьте к этому очки в роговой оправе, и у вас появится впечатление, что перед вами интеллигентный человек. Это впечатление отнюдь не стало бы ложным, поскольку Кеннет читал романы.

За складным скелетом и натренированными мышцами тем не менее скрывалась небезупречная натура, частично уже продемонстрированная на примере шалостей с наркотиками. Была в нем и какая-то извращенная склонность к упрямству, которую Мэгги называла «пассивно-агрессивной чертой характера Кеннета». Он обижал людей скорее по недоразумению, нежели специально. Он забывал о днях рождения, благодарственных записках, о том, что должен встретить Мэгги после приема в Музее современного искусства. Он называл это рассеянностью. Он убеждал всех, будто лишен чувства времени, хотя никогда не появлялся раньше, но всегда опаздывал. Мэгги объясняла его поведение наличием злокачественного нароста от затаенной давным-давно злости, возможно к этой дряни, его матери Джорджии. Он очень редко доводил до конца то, что планировал вне офиса, и Мэгги всегда интересовало, сколько заманчивых проектов так и осталось нереализованными. Но, удивительное дело, их доход постоянно возрастал. Кеннет сходил с последних километров дистанции в восьми из девяти состязаний по троеборью, в которых он начал принимать участие после того, как прошел курс реабилитации в центре для пристрастившихся к кокаину в 1996 году. Называемые причины варьировались от «судорог», «обезвоживания», «головокружения» до совсем неясных формулировок. В первые годы супружества привычка Кеннета бросать дела незавершенными почти доводил Мэгги до состояния сумасшествия. (Мэгги всегда доводила до конца то, что начинала, и никогда не пропускала заранее назначенной встречи.) В те времена они еще чем-то занимались вместе, например ухаживали за садом. Теперь Кеннет просто платил кому-то за работы, подобные покраске яхты, покупке рождественских подарков, или за то, чтобы их сына Хупера отвезли в колледж Свартмор на занятия.

В дальнейшем они жили, похоже, как на двух разных планетах. Кеннет больше времени проводил в своем бастионе «Троп и Крават» на Уолл-стрит, занимался физкультурой по расписанию, ходил в обеденные клубы и катался на яхте. Мэгги теперь не нужно было заботиться о сыне, и она занялась карьерой, В своих книгах о кулинарии и организации приема гостей она превратила естественный для нее образ жизни в учебный предмет «домоводство» и обучала всю страну. Ее книги учили не той нудной и утомительной работе, с распухшими от мытья посуды руками, над которой тридцать лет назад корпели провинциальные женщины, читающие «Советы Элоизы»[?], а новому видению сверкающего домашнего очага для высших классов общества. Преуспеть в этом было довольно непросто в наш век, когда многие образованные женщины решительно отвергают ведение домашнего хозяйства как игру для дурочек, придуманную их врагами, мужчинами, чтобы принизить женщин. Но, очевидно, остаточное желание создать что-либо духовно более укрепляющее, нежели разогретая в микроволновой печи тушеная телятина и консервированный десерт, глубоко затаилось даже в просвещенных умах. И конечно, все больше и больше американцев, включая и тех, кто имел хороший доход, переселилось в бездушные, уродливые здания, которые они терпеть не могли, поскольку эти дома олицетворяли собой насмешку над их идеалами хорошей жизни. В этих жилищах они окружили себя устройствами, облегчающими домашний труд, но уничтожившими те явления супружеской жизни, которые когда-то требовали от супругов взаимопомощи. В основном же супружеские пары все еще оставались вместе только потому, что им нравилось смотреть одни и те же телевизионные шоу.

Книги Мэгги воскрешали в памяти читателей образ уютного американского дома, и она зарабатывала на их продаже большие деньги. Конечно, ее доходы нельзя было сравнить с миллионами Кеннета, но на сегодняшний день ее заработок в чистом виде составил семь миллионов восемьсот тысяч долларов. То есть, иначе говоря, теперь она легко могла позаботиться о себе сама и при этом не менять своих привычек. Они с Кеннетом не обсуждали это в открытую, поскольку говорить о деньгах считается непристойным среди тех, у кого их достаточное количество. Но недавний успех Мэгги изменил уравнение их союза.

— А что, если мы по-быстренькому, дорогая? — прошептал Кеннет, согревая ей ухо дыханием и все еще не вынимая левую руку из-за лифа ее платья. Правая рука его при этом лежала на бархате, покрывавшем царственный живот, делавший ее похожей на Юнону.

— Да ты с ума сошел, — ответила Мэгги, но не сварливо, а с глубоким печальным вздохом. Кеннет был самоотверженным любовником, возможно даже слишком. Но что за момент он выбрал?

Тут же старые сосновые доски пола заскрипели от шагов. Слуги стали входить в зал сразу из всех дверей. Кеннет выдернул руку и вскочил с места со смущенным видом. Одна из нанятых на вечер официанток заметила, как он потерял равновесие, и хихикнула. Это была первокурсница из колледжа Сары Лоуренс. Тем временем полная брюнетка со смеющимися глазами, одетая в белый жакет шеф-повара, решительно прошагала к Мэгги с блокнотом в руке. Это была Нина Стегман, помощница Мэгги. Хотя вернее было бы назвать ее адъютантом. Сегодня вечером она отвечала за рождественский праздничный ужин на двести персон — так будет со временем названо это мероприятие в одной из книг Мэгги о проведении праздников. Хозяйка дома, раскрасневшись, разгладила рукой бархат и поправила изумрудные подвески.

— Пойду проверю бармена, — сказал Кеннет и ретировался.

— Каплуны будут готовы ровно в семь, — доложила Нина, — но левая духовка в большом «Гарланде» ведет себя странно.

— Странно?

— В ней без всякой причины температура подскочила до двухсот шестидесяти градусов.

— Черт, опять термостат полетел, — определила Мэгги. — Такое уже было в День Благодарения в девяносто третьем, тогда сгорели три выкормленных желудями фазана, которых я выписала по почте из Мичигана. Нужно регулировать печь вручную. Вот что надо делать: берешь деревянную ложку и вставляешь ее туда так, чтобы дверца была немного приоткрыта. Для того чтобы жар выходил. Внимательно смотришь за термометром внутри. Нужно все время следить. Зато никаких неожиданностей. Поняла?

— Так точно, — по-военному ответила Нина и улыбнулась. Ей нравилось решать проблемы так же, как и Мэгги, и по той же самой причине: обе они были весьма компетентными особами и не упускали шанса блеснуть своими знаниями в сложной ситуации. — Ты хотела что-то положить в эти вычищенные тыквы?

— Нет, мне нужны серебряные салатницы «Тарги» на ножках. Ну, знаешь, с орнаментом из листьев аканта.

— Ой, а я хотела положить туда пюре из пастернака.

— Нет. Это — в стаффордширскую керамику.

— Понятно. А ямс — в миски из мейсенского фарфора.

— Проверь, — сказала Мэгги, и Нина быстро записала. — Хорошо. Тогда закуски: салатный цикорий и паштет из тресковой печени?

— Готовы.

— Эмпанадас?

— Испечены и томятся. Подадим, когда будет нужно.

— А как с манговым соусом?

— Уже разложила на листья радиччио.

— Они хорошо разместились на подносе?

— Соус своим весом делает их плоскими.

— Надо же. А что с мини-суфле?

— Каплунов вынимаем, суфле кладем.

— А как «ангелы верхом»?

— Все оседланы и готовы к скачкам.

— А крабовые палочки?

— В любое время. С первым гостем.

— Я выгляжу хорошо?

Нина опустила ручку и прищурила глаза. Мэгги нравилась грубая честность своей помощницы.

— Вот здесь немного не в порядке, — ответила Нина, зажав блокнот под мышкой и поправляя лямку на левом плече Мэгги.

Мэгги хотела рассказать, что Кеннет только что лапал ее (это был извращенный позыв похвастаться), но что-то в ней воспротивилось этому.

— Ну вот. Так лучше, — сказала Нина. — Дом — просто великолепен. — Она чмокнула Мэгги в щеку и поспешила в направлении кухни.

Откуда-то появился фотограф, обвешанный «никонами». Это был Регги Чан, работавший с Мэгги над тремя ее последними книгами. Мэгги была его любимым объектом. Он мог просто наводить объектив и снимать. Было невозможно сфотографировать ее плохо. Регги никогда в жизни такого не встречал. Он работал с моделями, получавшими тысячу долларов в час, но даже эти небесные создания иногда выглядели дурочками и гарпиями. А Мэгги — никогда. У нее была какая-то сверхъестественная способность выглядеть выигрышно, интеллектуально и абсолютно естественно в каждом снимке. Фотоаппарат не только любил ее, но, казалось, был в большом долгу перед ней. Все первые оттиски ее снимков были просто безупречны. Но самое странное, что до того, как она прославилась как писательница и законодательница вкусов, Мэгги никогда не выступала в роли профессиональной фотомодели даже для рекламы зубной пасты.

Помимо профессионального удовольствия фотографирование Мэгги приносило еще и дополнительные блага. Например, шикарный прием сегодня вечером. Регги нравились званые вечеринки. А те, которые устраивала Мэгги, были великолепны. Может быть, здесь не хватало кинозвезд и представителей афроамериканского искусства из Сохо, но было достаточно знаменитостей куда более высокого ранга. И они всегда проходили с особо глубоким ощущением события, послужившего поводом для их проведения. Четвертое июля у Мэгги Дарлинг позволяло любому чувствовать себя американцем, независимо от того, какой идиот находился в Белом доме или какую страну мы тогда бомбили. А от Рождества у Мэгги Дарлинг Регги чувствовал, будто кровь в его жилах вспоминала об Этельреде Саксонском Нерешительном[?]. Не было такого случая, чтобы Регги пришел к Мэгги домой и не поел бы с удовольствием. По сравнению с ее кухней ресторан «Lutèce» был греческой закусочной. Регги не мог понять, как ей это удавалось, и он был в этом не одинок. После съемочного дня, пока он сидел за столом из струганой сосны и потягивал кир, Мэгги почти из ничего быстро стряпала феттучини с кусочками лангуста в имбирном креме или что-то подобное. И он видел, что она делала это лично! А не Нина Стегман или другая кухарка. Такое не умещалось в его голове.

Регги чувствовал себя более чем наполовину влюбленным в Мэгги. Выезжая из Манхэттена на своей красной спортивной «миате», он беспрестанно раздумывал о том, что должно повлиять на Мэгги, чтобы она согласилась позировать для него обнаженной. За этими мыслями следовали эротические фантазии, которые смущали даже самого Регги. Эти фантазии были такими безнадежно юношескими! Например: как Мэгги наклоняется над грядкой руколы, одетая только в сабо и садовые перчатки, выставляя в объектив свою гладкую попку и оглядываясь через плечо… что-то в этом роде. Но какой бы развратной ни была воображаемая им картина, он не мог представить, чтобы Мэгги выглядела иначе, нежели выигрышной, интеллектуальной и абсолютно естественной. Для него ее образ не мог быть никаким другим, кроме того, который описывали ее книги (вместе с его фото), — олицетворение всех самых лучших качеств американской женщины.

Регги никогда не распространялся о своих заветных чувствах. То, что она была на двенадцать лет старше его, делало ее менее доступной, но сам факт разницы в возрасте усиливал ее привлекательность в его глазах. Помимо всего прочего, был еще и Кеннет. Регги представлял его Гераклом, разорвавшим цепи, с безразмерным банковским счетом. Рядом с Кеннетом Регги чувствовал себя толстым маленьким смеющимся Буддой, из тех, что продают в дешевых подарочных магазинах Чайнатауна.

— Я так рада, что ты пришел, — сказала Мэгги, целуя его. Регги просто плавился в тепле, исходившем от нее.

— Я снимал дом снаружи, отснял целую пленку. Со снежинками, кружащими повсюду, он выглядит как пресс-папье с жидкостью внутри, когда его чуть качнешь.

— Там идет снег?!

— А что такого?

— Не знаю. — Мэгги закусила губы, представив, как машины ее гостей врезаются в дорожное ограждение, попадают в кювет, никто не приходит, все приготовления — впустую. Но Мэгги сразу же прогнала эту мысль, как провинившуюся прислугу. — Эй, какой приятный на тебе пиджачок, Per, — сказала она, стараясь сконцентрироваться на чем-то реальном и близком.

На нем был клубный пиджак с воротником-шалькой из тисненого велюра темно-зеленого цвета.

— «Ральф Лорен», тысяча пятьсот долларов, — сказал Регги, предвидя, что она все равно об этом спросит.

— Очень хорошо. А не можешь ли ты пойти со мной, пока я посмотрю за тем, что там творится?

И Регги последовал за ней, щелкая камерой, как папарацци, пока Мэгги проводила последнюю инспекцию, проверяя готовность дома к приему гостей.

2

Воздушные поцелуи

Мэгги Дарлинг действительно за многие годы сделала много ценных приобретений, но ничто: ни тщательно подобранная коллекция антикварной мебели, ни волшебно оборудованная кухня, ни любой из огородов, оград, садов, палисадов и посадок, которые были кропотливо размещены на двенадцати с лишним гектарах принадлежавшей им земли, — не было для нее так дорого, как танцевальный зал. Он находился в отдельном доме для приема гостей, размером двадцать один на двенадцать метров, когда-то бывшим последним действующим коровником в Аппер-Степни. Дом был построен в 1817 году удивительным человеком по имени Эзра Стайлс, который усовершенствовал лампу Арганда, написал сотни популярных методистских гимнов и стал отцом своего последнего ребенка в возрасте семидесяти лет. Мэгги и Кеннет купили строение за пятьдесят тысяч долларов, затем заплатили еще сто тысяч, чтобы разобрать его по бревну, увести к себе в Уэст-Рамфорд и снова собрать на месте, поставив его встык уже стоявшей там оранжерее. Еще сто тысяч пошло на то, чтобы провести электричество, подвести канализацию, покрасить и привести дом в порядок.

Мэгги уже спускалась в танцевальный зал с каменного порога из влажной и полной ароматов оранжереи, а Регги Чан снимал ее, следуя сзади на почтительном расстоянии. У нее всегда захватывало дух, когда она попадала в это огромное пространство, особенно когда еще не собрались гости и не было толкотни. Горничная поспешно зажигала свечи в настенных бра. Оба бармена, Феликс и Хесус, нарезали лаймы. Кеннета нигде не было видно.

В дальнем конце зала рядом с огромным арочным окном семи с половиной метров в высоту и шести метров в ширину, набранным из пятнадцатисантиметровых стеклянных квадратов, стояла шестиметровая рождественская елка. На ней висели сотни шаров из венецианского стекла, эскадрилья флорентийских херувимов из папье-маше, метры гирлянд из настоящей клюквы и бесконечное количество ярких электрических лампочек. Внутренние поверхности коровника были оставлены без покраски. Столбы, взмывавшие вверх к полуоткрытым сеновалам, сохраняли свою естественную патину цвета обожженной умбры. На каждое пересечение столбов и балок плотники вбили симпатичные спиралевидные скобы. Старые сеновалы были переделаны в верхнюю подковообразную галерею, открывавшуюся в том конце помещения, где у огромного окна стояла большая елка. По всей протяженности этой галереи шириной в два с половиной метра стояли диваны, мягкие кресла и столики, где гости могли передохнуть и понаблюдать за тем, что происходит внизу. Часть галереи сбоку в центре служила балконом для музыкантов. Сейчас там суетились участники камерного секстета, доставая инструменты из футляров и подгоняя сиденья.

Внизу пол из твердых пород дерева был размечен на квадраты. По всей площади он обогревался сложной системой труб с горячей водой, уложенных сеткой под ним. Так что даже в холодный зимний вечер можно было спокойно пройти по всему этому просторному залу босиком. Круглые столики, как в кафе, покрытые бледно-розовыми камчатными скатертями, были расставлены квадратами вокруг танцевальной площадки. Напротив балкона для музыкантов стоял камин из природного камня, такой большой, что Мэгги помещалась внутри него, стоя в туфлях без каблуков. Сегодня вечером, конечно, в нем должно гореть святочное бревно, которое положат на раскаленные угли.

Мэгги попросила Феликса налить ей хереса. Она пришла сюда в этот последний спокойный момент вечера, чтобы еще раз внимательно осмотреть зал. Жужжание и щелчки камеры в руках Регги совсем не отвлекали ее. Этот спокойный момент перед началом шумной вечеринки давно стал для нее чем-то вроде ритуала. Сейчас она пыталась позволить событиям развиваться самим по себе, старалась расслабиться, прекратить контролировать все вокруг. Но ее взгляд выхватил сосновые лапы, которыми были увиты перила галереи. Мэгги подумала, что лучше бы она закрыла крепеж ветками падуба, а не красной лентой. Хотя для Мэгги изменить свое первоначальное мнение было делом нелегким. Несмотря на то что херес вызывал вибрирующее жужжание в голове, особенно на пустой желудок, он странным образом привлек внимание Мэгги к множеству мелочей, то и дело лопавшихся пузырьками в передних долях ее мозга. Ей пришлось схватиться за толстый столб, чтобы удержать себя и не побежать в кухню, где, как она вообразила себе, Нина непостижимым способом сожгла все, что планировалось в меню. Вспышка зажглась в тот момент, когда Регги поймал в объектив Мэгги, задумчиво смотревшую на елку. Но смятение ее чувств было недоступно оптике.

Затем семья Мосли (из «Эй-би-си Телевижн») вышла на танцевальную площадку, и рождественский праздничный ужин на двести персон начался. Мосли всегда первыми прибывали на мероприятия, устраиваемые Мэгги, поскольку Пол уже давно был продюсером шоу «С добрым утром, Америка» и согласно своему расписанию каждое утро вставал в три тридцать, а ложился в постель в девять часов вечера. Вскоре к ним присоединились Леонард и Хэтти Мойль из влиятельной манхэттенской юридической фирмы «Мойль, Мойль и Шланге», которая вела юридические дела в «Троп и Крават». Мойли жили в районе Кросс-ривер, совсем недалеко от границы округа Уэстчестер.

Все посылали друг другу воздушные поцелуи. Появился официант, неся узкие бокалы с розовым шампанским «Дом Рюинар». Все радостно разобрали их, за исключением Леонарда Мойля, который, хромая, направился к бару за шотландским виски.

— Ваш дом так великолепен, — сказала Эва Мосли, — я не знаю, смогу ли теперь когда-либо принять гостей у себя.

— Я прекратила это делать из-за Мэгги уже много лет назад, — сказала Хэтти Мойль. — Честно, дорогая, это — совершенство, доведенное до предела.