Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические приключения
Показать все книги автора:
 

«Волки Одина», Джайлс Кристиан

  • Горестно видеть
  • Пустые весельные скамьи.
  • С юга небеса обагрила
  • Воинов горячая кровь.
  • Кружат валькирии,
  • Ища павших героев,
  • И звучит их победный клич,
  • Как в те поры…

Сага о Вороне

Действующие лица

Скандинавы

Озрик (Ворон)

Сигурд Счастливый, ярл [?]

Улаф (Дядя), капитан «Змея»

Кнут, кормчий «Змея»

Браги Яйцо, капитан «Фьорд-Элька»

Асгот, годи (жрец)

Свейн Рыжий

Флоки Черный

Бьярни

Брам Медведь

Бодвар

Арнвид

Аслак

Гуннар

Хальфдан

Халльдор, двоюродный брат Флоки Черного

Хастейн

Хедин

Ингольф Редкозубый

Кальф

Квельдульф

Орм Пучеглазый

Оск

Остен

Ульф

Ирса Поросячье Рыло

Уэссекцы

Пенда

Бальдред

Гифа

Ульфберт

Виглаф

Кинетрит

Отец Эгфрит, монах

Датчане

Рольф

Агнар

Арнгрим

Бейнир

Бо

Бьорк

Бирньольф

Эгилл Кетилссон по прозвищу Косолапый

Гейтир

Горм

Кольфинн

Огн

Оттар

Скап

Туфи

Ингвар

Синелицые

Амина

Велунд

Греки

Никифор, базилевс

Ставракий, его сын и соправитель

Вардан Турок, византийский генерал

Арсабер

Карбеас

Теофил

Боги

Один — Всеотец, бог войны и воителей, мудрости и поэзии

Фригг — жена Одина

Тор — победитель гигантов, громовержец, сын Одина

Бальдр Прекрасный — бог света, сын Одина

Тюр — бог сражений

Локи — отец коварства и обмана

Ран — мать волн

Ньёрд — повелитель моря, бог ветра и пламени

Фрей — богиня плодородия и брака, покровительница всего растущего

Фрейя — богиня любви и страсти

Хель — повелительница мира мертвых (в особенности умерших от болезни или старости)

Велунд — кузнец, бог опыта

Эйр — богиня-врачевательница, прислужница Фригг

Хеймдалль — страж богов

Прочие мифологические образы и понятия

Асы — скандинавские боги

Асгард — обитель богов

Вальхалла — зал, где Один собирает погибших в бою

Иггдрасиль — Мировое древо, святилище богов

Биврёст — Мост-радуга, соединяющий мир богов и мир людей

Рагнарёк — последняя битва и гибель богов

Валькирии — девы, забирающие погибших в бою

Норны — три прядильщицы, определяющие судьбу людей

Фенрир — могучий волк

Йормунганд — змей Мидгарда

Хугин (Мысль) — один из двух воронов Одина

Мунин (Память) — второй из двух воронов Одина

Мьолльнир — волшебный молот Тора

Фимбульветр — лютая зима, предваряющая конец света Рагнарёк

Фафнир — дракон, охраняющий несметные сокровища

Глейпнир — волшебная цепь из корней гор и слюны птиц, которой асы сковали волка Фенрира

Гарм — огромный пес

Сколл — гигантский волк, преследующий солнце

Герд — великанша

Свартальфары — черные альвы (эльфы), живущие под землей в Свартальфхейме

Гимир — великан

Сехримнир — вепрь, которого каждый день подают к столу в Вальхалле

Ульфхеднары — воины-оборотни в волчьих шкурах

Мани — бог луны, брат богини солнца Соль

Йотунхейм — обитель великанов

Пролог

 

Что, опять пришли? И новых привели, как я погляжу… Ишь, пурги не побоялись, любопытно вам стариковские байки слушать. Самим вспомнить нечего. Живете, как пугливые козы. Дрожите и жметесь к очагу, слыша, как бесится в ночи зверский буран… То идет Фимбульветр, истину говорю. Нынче первая из трех ужасных зим перед концом света и Гибелью богов. По грязи да по лужам шлепали, без мехов мерзли. Теперь тут, в старой хибаре на семи ветрах, льдинки из бород дерете да руки потираете, как алчные греческие торговцы. Знаю я вас: хотите послушать о том, как лилась кровь, о битвах и смерти, — ибо слава чудится вам в таких россказнях… Сам виноват. Хоть и презираю я скальдов и лживые их песни, а все ж слишком часто вплетаю золотую нить в свою повесть, суровую правду же таю. Гниющая заживо плоть, из которой сочится зловонный гной, — вот где правда. Окровавленный товарищ, запихивающий кишки в рассеченную утробу, — вот где правда. О таком сказывать, чтоб прочувствовали вы сполна, каково оно на самом деле? Не сластить кашу медом?

И все же так: коли станет по весне ярл звать к себе на корабль, вы, юнцы, у которых еще бороды толком нет, идите на берег. Грудь выпятите, расправьте плечи, не знавшие боевых шрамов. Молодцам, как вы, не пристало таскать помои свиньям да за плугом весь день волочиться. Не для того даны вам могучие руки, руки гребцов.

Соберите походные сундуки! Поцелуйте матерей и скажите отцам, что привезете столько серебра, что не придется им больше гнуть спину да копаться в дерьме наравне с трэ-ллами [?]. Идите Дорогой китов, на мир гляньте. Нет ничего лучше, чем стоять на носу корабля и чувствовать соленые брызги на лице, уж поверьте.

Научитесь биться. Презрен тот, кто, не умея защищаться, боится себе подобных. Боги отвагу любят. Однако от смерти не избавят, если таков ваш удел. Я пожил на свете и знаю кое-что о судьбе. Удел человека — как огромная поленница у дома. Внизу дрова, что положены на просушку давным-давно. Полезешь за ними — руки обдерешь, а тянуть будешь — всю поленницу обвалишь. Так вот, коли жил ты, не стремясь оставить о себе память, то будет удел твой тяжек, как та поленница, что не стронешь с места. И умрешь ты от старости или хворь какая твое тело источит. А коли хочешь озарить небо, переходя Мост-радугу, то славными деяниями сдвинь верхние дрова назло норнам, что так и норовят спрясть нить похуже. Однако самый тяжкий жребий выпадает тем, чья судьба переплелась с судьбами других людей, и уж тут остается только рвать врага зубами и когтями всякий раз, как подстерегает тебя лютая смерть.

Сколько раз сдвинута моя поленница — уже и не упомнить. Всю жизнь распускаю я узор своей судьбы, и сейчас не перестану. Поизносились петли моего сундука, скрипят теперь, будто мышь пищит… Я и ваших юнцов отправлял Дорогой китов, и своих пятерых трэллов на корабль спровадил, все равно проку от них никакого, а у меня под ногами лучше не путаться — целее будешь. Я еще не слишком стар и не для того живым из стольких передряг вышел, чтоб умереть во сне. Да, немало товарищей ждут меня в зале Всеотца… боюсь только, не узнают они меня, седовласого и немощного. Уже много лет я лелею надежду, что не все мои враги перемерли. Видят боги, много я их нажил, врагов-то! «Есть, есть еще те, кто жаждет отплатить мне кровью за кровь», — шепчу я темными ночами. Много серебра получат от меня сыны ваши, коли найдут тех паскуд и скажут им, что я их жду.

Летят по деревне шепотки — мол, направляются сюда суровые воины. Коли убьют они меня, то раздуются от гордости, как раздувается брюхо утопленника. За то Одноглазому [?] спасибо — он разжигает ненависть и вселяет жажду славы в сердца людей.

«Придут, придут за Вороном», — шепчут в хмельные кубки люди с суровыми, как воды северных морей, глазами.

Что ж, пусть приходят.

Глава 1

 

Никогда прежде моря не бороздило столь странное сборище. Семьдесят один воин — норвежцы, датчане и англичане, обычно глядящие друг на друга из-за крепостных стен, — сидели бок о бок на сундуках, спали под звездами и дружно налегали на еловые весла; те вздымались и опускались, словно крылья орла, и корабли наши летели вперед, рассекая водную гладь. Были с нами еще монах и женщина, хоть и пользы от монаха на драккаре, как от прорехи в щите. Отец Эгфрит, человек в общем-то хороший, не оставлял глупой надежды изгнать языческих богов из наших черных душ. Что до женщины, то была Кинетрит, прекрасная Кинетрит, и этим все сказано.

Семь недель Йормунганд на носу «Змея» убегал на юг все дальше от Полярной звезды, вдоль Франкского побережья. Потом мы двинулись по Темному морю на восток мимо пустынного скалистого полуострова. Остроконечные зубцы безлесых, усыпанных валунами гор стремились к небу. Линию пустынного берега перереза́ли скалистые мысы с отвесными склонами, под которыми грозно кипели белопенные буруны, так что к берегу мы подходили редко, опасаясь пробоин.

С правого борта на запад, куда хватало взгляда, чернела, уходя в неведомые дали, морская гладь. Мы вновь шли на юг и держались как можно ближе к земле, радуясь, что избежали гнева империи и сохранили свои шкуры. В нашем кильватере шли еще три дракона: второй драккар Сигурда «Фьорд-Эльк» и два уцелевших снеккара [?] датчан: «Конь бурунов» и «Морская стрела».

От франков мы ушли и смерти избежали, но лишились звонкого серебра — оно так ярко блестело и переливалось, что боги Асгарда из зависти отняли у нас удачу. Поступать так — в их духе. Своенравные и жестокие, они сперва воодушевят тебя на подвиги, достойные песен скальдов, а потом швырнут мордой в грязь при всем честном народе. Быть может, они и вовсе не любят нас, смертных, а, равнодушно глядя, как плетется узор судеб, забавы ради обрезают или сплетают нити — надо же как-то коротать вечность… Что боги точно любят, так это смуту. Где смута, там воины и мечи, копья и щиты. Там кровь, боль и смерть.

И вот теперь путь наш лежал на юг, в великий Миклагард. Пусть мы лишились Фафнировых сокровищ, но остались воинами, жаждущими крупной поживы, а в Миклагарде, сказывали, дома из золота. Жажда эта горела в глазах мужей, отражалась в начищенных до блеска доспехах, шлемах, умбонах [?] и секирах. Воины хотели славы. О ней слагают песни, послушать которые сбирается люд у очага, когда хлопает дверью вьюга. Лучше славы нет ничего в мире — не потеряешь ее, не украдешь и не сожжешь.

За славой мы и шли в Миклагард.

— Гиблое тут дело, — бросил Пенда, покачав головой. Парус над нами раздувался, ловя попутный ветер. Пришлось набросить на себя меха — мы не гребли, а ветер вцеплялся в плечи ледяной хваткой.

— Болит, наверное, будто адовым огнем жарит, — скривившись, добавил уэссексец.

— Неужели безнадежно? — спросил я, хоть и знал ответ.

— Кабы вовремя вскрыть да вымыть оттуда гниль, был бы толк, — отвечал Пенда. — Теперь же… — Он снова покачал головой. — Бедняге осталось несколько дней. Мучительных.

Халльдор стоял на носу «Змея», стараясь не смотреть на нас. Наверное, стыдился. Франкское копье отсекло ему пол-лица; рану Асгот заштопал, однако она загноилась, и щека норвежца раздулась, будто бурдюк с прокисшим молоком, а правый глаз окончательно заплыл. Нити на шве натянулись, того и гляди лопнут, наружу сочился вонючий гной. Боль невообразимая. Накануне я заметил, что вздувшаяся кожа позеленела. Все понимали — Халльдор не жилец.

— Будь я на его месте, не стал бы тянуть, — сказал Пенда, вынимая из-за пояса нож и проверяя остроту лезвия пальцем. — Веревки полно, да и камней хватит, — добавил он, как бы невзначай указывая ножом на балласт «Змея».

— И дрожать потом у Хель до самого Рагнарёка? Да ни один норвежец не захочет сам пойти на дно, — сказал я, поеживаясь.

Утопленнику не попасть в Вальхаллу. Ему суждено болтаться в ледяной воде среди разбухших трупов тех, кто помер от старости или хворей. А еще поджидает его огромный пес Гарм, выгрызающий мозг из окоченевших костей.

— Флоки Черный разберется, — сказал я. — Когда придет время.

Порыв воющего ветра обдал палубу холодными брызгами и ударил в парус с подветренной стороны, отчего тот яростно захлопал.

— Лучше не тянуть, — проворчал Пенда, потрогав лезвие и с довольным кивком зачехлив нож.

Что и делать воину в море, как не точить оружие.

— Наверное, собирает в дорогу воспоминания, — сказал я, вдыхая полной грудью холодный морской воздух, смешанный со сладковатым душком просмоленной пакли в обшивке «Змея». Потом поглядел на Халльдора, кривящего лицо от боли. — Хочет запомнить, каково было идти Дорогой кита.

— Наумничался, юнец? — прорычал Брам Медведь. Тяжелым шагом он подошел к борту «Змея», снял портки и принялся справлять нужду в море. — Как будешь долг отдавать, козий сын? Причем не мне одному.

Я вздохнул. Вопрос этот будет вставать снова и снова, как набегают на берег волны. Это я спустил на воду наше серебро, чтобы отвлечь франков. Они предпочли сокровища погоне, и хорошо, ибо было их впятеро больше нас, да и выдохлись мы, что норвежец в женском монастыре.

— Это ты у меня в долгу, Медведь. За то, что я спас твою волосатую шкуру. Не то висеть бы ей на какой-нибудь франкской двери.

— Ха! — пыхнул он, словно отгоняя мошкару. — Да у этих смердящих франков войска не хватит, чтоб прикончить меня, юнец. — Все еще мочась по ветру, он кивнул в сторону Халльдора и задумчиво потянул себя за бороду. — Догадался бы поднять щит или голову наклонить, не собирался бы сейчас в дальний путь. — Он поежился, натянул портки и наставил толстый палец в мою сторону. — Нет, это ты мне должен, Ворон; не люблю с серебришком расставаться.

Пенда ухмыльнулся — он начинал понимать норвежский, значит, больше не придется растолковывать ему, о чем речь.

— Зачем тебе серебро, Медведь? — спросил я. — Его не выпьешь. Да и таверн в округе не видать. — Я почесал подбородок и делано нахмурился. — Кто знает, суждено ли тебе вообще добраться до Миклагарда, ты ведь древнее звезд на небе, а Великий Град еще далеко.

Скандинавы заухмылялись, но Брам свирепо воззрился на меня, словно оживший мертвец, чей вечный покой я потревожил.

— Прикуси язык, щенок, а не то Брам тебе его укоротит! — Он похлопал по ножнам у себя на поясе. — Древнее звезд, говоришь? Болтливый коротышка! Эй, Свейн, слыхал?

— Ай да Ворон, ишь как тебя пригвоздил. — Свейн изучающе поглядел на товарища. — И впрямь старовато выглядишь.

— Троллий ты сын! — взревел Брам. — Вот уснешь, я тебе в бороду насру, Рыжий, — пригрозил он.

В ответ Свейн лишь усмехнулся.

— Что до тебя, недоросток, — обратился Брам ко мне, — повезет тебе, если до лета дотянешь. Старших почитать надобно.

Усиливающийся ветер взъерошил ему бороду.

— Главное, про должок не забывай, Ворон, — прокричал Брам, чем вызвал одобрительные возгласы и возмущенный ропот. Глаза его сверкали злостью. — Кому охота остаться без серебра.

Тут даже Свейн кивнул в знак согласия.

У меня снова вырвался вздох.

Но вскоре мы уже дружно насмехались над Ирсой Поросячьим Рылом, у которого на роже расцвел здоровенный чирей, а после досталось уэссекцу Бальдреду — у того прихватило живот.

Подтрунивали мы друг над другом, чтобы скрыть, что нам не по себе. Даже я, не такой опытный мореход, чувствовал в воздухе приближение шторма — он уже простирал к нам свои лапы. Сначала темная морская гладь зазыбилась там, где течение и ветер соперничали за право гнать волны. Позже ветер принялся взбивать их в пену. «Змея» качало, рифы [?] хлестали парус. Мы говорили без умолку, делая вид, что это так, ветерок, свистнет-задохнется, но на самом деле всех обуял страх. Пожалуй, только Халльдор не боялся, часы его были сочтены, и даже Халльдору вряд ли хотелось тонуть.

Ульфберт выругался — порыв ветра сдул медвежью шапку у него с головы и швырнул ее в море.

— Что думаешь, Дядя? — крикнул Сигурд, стоящий у румпеля рядом с Кнутом.

Улаф приказал Оску и Хедину проверить, надежно ли привязан груз, а сам вместе с Бодваром опускал рей [?], готовясь брать рифы.

— К берегу идти опасно, — ответил Улаф, с привычной легкостью управляясь с канатом. — Наверняка корабли и люди тонут здесь еще с тех пор, как Всеотец был безбородым юнцом. Лучше зарифить раньше, чем промедлить.

Сигурд кивнул, глядя на синюшного цвета тучу, стремительно наплывавшую с северо-востока. Похоже, сам император Карл послал нам вдогонку свой разящий гнев.

— Но если мы тут останемся, Дядя, нас здорово пошвыряет.

— Да, небеса не в духе, — признал Улаф, опуская гафель [?] на высоту человеческого роста.

Сигурд сказал что-то стоящему рядом Кнуту. Тот протащил длинную бороду сквозь кулак и, нахмурившись, ответил. Ярл кивнул — принял решение.

— Подойдем к берегу, поищем, где бросить якорь, — крикнул он.

Улаф нехотя кивнул. Сигурд подал знак Остену. Тот вынул из-за пояса рог и трижды протрубил, сообщая остальным кораблям, что мы направляемся к берегу. На «Фьорд-Эльке», «Коне бурунов» и «Морской стреле» тут же зашевелились: кто тащил лот к носу корабля, а кто перегнулся через борт, высматривая в глубине скалы и мели. Какой-то смельчак, не убоявшись свирепеющего ветра, вскарабкался на мачту — рассмотреть, что там, под волнами.

Кнут орудовал румпелем, перекрикиваясь с Улафом, а тот командовал спуском паруса. Я не боялся за свою жизнь, ибо знал: искуснее мореходов не сыскать. Рулевой направил Йормунганда в поднимающуюся волну, и мы благополучно ее прошли, однако настоящий шторм был еще впереди, — я невольно коснулся амулета Одина на шее. Старый Асгот пошарил под шкурами и извлек на свет великолепный рог для вина. Богато изукрашенный серебром и начищенный до блеска сосуд принадлежал Сигурду, и когда Асгот бросил рог за борт, Ньёрду, ярл поморщился. Но даже Сигурд понимал, что богов нужно задобрить как следует, поэтому зачерпнул пригоршню серебра из своего сундука и метнул ее во вздымавшуюся темную воду — авось Ран, Матерь волн, смилостивится и не станет топить нас за блестящие вещицы.

И вдруг мы будто бы наткнулись на невидимую стену — «Змей» резко накренился, заполоскавший в боковом ветре парус вырвался из рук Улафа и Арнвида и яростно затрепетал. Улаф и Бодвар успели повиснуть на нем, а их помощники закрепили шкоты.

Дождь хлестал меня по лицу, а так как я смотрел в сторону берега, знаком это было дурным и означало, что ветер переменился и гонит нас в море.

— Страсть господня, не нравится мне все это! — сказал Ульфберт, щурясь от бьющего в лицо ливня. Ванты [?] гудели, с трудом удерживая кренящуюся мачту. «Змей» больше подходил для того, чтобы сносить удары моря, нежели укрощать его. Отважный и превосходно сработанный корабль, казалось, дрогнул. Волны накрывали палубу, под килем бурлил водоворот, а ветер вгрызался в парус и грозил вырвать мачту с корнем.

— Откуда только взялась эта тварь? — Ульфберт со страхом глядел на тучу.

Гифа и отец Эгфрит не успевали работать черпаками — на палубу обрушивались все новые потоки воды.

— Нас не потопишь, скоро будем у берега, — сказал я не очень уверенно. Землю было не разглядеть за серым саваном дождя, по глазам били водяные струи. Ульфберт поцеловал распятие, висевшее у него под воротом. Я не возражал — пусть хотя бы его бог будет с нами, если мой пирует в Асгарде и не слышит наши мольбы и скрип «Змея». Шатаясь от качки, Ульфберт подошел ко мне и, схватившись за край борта, протянул крест на кожаном шнурке.

— Приложись, юный храбрец. Тебе, язычнику, не повредит, — мрачно усмехнулся он. С крутых промокших кудрей его лилась вода.

— Убери подальше с глаз моих, пока я не вышвырнул за борт твой крест и тебя вместе с ним, — ответил я.

Ульфберт усмехнулся, пряча распятие под ворот, а я подумал, как же прав был Сигурд, что сохранил жизнь этой горстке христиан и принял их в свое братство. Несмотря на любовь к распятому богу, людьми они были хорошими.

— К веслам! — проревел Сигурд, стараясь заглушить вой ветра, рев волн и хлопанье паруса. — «Змей» молит о помощи, а он не раз нас выручал, так что живо на скамьи и гребите! Три рифа, Дядя!

Рей потихоньку скользил вниз — Улаф с помощниками осторожно его опускали, а остальные рифили парус. Все отчаянно старались удержаться на ногах — «Змей» полностью отдался шторму. Я с радостью погрузил весло в черную воду. Что может тонкое весло супротив взъярившегося моря? И все же мы гребли, принимая вызов и отказываясь покориться стихии, на потеху богам — им по нраву, когда смертные мнят себя ровней титанам.

— Гребите! — кричал Сигурд, его промокшие золотистые волосы откинулись с покрытого шрамами лба. — Гребите, волки!