Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Магический реализм
Показать все книги автора:
 

«Оборотень», Брайан Ламли

Иллюстрация к книге

Солнце уже клонилось к закату, когда я, неторопливо шевеля ластами, доплыл до мелководья, бросил перед собой ружье для подводной охоты, и оно спокойно опустилось на песчаное дно в тихой воде, не более шести дюймов глубиной. Потом я перевернулся и сел лицом к морю. Сняв маску, загубник и ласты, я побросал все назад, на желтый песок у самой кромки воды. Я нисколько не боялся, что вещи унесет приливом или волной, ведь Средиземное море недаром зовется «бесприливным», не приходилось опасаться и больших волн в такой безветренный и ясный вечер, когда поверхность моря чуть морщила лишь легкая рябь — только что оставленный мной же след, нагнавший меня и лизнувший берег.

Когда я подплыл сюда примерно сорок пять минут назад, по берегу бегали люди — группа англичан, приехавших на выходные, — они как раз собирались в двухмильное обратное путешествие в многолюдный пансионат на выступающем мысу, который был не виден и не слышен из этого отгороженного скалами залива. Это скрытое от любопытных глаз местечко (залив? а может, бухта?) было совсем невелико, не больше ста ярдов из конца в конец, просто промоина, оставленная океаном в желтых утесах. Мягчайший песок и уединенность, а точнее, полное безлюдье, кристально-чистая вода, подводные скалы, образовавшие что-то вроде неглубоких рифов, огораживали бухту в шестидесяти футах от берега — в общем, всю картину в целом можно было описать одним слово: идиллия. Неудивительно, что художники так любят писать греческие острова, с их восхитительным освещением и выразительными ландшафтами, то пышными, то сдержанными, то выжженными подчистую. И снова, как в первый раз, я, осторожно спускаясь по грубо вытесанным из камня ступеням к отмели, подивился, что до этого тихого места, буквально рая земного, не добрались торговцы и предприниматели. Собственно, меня всегда тянуло к подобным уголкам — и Греция привлекала меня именно этим, — да, тянуло к таким уединенным бухтам, а особенно к этой безмятежной водной глади, к кротким волнам, лениво наползающим на берег.

Но где же неизбежная, почти (как мне иногда казалось) против воли навязанная таверна? Где ряды лежаков и пляжных зонтов — не говоря уж о загорелом служителе с его кошельком для купюр и звякающим на шнурке мешком, полным мелочи? Их не было здесь! Никакого намека!

О нет, по крайней мере одна попытка привнести сюда цивилизацию была сделана, а может быть, и не одна. Например, эти ступени, ведущие к заливу: кто-то должен был их вырезать. А немного дальше, у восточной оконечности залива — в том месте, где я вышел на сушу, прибыв сюда днем, — эта небольшая бетонная плита круглой формы и с отверстием в центре определенно служила некогда основанием для пляжного зонта, от которого не осталось и следа… хотя кое-что от него все же осталось: ржавеющий остов, без тканевого купола, полузарытый в песок у подножия утесов.

Разумеется, владельцы курорта едва ли одобрительно отнеслись бы к попытке посторонних лиц затеять здесь какой-то доходный бизнес, особенно если это могло составить им конкуренцию. Но почему же они сами не освоили этот местечко, чтобы разгрузить собственный пляж, довольно тесный? Впрочем, я, иностранец, не был знаком с тонкостями земельного права в Греции. Не исключено, к примеру, что залив находился под охраной государства или — почему бы и нет — вообще являлся чьей-то частной собственностью! Как полноправный и единоличный владелец небольшой коммерческой компании в Англии (которая имела дело с коллекционными монетами), я, с одной стороны, считал упущением и расточительством, что такой изумительный участок до сих пор не освоен, но с другой — возможно, легкомысленно и эгоистично — был счастлив, что залив сохранился в первозданном виде. По крайней мере на время моего визита.

Никто не рассказывал мне об этом потаенном месте, так мне, во всяком случае, помнилось, — когда бы не моя нелюбовь к компаниям и не пристрастие к прогулкам в одиночестве, я бы никогда и не нашел его. Но как-то после обеда я, выйдя из пансионата, пошел мимо зарослей кустарника, сосняка, ежевики и чахлых олив — по маршруту, который на карте выглядел невыразительным желтым пятном, граничившим с ярко-синим морем, — решив осмотреть местность. Оттуда я намеревался спуститься к морю и поискать пологую отмель или обрывистый склон, место, где можно было бы плавать и ловить рыбу…

… Именно так и произошло.

Раньше, после первой вылазки в море с маской, когда, налюбовавшись подводными сценами у рифов, я выбрался на берег, то обнаружил рядом с моими вещами парня (одного из десятка отдыхающих, слонявшихся по берегу). Он разглядывал мой вещмешок и другие пожитки, однако ни к чему не прикасался. Кажется, его особенно заинтересовало обрезиненное ружье для подводной охоты, которое я бросил на песке, отправляясь обследовать риф с маской и ластами.

Место, которое я присмотрел для себя в качестве приюта и базы, располагалось, как я уже говорил, у восточной оконечности залива, где во время штормов океан усердно трудился, вымывая в утесах ниши. Кругом во множестве валялись отколовшиеся от слоистых скал громадные плоские камни, наполовину ушедшие в песок. Одна из таких пластин, лежавшая горизонтально, служила мне превосходной скамьей, обращенной к морю. Вот там-то, прямо перед этим огромным камнем — рядом с тем местом, где давным-давно кто-то установил бетонное основание для зонта (я упоминал о нем), ныне полуразрушенное, — там и дожидался меня этот юнец-англичанин.

Я приметил его раньше, пока спускался по каменным ступеням. Вместе с другим парнишкой примерно того же возраста, лет шестнадцати-семнадцати, они пытались вытащить прибитую к берегу сучковатую корягу (или, скорее, семи-восьмифутовый ствол дерева, походившего на древнюю, скривленную оливу), которая покачивалась на мелководье у самого пляжа. Они тянули бревно то за один конец, то за другой, оставляя на песке извилистую борозду, похожую на след гигантской гремучей змеи. Странно, потому что все это происходило примерно в пятидесяти ярдах к западу от места, где я находился сейчас, — однако и здесь, всего в нескольких шагах от своих плавательных принадлежностей, я увидел точно такие же борозды в песке.

Что ж, возможно, было еще одно старое бревно, которого я не приметил… но не менее странно и то, что не заметил я и мальчишек, которые с ним возились. Впрочем, мое внимание тогда почти безраздельно принадлежало морю. Все мои мысли были сосредоточены на том, что я обнаружу в расщелинах и нишах подводных скал, на этих убежищах, в которых на мелководье могут прятаться рыбы…

Я заговорил с юнцом, спросил, не могу ли чем-то быть ему полезным, и выяснил, что не ошибся: он сообщил, что его заинтересовало мое ружье. Я продемонстрировал ему защелку предохранителя, объяснил, как заряжать и разряжать ружье, а потом убрал его под полотенце, от греха подальше. После этого я поинтересовался группой, с которой он прибыл — как они нашли сюда дорогу?

Это две семьи, сообщил парнишка, в Англии они живут по соседству и иногда вместе проводят каникулы. О заливчике им рассказал местный таксист, работавший в пансионате. Шофер сказал, что это отличное место для пикника — только не стоит задерживаться здесь допоздна. Это место необычное, «особое», говорил он, и безлюдное — и он якобы слышал, будто изредка сюда наведываются «чужие». А больше таксист им ничего не рассказывал, только попросил помалкивать и больше никому из туристов про залив не говорить: это может быть невыгодно пансионату, тогда не в меру болтливого водителя там перестанут привечать и он сам тоже лишится заработка! Так что, конечно, они не стали никому не рассказывать о заливе, вот только жалко, что завтра им уже надо уезжать, их ждет аэропорт на другом конце острова и дорога домой, в Англию, где он проведет остаток лета, вот скука-то будет.

Ну, ничего не поделаешь. Парнишка потрусил по берегу туда, где расположилась его компания под стайкой принесенных с собой солнечных зонтов, предоставив мне в одиночестве поедать апельсин и сэндвич с яйцом и помидором, запивая тепловатым пивом прямо из горлышка. Хотя у меня не было такой роскоши, как навес от солнца, тень можно было поискать под нависшим утесом слева от меня…

Тень была там и тогда, и сейчас. С меня все еще капала вода. Я собрал вещи и побрел по пляжу к огромному плоскому камню, где оставил вещмешок, полотенце и одежду. Там-то я и увидел незваного гостя.

По тому, как его черный плащ, а может быть, сутана — трудно было определить в лучах вечернего солнца, тем более что глаза щипало от морской воды, все еще текшей по лбу с мокрых волос, — но по тому, как это просторное одеяние ложилось на плоский камень, где он сидел на расстоянии вытянутой руки от моих пожитков, я сначала принял его за священника из местной греческой православной церкви. Подойдя ближе, я убедился, что ошибаюсь — передо мной был не священник, а просто какой-то местный житель, эксцентричный, а то и вовсе выживший из ума старик.

— Приветствую! — заговорил я, взял полотенце и, снова отступив назад, стал вытираться.

Кивнув большой головой, он ответил любезно, но на удивление странно звучащим, гортанным, бесстрастным голосом:

— Доброго вечера и вам, сэр.

И в то же мгновение словно что-то внезапно изменилось. Что-то такое слышалось в этом голосе… в общем, приятной атмосферы, которой я только что наслаждался, вдруг как не бывало. Того, что было — чем бы это ни было, — теперь не стало. Я почувствовал холодок внутри, кажется, даже задрожал и подумал: возможно ли, чтобы кто-либо одним своим присутствием и голосом мог так на меня воздействовать?

Я продолжал пятиться и наткнулся ногой на другой плоский камень, размером поменьше. Я резко сел, почти упал, на камень и оказался лицом к лицу с незнакомцем. Повинуясь внезапной тревоге, я бросил на песок ласты, маску и трубку, а ружье прислонил к камню поближе к себе.

Поводов для беспокойства у меня было немало. Прежде всего я вспомнил слова таксиста: что не стоит оставаться здесь поздно вечером, что этот маленький залив странный, что сюда может наведываться какой-то чужой народ.

Вначале я подумал: но разве большинство отдыхающих в пансионате, включая британцев, не являются здесь в какой-то степени чужаками? А сейчас пришла другая мысль. О! Но ведь могут быть чужие как иностранцы, а могут быть чужие в значении иноземцы, пришельцы или просто странные и непонятные люди.

Отвечая на возможный вопрос, скажу, что у моей явной нервозности имелись и другие причины.

Например, запах, которому я не придал значения сначала, странный запах, явно усиливавшийся в непосредственной близи от незнакомца. Он стал более чем заметен — я даже мог бы назвать его настойчивым, — когда я подошел, чтобы взять полотенце: запах высохших водорослей в полосе прибоя во время отлива… запах океана, в котором есть приливы и отливы, вот что это было.

Беспокойство вызывал и облик этого человека, весьма странный. Тело под струящимся, полностью его окутавшим плащом (сутаной? мантией? неважно) казалось тучным, даже жирным и давно немытым, — впрочем, такое впечатление, вероятно, возникало из-за запаха. Что же до его лица…

Но лицо было скрыто в тени просторного капюшона, имевшегося сверху на плаще, этом темном одеянии, которое как будто отливало фиолетовым в лучах постепенно слабеющего света. Но хотя я из элементарного приличия — так сказать, учитывая, что бедняга может испытывать неловкость, сознавая, насколько уродливы и нелепы его черты, — не решился рассматривать его слишком пристально или слишком долго, все же я успел увидеть довольно, и лицо его показалось мне поразительным. К собственному смущению, я чувствовал, что меня так и тянет смотреть на него.

— Кажется, я потревожил вас, — заметил он своим надтреснутым, квакающим голосом. — Вы не ожидали, что столкнетесь здесь со мной. Что ж, приношу извинения за свое… присутствие. Однако это место — можно даже сказать, место уединения — я люблю порой посещать. Так что, хотя вам кажется, что это я, хм, нарушил ваше уединение, можно сказать, что и вы нарушили мое.

Прежде чем я успел ответить — возразить ли, принести ли извинения, но в любом случае, прежде чем я успел подобрать нужные слова, — он повел плечами, так что по его плащу пошла мелкая рябь, отчего складки на миг вспыхнули пурпуром, и продолжал:

— Но ничего страшного, совсем скоро я отбуду. Жаль, в сущности…

— Жаль?

(Того, что он скоро отправится в путь? Не из-за того же, что я здесь сижу!)

Но сказанное им походило на правду: это заброшенное, унылое место казалось очень уединенным — для меня, как и для него, — однако теперь его настроение пропало, ушла особая атмосфера, ушел, если хотите, его genius loci, гений места, — и, как ни странно, теперь это место казалось мне более принадлежащим ему, чем мне.

— О да! — Он кивнул, как мне показалось, сердито (хотя выражение лица в тени накидки было трудно различить) и поерзал под складчатым плащом, как бы от неловкости, возбуждения или разочарования. — Очень жаль, потому что я-то надеялся воспользоваться случаем и насладиться беседой, пусть краткой. Вы, я вижу, англичанин и, осмелюсь предположить, весьма образованный? За прошедшие десятилетия мне крайне редко доводилось вступать в общение с людьми хотя бы мало-мальски грамотными. С людьми, более, чем прочие, способными понять и подивиться жизни — существованию — таких, как я: ее происхождению, различным стадиям мутаций и эволюции, приведших… приведших к зарождению подобных мне. И ее тайнам, разумеется.

Пока он говорил — приводя меня в изумление как выражениями, так и смыслом своей речи, казавшейся бессмысленной, учитывая, что мы впервые друг друга видели и его излияния мало походили на обмен первыми репликами между незнакомыми людьми, — я поймал себя на том, что черты его странного лица, да и вся фигура снова притягивают к себе мой взгляд. У меня уже начало складываться представление о том, что этот несчастный, должно быть, совершенно обезображен… к чему бы иначе ему кутаться в свое нелепое, гротескное одеяние, если не для того, чтобы скрыть от глаз еще более уродливое тело? Но лицо, его лицо!

Даже сейчас, вспоминая, как я отводил взгляд, стараясь не смотреть слишком пристально и не выдать любопытства, даже сейчас я вздрагиваю, пытаясь описать его или… или это. Я имею в виду его лицо — так мне кажется. Ибо до сих пор воспоминания меня ужасают.

А ведь с тех пор прошло много лет, и время вкупе со здравым смыслом должны были бы ослабить, а то и вовсе стереть из памяти немыслимое или невыносимое. Итак, я продолжаю.

Голова, сама по себе крупная, казалась непропорционально маленькой на его округлых, чрезвычайно широких плечах и, судя по всему, лежала прямо на них. Безобразное лицо было «украшено» плоским носом, подбородок отсутствовал или был настолько мал, что и говорить не о чем, а глаза — мало сказать, что они были навыкате. Похожие на рыбьи, глаза эти, казалось, вылезли из глубоких орбит и не мигали, а мертвенная, чешуйчатая иссиня-серая кожа вокруг них была покрыта глубокими рытвинами. Короткая шея его с обеих сторон — насколько я мог рассмотреть там, где ее не скрывал капюшон — была покрыта не то параллельными складками, не то глубоко прорезанными горизонтальными бороздами. Тогда, помнится, я принял их за рубцы, результат племенных или культовых ритуалов самокалечения. По крайней мере, таково было мое первое впечатление — подкрепленное видом его изуродованных щек.

Под глазницами от скул ко рту и от нижней губы вниз к округлой капле атрофированного подбородка шли полосы, только уверившие меня в версии о самокалечении. Восемь извилистых выпуклых линий, чем-то напоминавших закрученные раковины ископаемых аммонитов.

Нельзя обойти молчанием лягушачий рот несчастного создания, с толстыми желтоватыми губами, такими широкими, что они буквально упирались в щеки, а те, в свою очередь, поддерживали пару явно рудиментарных ушей, также почти неразличимых в тени капюшона. Металлический диск (что-то вроде серьги, свисающей с тощей мочки правого недоразвитого или деформированного уха на золотой цепочке не менее дюйма длиной) тускло поблескивал при каждом движении головы своего владельца.

Остальная часть его непомерной туши и конечности были скрыты под странным, огромным, как палатка, одеянием… и за это обстоятельство я безотчетно, хотя, пожалуй, неоправданно, был благодарен судьбе.

Как я ни старался скрыть свое отвращение к его облику и особенно запаху — становилось все более очевидно, что волны зловония исходят именно от незнакомца, — оно не осталось незамеченным.

— Вы находите меня отвратительным! — давясь и кашляя, выкрикнул он с негодованием. — Я не соответствую вашим вкусам… разве не так?

— Помилуйте, да ведь я с вами незнаком! — запротестовал я. — Вы совершенно чужой для меня человек, я видел вас всего несколько минут, и мы перемолвились лишь несколькими словами.

— Но вы меня рассматривали — и как! — Плащ на нем дрожал, выдавая возбуждение или гнев скрытого под ним человека.

— Если я чем-то невольно вас обидел, — ответил я, — уверяю вас, что не имел такого намерения, и приношу свои извинения. И в отношении этого места все легко исправить. Вы сказали, что вскоре покидаете его? Прошу вас, не беспокойтесь, потому что я собираюсь уйти еще раньше вас — прямо сейчас!

— Вы отрицаете, что глядели на меня? И к тому же неприкрыто изучающим взглядом? — Слова, хриплые и неясные, словно пузыри на черной глади болота, вырывались из его ужасной пасти. — Говорите, что не хотели меня оскорбить… однако это не означает, что вы не находите мой измененный облик неестественным, неприятным, даже омерзительным на ваш безусловно земной взгляд!

К тому времени я поднялся и пошел к нему. А почему бы и нет? Даже если у него и были недобрые намерения, я его почему-то не боялся. Я был уверен, что он попросту неспособен на сколько-нибудь серьезное физическое усилие, он был — не мог не быть — слишком тяжелым и жирным под своим черно-фиолетовым плащом-сутаной. К тому же я не приближался к нему вплотную, а лишь хотел забрать свои вещи, одежду и вещмешок, оставленные мной на огромном похожем на скамью камне… С неприятным чувством я заметил, что пожитки эти лежали гораздо ближе к нему, чем мне показалось вначале, — намного ближе, чем мне хотелось бы.

Когда, задержав дыхание, чтобы не вдыхать его ужасающий запах, я схватил свои вещи и отступил назад, в глаза мне бросился золотой диск. Свисая из усохшего уха незнакомца, он мерно покачивался, пока тот крутил головой, не спуская с меня глаз. Увидев серьгу с близкого расстояния, я опознал необычный стиль и понял, что видел подобные украшения раньше, и у меня мелькнула мысль, что я практически ничего не знаю о тайне их происхождения.

Но тут, прежде чем я успел привести в порядок мысли по этому поводу (я тем временем вернулся к скамье поменьше и, присев, начал одеваться), эксцентричный незнакомец, подавшись в мою сторону, вновь злобно, даже угрожающе набросился на меня с обвинениями.

— Что? — то ли прокашлял, то ли пробулькал он. — Неужели моя внешность для вас настолько устрашающа… поразительна… уродлива? Вы же продолжаете на меня таращиться, вот проклятье!