Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Приключения: прочее
Показать все книги автора:
 

«Юнуска арбакеш», Борис Тагеев

Иллюстрация к книгеАрбакеш — узбекский извозчик

I. НА АРБЕ

Тяжело живется Юнуске.

Вот уже 12 лет занимается он извозом, а все на нем тот же старенький рваный халат, пропитанная потом тюбетейка, да стоптанные, неуклюжие сапоги.

Головы своей и то не может побрить Юнуска, как это делает каждый правоверный мусульманин. Денег нет для этого у бедного узбека.

С завистью посматривал он со своего седла на других арбакешей.

«Ишь, какие на них халаты красивые с красными и зелеными полосами, в шелковые даже некоторые нарядились», думал он.

— Эй, сторонись! — раздался голос за спиною Юнуске, и он, свернув в сторону, невольно оглянулся.

Новая чистенькая арба, мерно переваливаясь на своих двух огромных колесах, обгоняла его.

Красивая серая лошадь шла мелкою рысью, покачивая на своей спине молодого арбакеша, распевавшего веселую песню.

Под плетенкой па обгонявшей Юнуску арбе сидели четыре купца в нарядных халатах.

На головах у этих седоков были накручены огромные чалмы, сделанные из тонкой белой кисеи.

Трое из них, с длинными седыми бородами, о чем-то оживленно разговаривали, а четвертый — молодой, вероятно, слуга, почтительно сидел у самого края экипажа.

На его чисто выбритой голове пестрела вышитая разноцветными шелками тюбетейка. Лица этих пассажиров казались сытыми, довольными.

«Наверное, на базар везет этих боев, счастливец», грустно подумал Юнуска; и вдруг ему сделалось так тяжело на душе, что он, глубоко вздохнув, остановил свою утомленную лошадь, спрыгнул с седла на землю и стал осматривать разваливающуюся арбу[?].

«Вот, кабы были деньга, — рассуждал он, — давно бы куши я себе новую арбу; разве наймет тебя порядочный пассажир, когда и колеса уже расшатались, а солнце печет через прорванную покрышку. Да и лошадь следовало бы переменить, — эта уже стара, слаба, ишь, стоит, словно сонная».

«Много, много денег надо на все это», со вздохом подумал арбакеш, а как взглянул на свой покрытый заплатами халат да рваные сапога, то только махнул безнадежно рукой.

— Ну, поедем дальше, — обратился Юнуска к своему гнедому работнику. Он снова уселся в седло и, упершись в толстые оглобли своими изодранными сапогами, подумал:

«Продам-ка я свою саклю, а, пока не обзаведусь новым домком, отошлю жену к родителям, пусть им в хозяйстве подсобляет; а арбу справить необходимо, иначе с голоду пропадешь!»

Дорога тянулась вдоль узкой улицы большого узбекского города.

Справа и слева высились глиняные серые дувалы, за которыми скрывались дома, называемые в Туркестане саклями.

Только огромные деревянные ворота поднимались то справа, то слева над глиняными заборами.

Каждый дом был окружен тенистым садом со множеством фруктовых деревьев, между которыми журчали арыки.

Был март месяц, и абрикосовые деревья стояли, сплошь усыпанные бледно-розовыми цветами.

«А много в нынешнем году будет урюка, — подумал Юнуска, — хорошо тому, у кого большие фруктовые сады».

Все больше и больше стали попадаться навстречу нарядные арбы. Все чаще приходилось Юнуске сторониться и пропускать обгоняющих его арбакешей.

Наконец, он въехал в запруженную пестрой толпой улицу.

Справа и слева были расположены лавки с различными товарами, перед которыми стояла толпа покупателей. Купцы суетились. предлагая им свои товары.

В пестрых, цветных халатах, с чалмами на головах или в щегольских тюбетейках чинно переходили от одной лавки к другой узбеки.

Они спокойно выбирали нужную им вещь и начинали торговаться с хозяином. Тут были и женщины в своих серых халатах, скрывающих их с головою. Лица их были скрыты за черными волосяными покрывалами. Некоторые держали на руках грудных младенцев.

Вот, мерно покачиваясь, прошла вереница верблюдов, нагруженных огромными кипами прессованного хлопка. Маленькие ослики, семеня ногами, тащили на своих спинах огромных, по сравнению с ними, седоков.

Иллюстрация к книге

Дервиши (монахи) в остроконечных шляпах и рваных халатах, с большими посохами в руках, громко галдели, напевая священные стихи из корана.

В одном углу базара, весь в язвах, с растрепанными отросшими волосами, кричал дивана (сумасшедший), взывая о помощи к правоверным.

Под большими навесами, накрытыми грубым холстом и плетенками из камыша, были устроены возвышения, напоминающие огромные четырехугольные кровати.

Они были сплошь застланы коврами.

Тут, на разбросанных подушках или попросту на ковре, сидели кружками и старики и молодые. Слуга подавали им чай в медных резных кунганах и подносили любимое узбеками курево — чилим. Отпивая глоток чаю и вдоволь накурившись, сосед передавал соседу и чашку и чилим, предварительно обтерев полою своего халата конец Камышевой трубки — этого курительного аппарата.

На большом блюде подавалось угощение, состоящее из разных сладостей. Тут были: фисташковые орехи, изюм, сушеный урюк и сахар. Такое угощение в Туркестане называется достарханом.

Уже подъезжая к базару, Юнуска почувствовал соблазнительный запах плова, и у него защемило в желудке.

Ведь для каждого мусульманина плов этот являлся излюбленным кушаньем! С какой завистью смотрел теперь Юнуска, как повара возились над ним в чай-ханэ. Они резали сочный лук тонкими кружками, поджаривали его в котлах с топленым салом, затем швыряли туда мелко изрезанную баранину, потом тонкие ломтики моркови, рис…

Через полчаса готовый плов вываливался на блюдо и подавался гостям.

Тут начиналось настоящее пиршество. Засучив длинные рукава своих халатов, пирующие ловко захватывали концами своих пальцев жирные крупинки риса, прижимали их к ладони и ловко клали себе в рот, не обронив ни одного зернышка.

Не выдержал такого зрелища проголодавшийся арбакеш.

Пошарил он в своем поясе[?] и нашел в нем тридцать копеек.

Быстро повернул он свою арбу в первый Караван-Сарай, купил сноп клевера и начал выпрягать своего гнедого. Лошадка почуяла запах душистой травы и, нетерпеливо заржав, потянулась к снопу.

Успокоилось голодное животное только тогда, когда ее хозяин, привязав ее к столбу, задал ей корму и медленной поступью побрел к чай-ханэ.

II. БАЗАРНАЯ НОВОСТЬ

Заплатил десять копеек хозяину чайной Юнуска.

Теперь он уже являлся полноправным гостем чай-ханэ и мог подсесть к любому из кружков ужинавших гостей. Таков уж обычай у мусульманских народов.

— Селям-а-лейкум, — почтительно поздоровался он, подходя к пяти узбекам, перед которыми слуга только что поставил огромное блюдо с душистым, дымящимся пловом.

— Алейкум-а-селям, — ответили сидящие, погладив, по обычаю, свои бороды обеими руками, посторонились, уступая место подошедшему гостю.

Все они были такими же арбакешами, каким был и сам Юнуска, а потому между ними завязался оживленный разговор.

Базар вообще в Азии, и особенно в Туркестане, является источником всех новостей. Кого только ни встретишь на базаре, чего только ни услышишь в чай-ханэ!

Сюда со всех концов съезжаются и бобылки и богатые. Все они одинаково спешат поделиться с соотечественниками всем виденным и слышанным.

Что бы ни случилось где-нибудь в самых отдаленных частях света, все это должно пройти через азиатский базар и разнестись, часто в искаженном виде, по всему краю, переходя из уст в уста.

Поев плова и обтерши засаленные пальцы, — кто о голенища своей обуви, а кто о ситцевые пояса, — все принялись за чай и, покуривая чилим, начали беседу.

— Да, новость большая, — проговорил длиннобородый толстый узбек.

Все навострили уши.

— В России больше нет царя, — сказал он таинственно.

— Как это нет царя? — вскрикнули все присутствовавшие.

— А так, нет его — и кончено! Народ его больше не захотел — и шабаш, — решительно заявил толстяк.

— Врешь ты все, — заметил один из сидящих.

— Вру? Ну, вот, как приедешь ты завтра в Коканд, так и сам узнаешь.

 

Иллюстрация к книге

Туземный суд.

— Ну, а кто же теперь будет царем-то в России? — осторожно спросил Юнуска.

— Да никто, — просто ответил толстяк. — Народ сам будет управлять государством, — прибавил он.

— Не пойму я что-то, — недоверчиво заметал Юнуска.

— Да тут нечего и понимать, — вставил другой арбакеш. — Русский парод соберет свой Совет, выберет депутатов, а уж те будут знать, что им делать.

— Верно, — поддакнул толстяк, — мне говорили в Коканде, что и у нас будут Советы, и мы своих выборных посадим вместо русских офицеров и чиновников.

— Полно врать! — заметил Юнуска. — Так это и позволят тебе сделать! Ты, наверное, позабыл и про хакима, и про наших выборных волостных управителей.

И вспомнил Юнуска, как больно стегал его нагайкой хаким за то, что он однажды не сразу уступил ему дорогу. Вспомнил Юнуска также, как приезжали раз в его кишлак какие-то чиновники, порубили деревья в его саду.

«Жаль, — подумал он, — такие хорошие яблони и груши порубали, да два урюковых дерева совсем попортили».

Сам волостной Алим-бай присутствовал при этом, — значит, они имели на то право.

Посмотрели эти чиновники в какую-то трубу, смерили землю цепью и ушли.

Через год пришли другие люди, изрыли весь сад, что рядом с Юнускиным домом.

Ничего не понимал Юнуска, и только со временем он узнал, зачем все это делалось.

Через его землю провели русские железную дорогу.

Правда, волостной управитель Алим-бай дал Юнуске какую-то бумагу. Читали эту бумагу и мулла Ахмет, и кази Юнус, и оба они сказали, что Юнуске следует получить пятьсот рублей за отобранную у него землю. К кому только ни ходил Юнуска с этой бумагой, кому только ни подавал он просьбы! Но денег за отчужденную землю так он и не получил.

Пошел, наконец, Юнуска к самому губернатору и подал ему прошение.

Прошло после этого месяца три.

Вдруг вызывает Юнуску Алим-бай. Пошел Юнуска к волостному, да не рад был, что пошел.

— Так ты жаловаться вздумал на меня генералу? — закричал тот. — Хорошо, я с тобой рассчитаюсь.

С этими словами кликнул волостной своих джигитов.

На зов Алим-бая прибежали три молодца.

Схватили они Юнуску и больно избили его нагайками.

А волостной стоит и посмеивается.

— Вот тебе четыреста девяносто рублей. Сколько не хватает еще до пятисот, говори, мерзавец!

Молчит Юнуска, а сам дрожит, как осиновый лист.

— Ну, так, — обращается к нему волостной, — за мной остается еще десять рублей, вот они.

Бросил он десятирублевую бумажку и ушел в свою саклю.

Не взял этих денег Юнуска и рад был, что унёс свою шкуру со двора мин-баши.

Поплакал арбакеш, погоревал вместе со своей женой над разоренным гнездом да и успокоился. Решил он, что нет управы ни над хакимом, ни над Алим-баем.

Теперь, когда толстяк заявил о том, что народ вместо хакимов да волостных управителей будет ставить своих людей, Юнуска но мог этому поверить.

«Алим-бай такой богач! Сколько у него джигитов, да, наконец, за него и русское войско заступится; где же с ним управиться народу».

Посидел Юнуска на базаре с новыми товарищами и поздно вечером вернулся к своей хижине.

— Ишь, как громыхает, проклятый, — пробормотал он вслед промчавшемуся поезду и громко постучал в ворота.

— Хамра, а Хамра! — крикнул Юнуска подходя к низкой двери своей сакленки, состоявшей из одной закоптелой конуры.

— Нима, — раздался оттуда резкий женский голос.

На пороге показалась в грязной ситцевой рубашке узбечка с повязанной желтым платком головой. На руках у нее было маленькое голенькое существо, похожее скорее на обезьянку, нежели на ребенка.

— Ты ела сегодня, Хамра? — заботливо осведомился Юнуска у жены.

— Ела немного, — отвечала та, — а почему ты меня об этом спрашиваешь?

— А вот почему, — отвечал Юнуска. — Я решил завтра продать нашу саклю, а тебя сегодня же отвезти к твоим родным.

— Как знаешь, — равнодушно ответила женщина, — как прикажешь, так и будет, — покорно прибавила она.

— Так вот, возьми десять копеек и купи себе дыню и лепешек, покушай и собирайся в дорогу.

III. ВЕЗДЕ — ТОЛЬКО ОБИДА

Как рассчитывал Юнуска, так оно и случилось.

За саклю и уцелевший участок земли получил он сто рублей от местного торговца дынями Мустафы.

Продал он свою старую арбу, но с лошадью никак не решался расстаться. «Послужит еще мне годика два мой гнедой», подумал арбакеш. Спрятал он деньги в пояс и, забравшись в седло, поехал легкою рысцою к базару.

Прошла неделя, и никто из прежних знакомых не узнал бы теперь Юнуску-арбакеша.

В новой арбе, с покрышкой из чистых свежих плетенок, возил Юнус богатых купцов. На нем теперь был красный ситцевый халат и прочные черные сапоги, густо смазанные бараньим салом.

По вечерам он забирался в чай-ханэ на каком-нибудь из базаров. Наевшись досыта плова, он подбрасывал корму своему гнедому работнику, отдыхавшему на дворе Караван- Сарая. Даже Хамре переслал Юнуска десять рублей через одного знакомого арбакеша.

Иллюстрация к книге

«Бан» купцы.

Как-то пришлось Юнуске быть в Скобелеве.

Только что въехал он на Арбяной базар, как услышал, что кто-то кричит ему вслед.

Обернулся Юнуска и увидел, что зовет его русский солдат.

Не понимает Юнуска по-русски, но нее же остановился и слушает.

К счастью, нашелся поблизости добрый человек и объяснил он арбакешу, что нанимает его солдат перевезти офицерские вещи.

Обрадовался Юнуска. В первый раз ему доводилось работать на русских.

Сторговался он с солдатом за три рубля. Посадил его на арбу и. подгоняя свою лошаденку, весело покатил в город.

Около небольшого русского домика остановил Юнуску солдат и скрылся в воротах.

Слез арбакеш с лошади и стал полою халата вытирать ее запотевшую морду.

— Ну вот, дружище, сегодня и ячменю тебе подсыплю, — ласково сказал он своему гнедому товарищу. Он оправил на нем уздечку и, помахивая нагайкой, пошел к воротам.

Посредине двора стоял толстый офицер с длинными русыми усами. Сложив почтительно на животе свои руки, Юнуска, но мусульманскому обычаю, отвесил ему глубокий поклон и, прошептав «селям-а-лейкум», сел в сторонке на корточки.

— Чего расселся! — вдруг грозно закричал офицер. — Иди, подсоби-ка людям, вишь, им одним не управиться, — прибавил он, сердито глядя на Юнуску и указывая на двух солдат, возившихся с огромным платяным шкафом.

«Должно быть, нельзя здесь сидеть», подумал арбакеш и, повернувшись, пошел обратно к воротам.

Но в тот же миг почувствовал Юнуска, что кто-то крепко схватил его за ворот халата.

Не успел он опомниться, как шлепнулся на землю.

Поднявшись на ноги, увидел Юнуска возле себя двух солдат, которые указывали ему на стоявший тут же шкаф.

Поправил Юнуска сбившуюся на затылок тюбетейку и только теперь сообразил, чего от него хотел офицер. Не смея взглянуть на русского «начальника», неуклюже взялся он за угол шкафа и поволок его вместе с солдатами к арбе.

— Ну, айда! — сказал один из солдат арбакешу, когда шкаф был привязан к арбе.

Проученный раз за непонимание русского языка, Юнуска сразу теперь понял солдат.

Задергал арбакеш поводьями, и арба, переваливаясь из стороны в сторону, покаталась по неровной дороге.

— Больше рубля ты ему не давай, Сидоров! — закричал вдогонку офицер, — а если заартачится, бей морду и гони его в шею. Нечего баловать этих чертей, — прибавил он и ушел к себе в дом.

— Слушаюсь! — ответил солдат.

А Юнуска, понукая свою лошаденку и желая всей душою угодить своим седокам, бодро катил, обгоняя других арбакешей.

Ехать пришлось далеко, и уже смеркалось, когда запыхавшаяся лошадь остановилась около больших деревянных ворот.

Солдаты спрыгнули с высокой арбы и стали отвязывать вещи, Юнуска усердно им помогал.

«Ну вот, — думал он, — и заработок есть на сегодня; не оставил, стало быть, аллах бедного Юнуску».

— Сарбаз якши, — весело улыбаясь и похлопывая по плечу солдата, сказал он.

— Якши, якши, — поддакнул солдат, кладя в протянутую ладонь арбакеша пятьдесят копеек.

Юнуска не брал денег и ждал.

— Чего тебе? — спросил солдат, видя, что Юнуска остается с протянутой рукою.

Но солдат преспокойно повернулся и направился к воротам.

— Ой, сарбаз! а сарбаз! — кричал вслед ему Юнуска, нерешительно подвигаясь за солдатом.

Иллюстрация к книге

Развалины древней мечети.

— Чего тебе? — обернувшись, спросил тот.

— Что же это такое, — взмолился по-узбекски Юнуска. — Ведь мы подрядились за три рубля, а ты всего дал мне полтинник. — Лицо его выражало полное недоумение.

— Ну, ну, проваливай, — решительным тоном отвечал солдат. — Мало тебе барин маклашу надавал, еще хочешь?

Рассердился Юнуска, когда увидел, что обманули его наниматели, и стал настойчиво требовать у солдата своих заработанных денег.

— Ну, вот тебе еще двугривенный, — сжалился, наконец, солдат и протянул Юнуске монету.

Взглянул на нее Юнуска, сдвинул густые брови, мотнул своей головой — «не возьму-де», и сел на корточки возле калитки.

Решил арбакеш не уходить до тех пор, пока не получит всей ряженой суммы.

Вскипело сердце Юнускино. Досадно стало ему на солдата.

Долго сидел, понуря голову, Юнуска и думал о том, что говорили арбакеши в чай-хане на базаре. «Хорошо бы всех этих русских начальников заменить своими выборными людьми, да не такими, как Алим-бай, а настоящими, которые народ бы не грабили, — размышлял Юнуска. — Ох, да ничего не поделаешь с ними, сила у них большая», вздохнул он.

Из размышлений вывел арбакеша грубый голос солдата.

— Да ты все еще здесь, проклятый! Пошел, тебе говорят, — гаркнул он и так сильно толкнул Юнуску в грудь подкованным каблуком своего сапога, что несчастный узбек с воплем покатался на улицу. Нагайка выпала из рук арбакеша.

Охватил ее озверевший солдат и начал беспощадно хлестать ею Юнуску. Бил он его, пока не запыхался и, отшвырнув ногой свою жертву к арыку, ушел на двор, громко хлопнув калиткой.

Горько плакал Юнуска.

Медленно поднялся он на ноги, помочил воспаленное лицо арычной водой и подошел к своей лошадке.

Опустился на корточки арбакеш возле ее передних ног и залился слезами.

Лошадь как будто понимает горе своего друга-хозяина. Низко опустила она голову и смотрит на него усталыми, грустными глазами.

Наконец, очнулся Юнуска и встал.

Лицо его горело.

От уха до самого глаза багровой полосой тянулся страшный рубец. Погладил он по шее лошадку, обтер по обыкновению ее морду длинным рукавом своего халата и стал взнуздывать утомленное животное.

— Не будет тебе, тамыр, сегодня ячменя, — вздохнув, сказал он. — Значит, не судил нам с тобою аллах поесть, как следует.

Иллюстрация к книге

Дерево — «Сада карагач».

Слезы снова показались на глазах у арбакеша. В раздумье опустил он голову на грудь.

А лошадь повернула к нему свою запотелую морду, как бы отвечая: «не привыкать, мол».

С тяжелым камнем на сердце поехал Юнуска на базар, твердо решив не ездить больше в русский город.

IV. ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА

Настали холодные зимние дни, а Юнуска все по-прежнему занимался извозом.

Только в жизни арбакеша случилась большая перемена.

Умерли у него жена и ребенок.

Похоронил их Юнуска, как подобает доброму мусульманину.

Заказал он каменный плоский памятник с именами покойников и сам поставит его на могиле.

Окончив свое дело, сел Юнуска на землю и задумался.

Вспомнилось ему прежнее, хотя и невеселое житье, но все же в своем гнездышке.

Вспомнилась ему и Хамра, его первая и единственная любовь.

Вспомнил он своего больного ребенка, которого в минуты отдыха он выносил на руках под сень тенистых фруктовых деревьев своего сада. Все отняли от него царские чиновники и Алим-бай.

— Будь они прокляты, — прошептал арбакеш, и нехорошее чувство шевельнулось в его сердце.

Как-то довелось Юнуске хлопок везти в Наманган.

Наложили его на арбу с добрых сорок пудов и деньги вперед заплатили маргеланские купцы, обещав дать прибавку, если груз будет доставлен вовремя.

Едет Юнуска по степи и думает, как он в кишлаке накормит своего гнедого ячменем, сам напьется чаю, да покалякает на базаре с проезжими.

Затянул даже и песню Юнуска, и на душе у него сделалось вдруг так легко, как никогда еще не бывало. Нагнал он трех арбакешей и завязал с ними беседу.

Особенно весел был Юнуска, никогда еще никто не видел его таким.

Так доехали они до большого кишлака Язавана, находящегося как раз на половине дорога между Маргеланом и Наманганом.

Подвязал Юнуска торбу с ячменем своему коню, а сам подсел к собравшимся в чайной проезжим.

Иллюстрация к книге

Рисовые поля.

Давно так не отдыхал Юнуска, давно с таким наслаждением не курил он чилим и не ел плов.

А там в тени, около арбы, стоит его гнедой помощник и с наслаждением жует крупные зерна вкусного ячменя.

Между тем в чай-ханэ происходило большое оживление.

Какой-то почтенный старик с длинной седой бородой отпивал из маленькой чашечки зеленый чай и что-то рассказывал.

По его зеленому тюрбану Юнуска сейчас же узнал в нем хаджи, то-есть мусульманина, посетившего Мекку, гроб великого пророка Магомета.

Только хаджи имеют право носить зеленую чалму.

Вокруг говорившего собралась целая толпа. Даже сам хозяин караван-сарая Ахмет-бай, и тот подсел послушать, что такое сообщает хаджи. «Стало быть, что-нибудь очень интересное», подумал Юнуска и тоже подсел ближе к рассказчику.

— Ну вот, — говорил тот, — значит, в России будет управление без царя, говорят, что его уже и в живых нет.