Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Ужасы
Показать все книги автора:
 

«Призраки ночи», Автор Неизвестный

Иллюстрация к книге

Глава первая

Пути страха во тьме

Там, где у датских берегов разбиваются о скалы волны моря, где под резкими порывами ледяного ветра склоняется покорный вереск, острым золотым шпилем вонзился в мрачное небо возведенный древними скальдами замок Хеорот. Словно гигантский фонарь, пронизал он своим светом густой мрак зимних северных ночей. А внутри этого одинокого замка тепло и ярко пылали очаги, шипели, оплывая, факелы, роги с веселящим вином передавались из рук в руки воинами клана Скальдов, барды возносили к сводам зала похвальные песни своему доблестному королю Хротгару, арфисты трогали тугие струны, и музыка света и радости грела души. А снаружи, никем не замеченная во тьме, скользила громадная тень странного существа.

Человек — не человек, зверь — не зверь. Огромный и заросший шерстью, он, тяжело переваливаясь, медленно двигался сквозь ночной вязкий туман, хлюпал по болотным топям. Когти ног глубоко вонзались в мерзлую жижу.

Время от времени когтистые лапы его стремительно хватали зазевавшуюся жертву — зайцев, хорьков, мышей — и жадно рвали на куски живое, трепещущее тело.

Он был стар. И жил, наверное, со времени сотворения мира. Долгие века и тысячелетия бродил он по земле каждую ночь. Миллионы, миллиарды ночей провел он, ничего не зная о появлении на земле рода человеческого. Его это не интересовало. Мир для него состоял из ледяного мрака и одуряющего тепла горячей крови жертвы. И вот запах добычи и яркий свет привлекли его внимание. Золотистые отсветы факелов квадратами окон лежали на земле, и голубой отблеск луны мерцал на шпиле. Он медленно пересек остров, протопал через вересковые заросли и остановился, сотрясаясь от гнева, под каменными стенами Хеорота. Мелодии арф парили в воздухе, растворяясь в ночи.

Могучие когтистые лапы, нет, скорее, руки странного существа поднялись и сцепились, словно бы сжимая добычу. Грохочущий рык заклокотал в горле. Мрачное одинокое существо пришло в ярость от этих беззаботных, легких мелодий, от радостных звуков песен.

То ли непривычно яркий свет, то ли врожденное коварство заставили зверя таиться во тьме, пока не стихли песни, не погасло пламя очагов и языки факелов. Когда все стихло и воины Хротгара, сморенные сном, затихли на соломенных тюфяках, он приблизился и навалился всем телом на высокую дверь Хеорота. Со стоном и скрипом створки поддались и распахнулись. В тусклом свете луны, лившемся в узкие окна, над лежащими во тьме людьми выросла зловещая мохнатая тень.

Странное и мерзкое существо вертело головой из стороны в сторону, его ноздри, почуявшие влекущий запах теплых человеческих тел, жадно раздувались.

И начался кровавый пир. Зверь хватал тела воинов, раздирая их когтями. Жуткий треск рвущихся сухожилий, хруст ломаемых костей, крики и стоны умирающих наполнили зал. Челюсти зверя работали без устали, кровь окропила его вздыбившуюся шерсть, алая пена вздувалась на оскаленной морде. Никто не успел опомниться, а насытившийся зверь уже растворился во тьме, волоча в свое логово двух истерзанных воинов. После себя он оставил гору изуродованных трупов. Лишь нескольким счастливчикам, затаившимся в укромных углах, удалось спастись. Они-то и разнесли повсюду весть об ужасном нападении.

Так началась беспримерная осада Хеорота, ужас, продолжавшийся двенадцать лет. Монстр нападал всегда неожиданно, и тогда эта ночь становилась ночью смерти для каждого, кто был им застигнут. Ни один человек не мог противостоять этой звериной, безжалостной силе. Никакое оружие не в состоянии было нанести хоть малейший вред зверю. Его мощь и жестокость, казалось, не имели предела.

 

Вскоре дороги острова по обеим сторонам были усеяны могильными холмами. Оставшиеся в живых воины Хротгара больше не осмеливались приближаться к Хеороту. Ночью они находили приют в тесных овечьих загонах и, пробуждаемые тревожным блеянием в хлевах, сидели, затаившись и не смея выйти за дверь до рассвета. Золотоглавый Хеорот стоял теперь всеми покинутый, мрачный и холодный. Лишь ночной убийца, неведомый и неутомимый зверь, приходил сюда иногда ночами и ревел, не находя себе добычи. Скальды дали этому зверю имя Грендель.

Древнее это слово означало — Разгрызающий Камень.

Весть о трагедии скальдов, о гибели воинов и разрушении королевства долетела до дальних берегов Дании. Никто уже не решался ступить на земли острова. Люди сторонились проклятого берега. Но один человек все же появился здесь. Рыцарь этот был облачен в богатые доспехи и отлично вооружен. Сорок храбрых воинов сопровождали его.

Ночной страж на берегу, услышав скрип днища корабля о прибрежную гальку, окликнул незнакомца. И тот назвал себя. Узнал его имя и король Хротгар, когда рыцарь предстал перед ним. Это был Беовульф, молодой лорд из королевства Геатиш, что на востоке. И значило его имя на древнем языке — Пчелиный Волк. Сегодня его бы звали просто Медведь. И дали это прозвище рыцарю за его силу. Красота, мужество и милосердие соединились в этом человеке, выделяя его из тысячи тысяч сородичей. Беовульф был героем. Свет его героических дел сквозь тьму веков дошел и до наших времен.

Он пришел, чтобы сразиться с Гренделем. Так он сказал Хротгару, и король скальдов оценил его мужество. Вновь затрещал огонь в очагах Хеорота, и дым, уходящий сквозь прорехи в стропилах разрушенной крыши, развевался на ветру, словно мрачные полотнища флагов войны. Вновь в стенах замка пировали люди. Опять на столах лежали куски жареной оленины и хлеб. И опять гуляли над столами роги, полные пенистого вина. И, как в прежние времена, пели арфы, и, усиленные эхом гулкого зала, через вересковые поля, на крыльях ветра летели мелодии вдаль.

Но лишь наступила ночь, пир угас, арфы умолкли, разошлись по укромным, безопасным местам скальды. Беовульф остался в огромном зале. Люди его разостлали походные тюфяки и укладывались спать. Беовульф спокойно стянул с себя кольчугу, положил её вместе с мечом и шлемом около себя. Знал он, что в битве с Гренделем оружие бесполезно. Победить его можно было лишь в рукопашной схватке.

Беовульф сел и стал ждать, вперив острый взгляд в темноту. Завернувшись в плащ и придвинувшись к угасшему, но храпящему тепло очагу, он не смыкал глаз. Покрывались сизым налетом золы уголья в очаге. Растворялись во мраке балки и стропила потолка. Тьма постепенно вползала через окна и затопляла спящих людей, словно бы поглощая их. Беовульф чутко прислушивался к каждому звуку, который мог бы возвестить о приближении зверя. Но ничего, кроме легкого потрескивания угольков и мерного дыхания своих товарищей, он уловить не мог.

Все произошло неожиданно. Зверь налетел, как порыв ветра. Затрещали падающие двери, содрогнулся пол под тяжелой поступью. И черная тень, заслонив собою небо, выросла в зияющем проломе двери. Молниеносно, почти неуловимым движением, этот громадный зверь схватил лежащего у двери человека. Прежде чем тот успел вскрикнуть, его тело в могучих когтистых лапах превратилось в безжизненный комок крови, костей и мяса. Понимая, что несчастного уже не спасти, Беовульф затаился, притворившись спящим. Даже тогда, когда все в ужасе вскочили и бросились врассыпную, он не шелохнулся. Этим и привлек зверя, выбравшего самую легкую добычу. Грендель склонился над Беовульфом. И тогда воин взвился, словно сжатая пружина.

Секунду промедлил опешивший зверь. Этого было достаточно, чтобы Беовульф, увернувшись от смертельного взмаха мохнатой лапы, железной хваткой схватил другую. Недаром звался он Медведем. Напрягшись, вложив всю свою силу в эту хватку, он гнул, выворачивал, словно вывинчивая из плеча, скользкую от крови когтистую лапу. Грендель корчился от боли, выл и пытался вырваться. Но Беовульф ни на мгновение не ослаблял хватки. Сила его словно бы прибывала с каждым мгновением борьбы.

В смертельной схватке покатились они по полу, расшвыривая скамейки, опрокидывая столы, рассыпая но полу тлеющие угли из очагов. Повсюду занялись мелкие островки пламени. Опомнившиеся воины окружили борющихся, пытаясь поразить зверя. Но каждый их ловкий удар был безрезультатен. Клинки мечей скользили по шкуре зверя, не причиняя ему никакого вреда. Лишь Беовульф своей медвежьей силой удерживал пока мускулистую лапу Гренделя. Зверь вырывался, Беовульф продолжал выворачивать лапу. Наконец что-то затрещало под мохнатой шкурой, лапа Гренделя ослабла и сломалась. Белая кость, разорвав мясо массивного плеча, выскочила наружу.

Грендель рванулся. Черная кровь хлынула у него из раны. Шкура клочьями повисла вокруг скрученного жгутом мяса. И вдруг зверь вырвался. С диким воем, оставляя за собой лужи крови, Грендель выкатился за дверь. Лапа его со страшными, безвольно опавшими когтями осталась в руках Беовульфа.

 

Посреди утопающего во мраке зала стоял Беовульф. Потный, обессиленный, на подгибающихся от усталости ногах стоял великий воин, держа в руках лапу Гренделя. На рассвете он и его воины вывесили свой трофей на самом высоком фронтоне Хеорота, чтобы все видели и засвидетельствовали их великую победу.

На следующую ночь в освещенном пляшущими огнями факелов Хеороте звучали смех, музыка, песни. Спокойно заснули пировавшие воины под резными стропилами замка. Но их радость была преждевременной. Под утро исчез один человек. Остался лишь кровавый след на снегу. Вновь объявился жестокий кровожадный убийца. Неужто Грендель все еще был жив?

Но старые воины, помнившие древние поверья, утверждали, что это самка, мать Гренделя. Она пришла взять жизнь за жизнь. И покуда эта зверюга жива, не будет людям ни минуты покоя. Ночь опять станет смертельно опасна. И Беовульф со своим отрядом вышел на поиски грозной матери Гренделя.

Они пересекли поля и леса острова, прошли всю страну короля скальдов и углубились в болотистый край торфяников и вересковых зарослей. Шли они по кровавому следу, уводящему в бесплодную пустыню. Солнечные лучи играли на бронзовых узорах деревянных щитов, скользили по шишакам золотых шлемов. И вот след привел их в каменистую холодную страну, где ветры воют волчьими голосами, где в расселинах скал гудят и стонут тоскливые тягучие песни севера. Путь их прервался перед большим озером.

Здесь царствовал туман. Озеро, питающееся ледяными горными потоками, мятым серым полотнищем лежало под сочащимися влагой плачущими небесами. Черные утесы окаймляли его. Древние вязы, покрытые лишайниками, окоченевшие, обросшие инеем, росли вдоль его берегов. На скользких, покрытых зеленой ряской водорослей камнях свернулись клубками змеи, шурша и поблескивая чешуей. Воздух наполнен был запахом гнили и сырости.

Лошади пятились и вставали на дыбы. Охотничьи собаки скулили и жались к ногам хозяев. Страх вполз в сердца воинов и затаился в их глазах. Некоторые из них когда-то набредали во время охоты на это озеро. С трепетом рассказывали они о том, что олень, достигший этих мест, предпочитал быть разорванным собаками, чем спасаться в водах гибельного озера.

Беовульф словно бы не слышал этих ужасных историй. Он обернулся к товарищам и сказал:

— Если я погибну здесь, передайте все мое золото моему королю. И крепко защищайте моих родичей и мой дом. Больше ничего не прошу.

Он спешился, постоял на берегу озера собирая все свое мужество, и вдруг бросился в воду. Все застыли. Уже потом Беовульф рассказывал, как разрывались его легкие от спертого воздуха, как у отверстия глубокой пещеры схватила его когтистая лапа и втащила внутрь. Здесь он увидел однорукое тело Гренделя и зловещую гору человеческих костей вокруг него.

 

Иллюстрация к книге

Он рванулся и взглянул на схватившее его чудовище. Собственный его меч был бесполезен против этого зверя, он знал это. Но другой меч, большой и мерцающий во влажном полумраке пещеры, висел на стене. Выкован этот меч был, наверное, в кузнице великана. Вот смертоносное оружие! Изловчился Беовульф, сорвал со стены меч и одним молниеносным ударом убил мать Гренделя.

Иллюстрация к книге

А тем временем спутники его считали мёртвым. И хоть знали они, что сможет Беовульф выдержать под водой дольше, чем любой человек, всё же надежду они потеряли. Да, Беовульф утонул, без сомнения!

И вдруг кто-то из них вскрикнул и указал рукой на бурлящую поверхность озера. Вода окрасилась кровью. Золотой шлем блеснул среди волн, и сам Беовульф возник пред их восхищенными взглядами. В руке он держал страшный трофей: отрубленную голову Гренделя. С гибелью чудовища по прозванию Разгрызающий Камень и его мстительной родительницы навсегда закончились ужасные кровавые ночи в стране скальдов.

Но слава Беовульфа не умерла со смертью чудовища. Она росла и ширилась. Снова и снова летописцы и барды воспевали подвиги бесстрашного воина, который один побеждал силы тьмы. И гремело имя его тысячи лет.

Победа Беовульфа была еще и тем велика, что мир, в котором он жил, лишь выходил из мрака неведения и неопытности. В те времена древние силы, слепые в своей злобе, все еще пульсировали тайной, скрытой от человеческого взгляда жизнью. Силу и могущество давала им ночь. Из тени леса, из мрачной глубины морей, из тьмы пещер, из-за черных обводов скал и камней выползали ночные существа, жестокие и страшные, ищущие и подстерегающие свои жертвы.

Эти существа были порождением хаоса, осколками того бесформенного времени, когда люди еще не осознавали себя мыслящими созданиями и не началось еще исчисление жизни человечества. А ночные существа жили и жили, захватив и эру человеческого рода, превратив этот возникший мир в жертву своих кровожадных инстинктов. Одни, как Грендель, кипя ненавистью к непонятным и вторгавшимся в их жизнь людям, нападали на них в неистребимом желании разрушения и убийства. Другие не смели вторгаться в пределы человеческих поселений и поджидали неосторожных путников, бредущих по ночным дорогам. Были и такие, что вселялись в человеческие тела и превращали их в бродящих по ночам оборотней. А некоторые проникали в тела умерших и превращали мертвецов в ужасные создания, разъедающие человеческую плоть и пьющие кровь живых людей.

Все они были порождением тьмы и появлялись только после захода солнца и наступления крадущейся, ползущей по земле ночи. Не удивительно, что простые смертные коротали эти ночные часы в ужасе за плотно закрытыми дверьми. Они знали, что ночь — это одушевленная тень уходящих во тьму веков лет, когда человечество еще только начинало осваивать землю.

И в каждой легенде, в любой песне люди вспоминали о первобытной ночи. До сотворения жизни, знали и чувствовали они, была лишь непостижимая тьма и беспредельная пустота. В Древнем Египте считали, что мир возник из тумана, поднимавшегося над морем. Кочевые евреи и финикийские мореплаватели говорили, что с начала времен не существовало ничего кроме черного хаоса и ветра. И все народы знали, что началом начал являлось сотворение света, изгнавшего тьму.

И все же не вся первобытная тьма исчезла. Осколком её, хранящим намять о ней, осталась ночь. Соперничество света и тьмы люди понимали как спор Божественный. В Скандинавии, например, ночь являлась в образе богини Нетт, которая ехала по небу в колеснице, пока не исчезала, изгоняемая своим сыном, богом Дня. И пена изо рта её лошади падала на землю и становилась утренней росой.

В Греции ночная богиня — первое дитя Хаоса — звалась Никтой. Бесконечно плодовитая, она дала жизнь целому сонму ужасов. Рок и болезнь, боль и ссора, печаль и старость были её кровными детьми. Была она и матерью так, казалось бы, сходных между собой близнецов — Смерти и Сна.

Весь этот жутковатый выводок, порожденный ею, накинулся на только что возникающий род человеческий, управляя им и угнетая его. Но основная сила крылатой Никты вспыхивала в тот миг, когда она с приближением конца дня тянула через небо черное покрывало и свободно парила среди ночных звезд.

Прошли века, и люди постепенно забыли язык фантазий и мифов. Но не сами мифы. Мощные дворцы, вздымающиеся к небу шпили и купола церквей, возделанные ноля и процветающие города и деревни не вытеснили первобытного страха перед ночью. Днем мир представал обычным и понятным, длинные зубчатые тени замков спокойно лежали на земле. Облаченные в льняные одежды крестьяне под крики жадных ворон пахали и засевали поля, собирали урожай. Склонялись над домашними очагами женщины в белых платках. Гулко стучали молоты в жарких кузницах. Дети играли в пестрых лугах.

Но этот спокойный и радостный мир таял и уплывал куда-то вечером, скрываясь в удлиняющихся тенях. В сумерках все искали убежища. Вороны с последними криками прятались в густых ветвях деревьев. Тревожно мычащие коровы, позвякивая колокольчиками на шеях, тянулись в хлева. Старушки загоняли гусей в сараи. И звучал сигнал — призыв ко сну. Был ли то церковный колокол или звук рога, люди гасили свет в домах и затихали. Лорды и дамы запирались в своих крепостях и замках. Крестьяне, их жены и дети забивались в свои хижины. Двери закрывались, запирались на засов, на защелку, задвижку, замок.

Тьму, которая укрывала мир тех далеких дней, сейчас даже трудно вообразить. Ночное небо нависало тогда над землей непроницаемым черно-эбеновым пологом в игольных проколах звезд и туманной рекой Млечного Пути, чей бледный свет был таким привычным и неизменным, что британцы называли его даже Уотлин Стрит по имени их Римской дороги. По мерцавшему гобелену неба медленно проплывала луна. Под полной луной даже самая крохотная земная травинка сияла. Шла на убыль луна, превращаясь в тонкий серпик, или скрывалась за облаками, и человек уже не мог увидеть собственной вытянутой руки.

Это царство ночи не мог развеять свет, зажженный человеком. Птица, летящая по ночному небу над Европой, могла бы увидеть лишь неподвижные черные и серые тени, покоящиеся на безлюдной, замершей до утра земле. Лишь прибрежные маяки неверными, мигающими точками пробивались сквозь плотную тьму. Изредка в глубине городов мелькала редкая цепочка факелов, обозначающая путь ночного шествия. Ни уличных фонарей, ни освещенных окон.