Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Криминальный детектив
Показать все книги автора:
 

«Дурная кровь», Арне Даль

1

«Немая боль, — подумал он. — Теперь я знаю, что это. И запомню на всю оставшуюся жизнь», — черный юмор этих слов заставил его беззвучно рассмеяться.

«И буду помнить до самой смерти», — подумал он, вместо смеха захлебнувшись беззвучным криком.

Накатила новая волна боли, и он отчетливо понял, что этот смех был в его жизни последним.

Боль не становилась сильнее. Со смешанным чувством ужаса и удовлетворения он понимал, что теперь она достигла высшей точки, и знал, что будет дальше.

Падение.

Кривая боли перестала ползти вверх, замерла на одном уровне, и он угадывал за этим резкий спад, неотвратимое падение в никуда. Или — он тщетно пытался отогнать эту мысль — к Богу.

Из открытых пор его тела рвался наружу один и тот же вопрос, который не мог выкрикнуть он сам: «ПОЧЕМУ?»

В памяти мелькали картинки прошлого. Он знал, что они появятся. Они стали появляться еще тогда, когда боль росла, достигая такой силы, какую он не мог представить себе даже в самых диких фантазиях. Он даже не предполагал, что это можно выдержать.

Оказывается, можно.

Оказывается, потенциал выносливости человека очень велик.

Приступы боли разрывали его тело, но боль постепенно перемещалась с его пальцев, члена, шеи куда-то вовне. Она была повсюду, она поднималась над телом и атаковала — он заставил себя мысленно произнести это слово — его душу. Тогда-то и стали приходить на память картинки из прошлого.

Сначала он пытался сохранять контакт с окружающим миром, о котором напоминали гигантские тела самолетов, проносившихся мимо маленького окошка, и палач, неслышно скользивший по комнате со своими смертоносными инструментами. Постепенно образы ревущих самолетов смешались с образами прошлого, и сами самолеты превратились в кричащих духов бездны.

Картинки прошлого возникали беспорядочно, путались, налезали друг на друга. Он видел больничную палату — здесь родился его сын, но сам он при родах не присутствовал — его тошнило в туалете. Зато теперь он был там, и там было красиво — никаких запахов, никаких звуков. Жизнь текла дальше в чистоте. Он здоровался с людьми и узнавал в них знаменитых писателей. Шел богато отделанными коридорами. Занимался любовью с женой, и ее лицо выражало такое блаженство, какого он никогда прежде не видел. Он выступал с трибуны, и публика ему бурно аплодировала. Вот еще коридоры, встречи, собрания. Он выступает по телевидению, чувствует на себе восхищенные взгляды. Он пишет с увлечением и страстью, читает — книгу за книгой, бумагу за бумагой, целые стопки книг и бумаг. Но когда боль отступала и рёв самолетов возвращал его к действительности, он понимал: единственное, что он видит, это себя самого, и никогда то, что он пишет или читает. В короткие минуты отдыха он пытался понять, что это значит.

Начиналось движение вниз, он это отчетливо сознавал. Уколы больше не достигали своей цели. Он одержал победу, злой дух больше не имел власти над ним. Он даже смог плюнуть в своего палача, и ответом на это были шипение и легкое усиление боли. Из темноты появился ревущий дракон, это был самолет, он окутал дымкой футбольное поле и его сына, беспокойно оглядывающегося по сторонам. Он помахал сыну, но тот его не видел, он стал махать сильнее, кричал, но лицо у сына делалось все более несчастным, и в конце концов сын забил мяч в свои ворота — то ли от обиды, то ли из чувства протеста.

Вот молодая женщина стоит у книжной полки и восхищенно смотрит на него. Вот он и эта женщина идут вдоль широкой улицы, упиваясь любовью, для которой не существует ни возраста, ни границ. На противоположной стороне улицы два неподвижных силуэта — его жена и сын; он замечает их, останавливается и начинает взасос целовать свою подругу. Вот он занимается спортом, бегает. Тонкая игла вонзается в голову — снова и снова… Звонок мобильного телефона во время выступления на книжной ярмарке — еще один сын, брызги шампанского, он возвращается домой, но дома никого нет. Вот он опять читает и последним усилием воли пытается разглядеть хоть строчку из того, что он прочитал или написал, но видит только себя самого и вдруг с пронзительной предсмертной ясностью понимает, что ничто из написанного или прочитанного им не имеет смысла. С таким же успехом он мог заниматься чем-то другим.

Он вспоминает угрозы. «Никто не услышит твоего крика». Тогда он не принял эти слова всерьез. Потому что подумал… Снова боль, мысль прерывается.

Это почти конец. Боль уходит. Картинки сменяются все быстрее. Как будто боятся не успеть.

Демонстрация, полицейский угрожает ему дубинкой. Летний луг, лошадь несется в его сторону. В сапог забрался уж и щекочет ему пальцы. Отец рассеянно разглядывает его рисунок — там изображена огромная змея. Облако движется в вышине, а ему кажется, что это не облако, а кошка. Сладкое молоко брызжет на лицо. Толстая светло-зеленая струна указывает дорогу, он устремляется куда-то в темноту.

И вдруг все обрывается.

Он только успевает подумать: «Какая грязная смерть».

2

То, что утра бывают сонными, Пауль Йельм знал. Как знал и то, что это утро было как раз таким. Ни один лист на чахлых дворовых деревцах не шевелился. Ни одна пылинка в комнате не двигалась. Даже его мозг, и тот почти спал. В полицейском участке, расположенном в центре Стокгольма на острове Кунгсхольмен, было сонное царство.

Да и весь год выдался такой же сонный. Годом раньше Пауль Йельм и другие полицейские расследовали нашумевшие «убийства грандов» — некий маньяк целенаправленно уничтожал элиту шведского бизнеса. Расследование увенчалось успехом, и их группу включили в состав Государственной уголовной полиции, как сказали, для борьбы «с насильственными преступлениями международного значения». На практике это означало противостоять новым формам преступности, которых в Швеции, по сути, еще не было.

И в этом заключалась проблема. Никаких заметных «насильственных преступлений международного значения» в стране за последний год не произошло, и в полиции все чаще поговаривали о том, что «Группа А» не оправдывает своего существования.

«Группой А» отдел назвали сами сотрудники, это было первое, что пришло им в голову, когда полтора года назад впопыхах создавалось подразделение, которое теперь официально именовалось «Особым отделом Государственной уголовной полиции по борьбе с насильственными преступлениями международного значения». Но поскольку произнести это, не сломав языка, было невозможно, то отдел продолжали называть «Группой А» — название было хотя и странноватым, но удобным и запоминающимся. Похоже, однако, что скоро оно уйдет в историю. В наше время государственный служащий, который только числится на работе, никому не нужен, и «Группе А» стали подкидывать какие-то пустяковые задания или присоединять ее сотрудников к другим отделам. И хотя Вальдемар Мёрнер, начальник департамента в Главном полицейском управлении, человек, которому группа формально подчинялась, дрался за нее, как лев, дни «Группы А» были, видимо, сочтены.

Если не объявится жестокий серийный убийца. Международного масштаба.

Пауль Йельм бездумно смотрел в окно на сонный двор. Вдруг один из немногих желтых листьев затрепетал от ветра и упал на серый асфальт. От этого движения Пауль вздрогнул, как от предчувствия беды, сонливость будто рукой сняло. Решительным шагом он направился к облезлому маленькому зеркалу, висевшему на гвозде в и£ отделе, и посмотрел на свою болячку.

Во время охоты на «убийцу грандов» у него на щеке появилось и стало расти красное пятно, и один близкий ему человек сказал, что пятно по форме похоже на сердце. С тех пор прошло много времени. С той женщиной он уже давно не отдается, ее место заняла другая, и эта другая считает пятно на щеке неэстетичным.

Нахлынувшие воспоминания были одновременно и грустными, и фантастическими. Это было странное, неоднозначное время: профессиональный подъем и катастрофа в личной жизни. Потом наступило обновление, мучительное, как любое обновление.

В разгар одного из самых сложных расследований в истории шведской полиции от Йельма ушла жена Силла. Он остался с детьми в типовом таунхаусе[?] в пригороде Стокгольма. Дети были предоставлены сами себе, а он с головой погрузился в работу, периодически находя сомнительное утешение в объятиях своей коллеги. Кстати, он до сих пор не знает, что в этих отношениях было правдой, а что нафантазировалось.

Но время шло, расследование приближалось к завершению, и «поезд жизни постепенно возвращался на привычные рельсы»: так в лирическую минуту охарактеризовал происходящее сам Пауль Йельм. Один за другим вагоны перегоняли с запасных путей на основной, пока наконец поезд по имени Пауль Йельм не стал таким, каким был прежде. Силла вернулась, семейная жизнь наладилась, участники расследования, и он в том числе, грелись в лучах славы, «Группу А» преобразовали в отдел, сам Пауль получил повышение и теперь имел более или менее нормированный рабочий день, двое сослуживцев стали его близкими друзьями, женщина-коллега нашла себе мужа, жизнь потекла спокойно и размеренно.

И все бы хорошо, но, видимо, покоя и размеренности оказалось слишком много, потому что однажды, спустя полгода после того, как «дело убийцы грандов» было отдано в суд, Йельм вдруг отчетливо увидел себя со стороны и понял, что железная дорога оказалась игрушечной, то, что он считал бескрайними просторами и высокими небесами, на самом деле всего лишь цементный пол и низкий потолок комнаты, а быстрый бег поезда в действительности просто езда по кругу.

По мере того, как начинала подвергаться сомнению полезность «Группы А», происходила переоценка его собственных ценностей. Ему все больше казалось, что возвращение на круги своя было мнимым. Что железная дорога была ненастоящей, хлипкой и могла развалиться от малейшего ветерка.

Йельм рассматривал себя в зеркале. Слегка за сорок, светло-русые волосы, залысины на лбу — внешность для Швеции самая обычная и ничем не примечательная. Если не считать болячки на щеке, которую он только что сковырнул и смазал, прежде чем снова вернуться к окну. Утро было по-прежнему сонным. Маленький желтый листок неподвижно лежал там, где приземлился. За время отсутствия Йельма ветры истории обходили двор полицейского участка стороной.

«Нужен жестокий серийный убийца. Международного уровня», — подумал Пауль Йельм, и его снова захлестнула волна жалости к себе.

Да, Силла вернулась в семью. Да, Пауль Йельм вернулся к жене. Но они ни разу не говорили друг с другом о том, что чувствовали и делали в период разрыва. Сначала он видел в этом знак обоюдного доверия, но потом начал подозревать, что истинная причина молчания — трещина, которая появилась в их отношениях и которая уже никуда не денется, можно только притворяться, что ее не замечаешь. А дети? Данне уже шестнадцать, Туве скоро исполнится четырнадцать, и иногда, ловя на себе косые взгляды детей, Пауль думал, что больше не пользуется у них авторитетом. Похоже, события того странного прошлогоднего лета оставили в людских душах след, который сохранится даже тогда, когда он, Пауль Йельм, умрет. Эта мысль приводила его в ужас.

Что касается отношений с той женщиной, Черстин Хольм, то они, судя по всему, тоже вступили в новую фазу. Йельму постоянно приходилось общаться с ней по работе, и с каждым разом неловкость только возрастала. Взгляды, встречаясь, настойчиво требовали ответа на какой-то важный вопрос, но губы говорили совсем другое. Даже отношения с начальником, Яном-Уловом Хультином, и коллегами, Гуннаром Нюбергом и Хорхе Чавесом, казалось, стали искусственными. Игрушечный поезд все ездил и ездил кругами по игрушечным рельсам.

И самое в этом неприятное — подозрение, что причиной всех изменений является он сам. Потому что он действительно изменился. Он стал слушать музыку, которую раньше никогда не слушал, засиживаться над книгами, о существовании которых раньше не подозревал. Пауль Йельм бросил взгляд на письменный стол, на котором бок о бок лежали портативный плеер и потрепанная книжка. В плеер был вставлен диск «Meditations» Джона Колтрейна, один из последних альбомов великого саксофониста, странная смесь дикой импровизации и благостной молитвы, книга же была романом Кафки «Америка» — романом малоизвестным, но по-своему очень любопытным. История о том, как молодой человек по имени Карл, сходя на пристань в Нью-Йорке, обнаруживает, что забыл зонт, и возвращается на корабль, запомнилась Паулю во всех подробностях. Он даже подумал, что именно такие сценки вспоминаются людям перед смертью.

Иногда игрушечная железная дорога казалась ему результатом чтения книг и прослушивания дисков, и он думал, что был бы счастливее, если бы, как раньше, видел вокруг лишь необъятные просторы да прямые дороги.

Мысли Пауля вернулись к реальности. Маленький желтый листок лежал на прежнем месте во дворе полицейского участка. Тишина и полное отсутствие движения.

Вдруг листок поднялся и закружился в воздухе, порывом ветра сорвало еще несколько листьев — и желтых, и зеленых, — и вот они уже пустились в пляс по двору, выделывая какие-то чудные и нестройные па. Но танец быстро оборвался. Залетный порыв ветра устремился дальше, осталась лишь горка листвы на сером асфальте полицейского двора.

За спиной Йельма хлопнула дверь. Вошел Хорхе Чавес. В присутствии энергичного тридцатилетнего коллеги Йельм поначалу чувствовал себя чуть ли не стариком. Но, привыкнув, стал воспринимать это как должное и считал Чавеса одним из своих ближайших друзей. В ‘Труппу А» Чавес пришел из Сундсвалльского районного отделения полиции. Он любил называть себя «единственным черномазым копом» северной Швеции, хотя и родился в Рогсведе, пригороде Стокгольма, в семье чилийских эмигрантов. Йельм всегда удивлялся тому, как Чавесу, при его росте в метр семьдесят, удалось пройти медкомиссию и поступить в Полицейскую школу. Теперь это был один из лучших полицейских в стране и уж, безусловно, самый энергичный человек из всех, когда-либо встреченных Йельмом. Вдобавок Чавес играл на бас-гитаре как профессиональный джазмен.

Невысокий смуглый человек бесшумно проскользнул к своему письменному столу, снял со спинки кресла плечевую кобуру, застегнул ее, проверил пистолет, надел льняной пиджак.

— Что-то будет, — коротко сказал он. — Носом чую.

Йельм начал нерешительно повторять действия Чавеса.

— Что чуешь?

— Сразу и не объяснишь. Но через полминуты мы с тобой услышим Хультина. Хочешь пари?

Пауль Йельм покачал головой. Бросив последний взгляд на письменный стол, плеер и книжку, на горку листьев за окном, он встрепенулся и занял место в кабине машиниста. Время изменило свой ход.

И тут же зазвонил внутренний телефон. Резкий голос в трубке принадлежал оперативному начальнику ‘Труппы А» комиссару уголовной полиции Яну-Улову Хультину.

— Срочное совещание. Быть всем. Немедленно.

Йельм спрятал плечевую кобуру под кожаную куртку, в предвкушении работы сердце его забилось сильнее. Он и Чавес почти бегом бросились в комнату, которую когда-то называли штабом и которая, с надеждой подумал Пауль, может быть, теперь вернет себе это название. Внезапно дверь одного из кабинетов распахнулась, дав Чавесу по лицу, и в коридоре появился Вигго Нурландер, который, однако, даже не заметил происшедшего. Расследуя «убийства грандов», Нурландер преобразился: если раньше в группе его считали бюрократом и буквоедом, то теперь это был настоящий bad boy[?]. Офисные костюмы он сменил на модные рубашки-поло и кожаные пиджаки, избавился от намечавшегося брюшка и накачал стальной пресс.

Когда Йельм и Нурландер вбежали в комнату совещаний, вся группа была уже на месте. Последним, прижимая к лицу носовой платок, вошел Чавес. Комиссар скептически оглядел его. Сидящий за кафедрой в самом дальнем углу небольшой комнаты комиссар был похож на старого усталого школьного учителя. Маленькие очки казались частью его огромного носа. Во взгляде комиссара сотрудники не увидели знакомого охотничьего азарта, хотя где-то в уголках глаз притаился еле заметный огонек. Комиссар откашлялся.

Основной состав группы был на месте. Все они теперь старались приходить на работу пораньше, чтобы раньше освобождаться, все в кои-то веки оказались на месте, никого никуда не командировали, не загрузили рутинной работой. О таком уже давно можно было только мечтать. Гуннар Нюберг, Арто Сёдерстедт и Черстин Хольм сидели рядом с кафедрой. Нюберг и Сёдерстедт принадлежали к тому же поколению, что и Нурландер, то есть были на несколько лет старше Йельма и намного старше Чавеса. Хольм, в свою очередь, по возрасту находилась где-то посередине между Йельмом и Чавесом. Эта маленькая темноволосая женщина из Гётеборга — единственная в их мужской компании — отличалась бойцовским характером и вместе с Йельмом и Чавесом составляла мозговой центр отдела. В свободное время она пела в хоре, разделяя это увлечение со своим соседом по комнате, «тяжелой артиллерией» группы Гуннаром Нюбергом, и нередко они вдвоем довольно громко распевали у себя в кабинете а капелла[?]. В прошлом Нюберг вел жизнь далеко не образцовую, занимался бодибилдингом и употреблял стероиды. И хотя теперь этот крупный, неряшливо одетый мужчина средних лет старался держаться в тени и всему на свете предпочитал пение, он мог, если понадобится, вспомнить старые приемы. Так было во время «убийств грандов», когда раненный в шею Нюберг бросился на отъезжающий автомобиль и остановил его. Что же касается Сёдерстедта, то его в группе считали оригиналом. Он был финским шведом, в свое время имел блестящую адвокатскую практику, но оставил ее из-за моральных терзаний, в группе держался особняком, в работе всегда шел своими, одному ему ведомыми путями.

Нурландер, Чавес и Йельм заняли свободные стулья сзади. Комиссар заговорил, как всегда, ровным, лишенным выражения голосом:

— В США убит гражданин Швеции. Но не простой гражданин и не просто убит. Несколько часов назад в аэропорту Ньюарк неподалёку от Нью-Йорка лишен жизни известнейший литературный критик. Перед смертью его жестоко пытал серийный убийца, о существовании которого знают уже лет двадцать. Но все это нас не касается.

Тут Хультин сделал свою знаменитую паузу. И продолжил:

— Нас касается то, что этот жестокий серийный убийца международного значения теперь направляется сюда.

Новая пауза, более напряженная.

— ФБР сообщило, что убийца занял место критика в самолете. В настоящий момент он летит рейсом SK 904, который примерно через час, в 8.10, приземлится в Арланде. На борту самолета сто шестьдесят три пассажира, полиция Нью-Йорка решила не сообщать экипажу о случившемся. В настоящее время мы пребываем в полном неведении относительно личности преступника, что само по себе не странно, если учесть, что он уже двадцать лет водит ФБР за нос. Но пока самолет находится в воздухе, они все же не теряют надежды установить имя, под которым путешествует убийца. Я постоянно нахожусь на связи со спецагентом Ларнером в Нью-Йорке, и нам нужно разработать два параллельных плана действий. Один на тот случай, если они раздобудут имя преступника — тогда проводится операция захвата. Второй вариант — им не удается выяснить имя, и тогда мы должны среди ста шестидесяти трех пассажиров узнать скрывающегося от полиции преступника, о котором известно только, что это белый мужчина, скорее всего старше сорока пяти лет.