Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современные любовные романы
Показать все книги автора:
 

«До того как», Анна Тодд

Моим замечательным читателям, которые даже не подозревают, какое дарят мне вдохновение

Часть первая. До

В детстве мальчик часто думал, кем станет, когда вырастет. Полицейским? Учителем?

Мамин хахаль Вэнс зарабатывал тем, что читал книги. Вот ведь работа!.. Насчет собственного будущего мальчик сомневался, поскольку талантами не обладал. Не умел петь, как Джосс, его одноклассник; не умел складывать и вычитать большие числа, как Анжела; не умел выступать перед классом, не то что смешной и горластый Кэлвин. Зато ему нравилось читать книги. Каждую неделю Вэнс приносил книгу, а то и две; если Вэнс подолгу не приходил, мальчик от скуки принимался перечитывать потрепанные томики любимых авторов, не теряя веры, что однажды добрый человек все же принесет еще. Мальчик рос, прибавляя по дюйму в две недели, и становился умнее с каждой прочитанной книгой.

Менялись и родители: отец чаще орал и напивался; мать уставала и плакала по ночам все отчаянней. В стенах маленького дома витал крепкий запах табачного дыма и чего похуже. В мойке на кухне копилась посуда, а дыхание отца разило скотчем. Шли месяцы, и мальчик порой забывал, как отец выглядит.

Хотя Вэнс стал заглядывать чаще, мальчик едва ли заметил, как изменились по ночам стоны матери. Он завел друзей, то есть друга. Со временем друг переехал, и мальчик не стал заводить новых приятелей. Ему и так было неплохо.

В ночь, когда пришел незнакомец, мальчик полностью изменился — увидев, что человек сделал с матерью. Мальчик загрубел и озлобился. Отец постепенно стал чужим, а вскоре и вовсе перестал приползать в их маленький грязный домишко. Когда отец исчез, мальчик испытал облегчение: никакой больше выпивки и сломанной мебели. Отец оставил после себя лишь мальчишку-безотцовщину и гору полупустых сигаретных пачек в гостиной.

Мальчику не нравился вкус дыма, зато нравилось, как дым наполняет легкие. Вскоре он все выкурил и начал сам покупать сигареты. Завел друзей — если, конечно, друзьями можно назвать шпану, от которой одни неприятности. Мальчик стал пропадать по ночам. Безобидные поначалу ложь и проделки превратились в серьезные правонарушения. Ребята понимали, что поступают плохо — очень и очень плохо, — но им было весело. Они ощущали свободу и силу, в жилах бурлила кровь. С каждой украденной невинностью сердце билось сильнее; голод рос, росла и смелость, ощущение безнаказанности.

Мальчик оставался в компании самым мягким, хотя и утратил то, что некогда заставляло его мечтать о карьере пожарного или учителя. Он развил в себе странное отношение к женщинам: ему хотелось их ласк, и в то же время он сторонился эмоциональной близости. Даже маме он перестал говорить простое: «Я тебя люблю». В принципе, он и дома-то почти не появлялся. Дом теперь стал местом, куда приходят посылки. Посылки из штата Вашингтон, от Вэнса.

Вэнс его тоже бросил.

Мальчик нравился девочкам. Те вешались на него, глубоко впиваясь ему в плечи ногтями, а он им врал, целовал их и трахал. После секса он не ласкал их, спеша убраться, пока они не отдышались. Днем веселился, а ночью отрывался. Тусил в переулке позади винной лавки или в магазинчике папаши Марка, прожигал жизнь. Обносил винные лавки, снимал непростительное домашнее порно. Он перестал что-либо чувствовать, кроме гнева и высокомерия.

Наконец матери осточертело его поведение; больше не хватало ни средств, ни терпения. Отцу предложили работу в университете, в Штатах. Точнее в штате Вашингтон. Там же, где жил Вэнс, в одном с ним городе. Добрый человек и плохой вновь сошлись в одном месте.

Мать, наверное, думала, что сын не подслушает, как она договаривается с отцом — договаривается, чтобы сбагрить его. Папаша образумился и завел себе подружку, милую женщину, которой мальчик завидовал: отец ей достался в хорошей форме. С подружкой он ужинал на трезвую голову, подружке говорил ласковые слова.

Перебравшись к отцу, мальчик — невзирая на уговоры — поселился в общаге. Само жилье ему не сильно понравилось, зато появилась приличная комната, своя. Какое облегчение. Дома, в Хэмпстеде, у мальчика была каморка вдвое меньше размером; ванная там кишела жуками, и негде было пристроить книги.

Поначалу он держался особняком, не торопясь заводить друзей. Толпа вокруг него собралась не сразу, и мальчик снова встал на скользкий путь.

В Америке он встретил практически полного своего двойника Марка и решил, что в жизни все идет своим ходом. Смирился с постоянным одиночеством. У него хорошо получалось причинять людям боль. Он обидел еще одну девушку, ощутив потом, как вверх и вниз по спине ходит дикая волна разрушительной энергии. Мальчик запил — как до того пил отец, худший из лицемеров.

Мальчику, впрочем, было плевать. Он очерствел, а друзья помогали забыть, что ничего стоящего в жизни нет.

Натали

Встретив голубоглазую брюнетку, он понял, что жизнь приготовила новые испытания. Это было самое кроткое и доброе создание, какое он встречал… А девушка в него влюбилась.

Выдернув Натали из чистого и безупречного мирка, мальчик бросил ее жизнь в темный и безжалостный мир. Из-за его бессердечия девушка стала изгоем; сперва ее выгнали из церкви, потом и из дома. Среди фанатичных, помешанных на религии соседей поползли злые сплетни. Девушка ошиблась в мальчике, приняв его за того, кем он быть никогда не сможет, и осталась одна.

Чаша терпения матери переполнилась, и она отправила сына в Америку, в штат Вашингтон, поближе к отцу. Родной Лондон окончательно отказался от него. Мальчик наконец обрел одиночество.

*  *  *

Церковь переполнена, на скамьях нет свободного места. Все собрались жарким июльским днем воздать хвалу Господу. Так каждую неделю приходят одни и те же люди, которых я помню по именам и фамилиям.

В этом маленьком приходе моя семья — как короли.

Младшая сестренка сидит рядом, в переднем ряду, и ковыряет старое расщепленное дерево скамьи. Недавно церковь получила грант на ремонт интерьера, а мы, молодые, собираем пожертвования. На этой неделе нам поручено найти краску и обновить скамьи. Я вечерами ходила от одного магазина хозтоваров к другому.

Словно в подтверждение тщетности моих усилий, раздается тихий щелчок — Сесили оторвала щепку. Ногти у нее окрашены в розовый, в тон бантику в темно-каштановых волосах, но сколько же в ней тяги к разрушению!

— Сесили, не надо, нам их на следующей неделе красить. — Бережно беру ее за маленькие ручонки, и она слегка дуется. — Можешь вместе с нами их покрасить, и они будут как новые. Тебе же нравится красить?

Улыбаюсь, и сестренка улыбается в ответ. У нее нет одного зубика, и это смотрится очень мило. Сесили кивает, тряхнув кудряшками. Мама эти кудряшки ей все утро накручивала.

Пастор заканчивает проповедь, и мои родители, взявшись за руки, идут в переднюю часть церкви. В голове гудят слова о грехе и вечных муках, а по спине скатываются капельки пота. В церкви так жарко, что у мамы уже потекли тоналка и тушь. На следующей неделе поставят кондиционер… по крайней мере, должны поставить. Даже я не выдержу службы в такой духоте. Скажусь в следующий раз больной и не приду.

После службы мама подходит к жене пастора поговорить. Мама восхищается этой женщиной, очень, пожалуй, даже чересчур. Полин, первая леди нашей церкви, весьма суровая особа, не обремененная сочувствием к окружающим. Потому, наверное, маму и тянет к ней.

Машу рукой Томасу, единственному моему ровеснику в молодежной группе. Проходя мимо, он — вместе с семьей, спешащей с остальными на свежий воздух, — машет мне в ответ. Я утираю потные ладони о бледно-голубое платье.

— Отведешь Сесили к машине? — просит папа, улыбаясь мне с пониманием.

Он хочет отвлечь маму от разговора. Мама — из тех женщин, что могут с тобой три раза попрощаться, но продолжают после этого говорить, говорить, говорить…

Тут я в папу: он может сказать всего пару слов, и в них будет содержания куда больше. Папа, кстати, очень гордится, что я вся в него: мне достались его тихий нрав, темные волосы, светло-голубые глаза (самые заметные черты) и даже рост. Точнее, отсутствие роста: мы едва ли достигаем пяти с половиной футов, хотя папа все же чуточку выше меня. Мама дразнит, что Сесили годам так к десяти перерастет нас обоих.

Кивнув папе, беру сестренку за руку. Она забегает вперед, маленькая и юркая, протискивается к выходу через толпу. Хочу остановить ее, но Сесили оборачивается и одаривает меня широкой улыбкой. Остается бежать за ней следом. Проносимся вниз по крыльцу, летим к лужайке. Сесили огибает пожилую пару и с визгом уходит от столкновения с Тайлером Кентоном, самым вредным мальчишкой в приходе. Я смеюсь. Солнце ярко светит в глаза, воздух наполняет легкие. Бегу все быстрее, пока Сесили, споткнувшись, не падает на газон. Опускаюсь рядом на колени, убираю волосы у сестренки с лица. На глазах у Сесили набухают слезы, нижняя губа дрожит.

— Платье… — Белое платьишко и правда в зеленых пятнах от сока травы. — Пропало!

Она хочет спрятать личико в грязные ладошки, но я перехватываю ей руки.

— Ничего оно не пропало, — улыбаясь, тихо говорю я. — Отстираем.

Пальцем утираю слезинку у нее со щеки. Сестренка хлюпает носом, не верит.

— У меня такое уже бывало. Раз тридцать, наверное, — заверяю Сесили, лгу ей.

Она с трудом улыбается и отвечает:

— Неправда. — Ну вот, раскусила.

Тогда я обнимаю ее и помогаю встать. Оглядываю ее бледные ручонки: не пропустила ли чего, нет ли царапины. Веду Сесили обратно к церкви, на парковку. Родители как раз вышли; значит, папе наконец удалось оторвать маму от сплетен.

По дороге домой мы с Сесили сидим на заднем сиденье, и я рисую маленьких бабочек в ее любимой раскраске. Папа с мамой обсуждают проблему: к нам в мусорные баки повадились лазить еноты. Наконец он останавливается на подъездной дорожке, но мотор не глушит. Сесили целует меня в щеку и вылезает из салона. Я обнимаю маму, папа треплет меня по щеке и позволяет сесть на водительское место.

— Ты сегодня давай аккуратней, мушка, — говорит папа. — Солнце светит, людей на улице много.

Он щурится и прикрывает глаза ладонью. Денек и впрямь солнечный, такого давненько в Хэмпстеде не было. Жара была, да, но не солнце. Кивнув, обещаю папе быть осторожной.

Покинув пределы района, переключаю радио на другую волну и прибавляю громкость. Подпеваю исполнителям по дороге в центр города. Мне нужно посетить три магазина и собрать с каждого владельца по три банки краски. В общем-то, и по одной получить — уже радость, однако я задалась целью собрать именно по три. Тогда хватит покрасить в церкви все, что надо.

Первый магазин на пути — «Малярная лавка Марка», самый дешевый в городе. У владельца очень хорошая репутация. Парковка почти пуста, на ней только старинная машина цвета «яблоко в карамели» да минивэн. Сам магазин старый, вывеска погнута. Открываю скрипучую дверь, звенит колокольчик. С картонной коробки мне под ноги спрыгивает кот. Погладив этот меховой комочек, иду к стойке.

Внутри так же неопрятно, как и снаружи. В таком бардаке я не сразу примечаю парнишку за стойкой, а увидев, немного пугаюсь. Он высокий, широкоплечий, словно годами занимался спортом.

— Марк… — начинаю я и запинаюсь, забыв фамилию. Все зовут его просто Марк.

— Я Марк, — произносит кто-то из-за спины парня-спортсмена. Заглядываю ему за спину и вижу другого парня — тот сидит в кресле позади стойки. Одетый во все черное, он смотрится худее помощника, но в то же время кажется крупней. Длинные черные волосы падают ему на глаза. На руках у него татуировки, словно пятна растекшихся в море смуглой кожи чернил.

Мне такие, как он, не нравятся, но вместо того, чтобы мысленно осудить парня, я про себя отмечаю, какие все вокруг загорелые.

— Не он, а я, — звучит третий голос. Рядом со вторым мальчиком еще один, среднего роста, худощавый, стриженный под машинку. — Я, правда, Марк-младший. Если ты к моему старику, то его сегодня нет.

У третьего парня тоже татуировки, но они куда упорядоченней, чем у его патлатого приятеля. А еще у него проколота бровь. Помню, как однажды попросила разрешения у родителей проколоть пупок. До сих пор смешно вспоминать их испуганные лица.

— Зато он лучший из двух Марков, — медленно и нараспев, глубоким голосом произносит патлатый. Улыбается, и на щеках у него появляются симпатичные глубокие ямочки.

Едва ли это заявление — правда. Я смеюсь и, дразня мальчишек, говорю:

— Что-то сомневаюсь.

Ребята тоже смеются, и Марк-младший подходит ближе.

Патлатый встает из кресла. Какой он высокий! Подходит ближе, смотрит на меня сверху вниз. Он привлекательный, у него волевое лицо: резко очерченная челюсть, густые ресницы и брови. Нос — тонкий, губы — бледно-розовые. Смотрю на него, он — на меня.

— Ты к моему отцу по делу? — спрашивает Марк.

Отвечаю не сразу; Марк с приятелем-спортсменом смотрят то на меня, то на своего патлатого друга.

Смущенная, перехожу к делу:

— Я пришла от имени баптистской церкви Хэмпстеда, хотела узнать, не желаете ли пожертвовать краски или других материалов. Мы ремонтируем церковь и нуждаемся в помощи…

Ребята шушукаются. Потом разом оборачиваются ко мне и улыбаются.

Первым заговаривает Марк:

— Мы совершенно точно можем помочь.

Улыбка у него какая-то кошачья, но я, улыбаясь в ответ, благодарю его.

Марк оборачивается к приятелю, у которого на бицепсе вытатуирован огромный корабль.

— Хардин, сколько там банок краски?

Хардин? Какое странное имя. Никогда не слышала.

Из-под черных рукавов футболки у Хардина выглядывает нижняя половина деревянного судна. Красивая наколка, детализированная, объемная. Глядя ему в лицо, я ненадолго задерживаю взгляд на губах. Щеки у меня, похоже, разрумянились. Хардин тоже смотрит на меня, понимает, что я его рассматриваю. Тогда он переглядывается с Марком, и тот ему что-то шепчет.

— У меня есть предложение, — говорит Марк, кивнув Хардину.

Вот как? Хардин кажется мне необычным, немного неправильным, но не отталкивающим.

— Какое предложение?

Накручиваю кончик локона на палец. Хардин по-прежнему смотрит на меня. Он какой-то замкнутый, я чувствую это. Этот мальчик, что из кожи вон лезет, стараясь выглядеть крутым, становится мне любопытен. С досадой думаю, что скажут родители, приведи я его в дом. Мама считает татуировки воплощением зла, с чем я не согласна.

Марк чешет безволосый подбородок.

— Я дам десять галлонов краски, если сходишь на два свидания с моим другом Хардином.

В уголках губ у Хардина играет улыбка. А у него и впрямь красивые губы. Слегка женские, черты его лица смотрятся привлекательней, чем черная одежда и патлы. Так я ему нравлюсь? Они с Марком об этом шептались?

Пока я думаю, Марк поднимает ставку:

— Любого цвета, на выбор. Бесплатно. Десять галлонов.

А он умеет торговаться.

Прищелкнув языком, сбиваю цену:

— Одно свидание.

Хардин смеется. Кадык у него так и ходит вверх-вниз, ямочки на щеках становятся глубже. Какой же он сексуальный! Поверить не могу, что сразу этого не заметила. Сосредоточилась на задании и в искусственном свете ламп не увидела, какого насыщенного зеленого цвета у него глаза.

— Одно свидание, согласен.

Сказав так, Хардин прячет руку в карман, а Марк смотрит на бритого друга.

Внутренне ликуя, улыбаюсь и начинаю перечислять, какие краски мне нужны для скамей, стен, лестниц — и все это время стараюсь не выдать, что уже предвкушаю свидание с Хардином, с этим замкнутым, патлатым мальчиком, таким невинным и стеснительным, что он готов отдать десять галлонов краски за свидание.

Молли

Когда он был маленький, мама рассказывала про опасных девчонок. Если девочка бежит от тебя, ты ей нравишься, очень сильно. Мальчиков так и учат: преследовать, догонять. Когда настырные мальчики подрастают, они узнают: чаще всего, если ты не нравишься девочке, то ты ей просто не нравишься.

Эта девочка росла без примера для подражания. Ее мать хотела всего и сразу, чего жизнь не могла дать, и потому девочка узнавала о поведении мужчин из окружения.

Когда она выросла, то быстро уяснила правила игры и сделалась настоящим гроссмейстером.

*  *  *

Оправив платье, сворачиваю в темный переулок. Ажурная ткань трещит, и я снова мысленно себя ругаю.

Приехала на электричке в центр города в надежде… на что?

Сама не знаю, но мне опротивело ощущение пустоты. Оно заставляет выделывать такое, о чем и помыслить-то страшно. Однако по-другому мне эту дыру в душе не заткнуть. Когда мужики едят меня глазами, удовлетворение приходит и уходит. Они думают, что имеют право на мое тело, потому что я намеренно одеваюсь так соблазнительно. Уроды, они ошибаются; я играю на их похоти, кокетливым взглядом побуждая к нужным мне действиям. Достаточно застенчиво улыбнуться одинокому мужику, и делай с ним что хочешь.

Я не могу без внимания, и мне от этого тошно. Но без него мне не просто больно; эта жажда — как пылающий ожог.

Огибаю очередной угол, и тут меня догоняет черный автомобиль. Мужчина за рулем сбавляет ход, я отворачиваюсь, смотрю в сторону. Темный переулок петляет на задворках одного из богатейших районов Филадельфии. Улицы обрамляют магазины, у каждого из которых имеется собственный черный ход.

На главной улице водятся деньги, а не приличия.

— Хочешь прокатиться?

Стекло опускается с тихим жужжанием. У мужчины за рулем небольшие морщины, песочные волосы с проседью аккуратно причесаны и разделены по пробору. Улыбка очаровательная, да и выглядит мужик для своих лет прилично, однако в голове у меня звучит тревожный сигнал. Он звучит всякий раз, каждые выходные, когда я, словно зомби, совершаю эти, казалось бы, бесцельные прогулки. Улыбка у мужика такая же фальшивая, как и моя сумка «Шанель». Улыбка его рождена деньгами, теперь-то мне это ясно. У мужчин в черных машинах, чистых и лоснящихся в лунном свете, есть деньги, зато нет совести. Их жены не дают им неделями — если не месяцами, — вот они и выбираются на улицы в поисках того, чего лишены.

Правда, деньги мне его не нужны. Деньги есть у родителей, с избытком.

— Я не проститутка, ты, больной урод! — Ногой в туфле на платформе ударяю по дверце дурацкой блестящей машины. На пальце у мужика что-то поблескивает.

Проследив за моим взглядом, он прячет руку под рулевым колесом. Вот сволочь.

— Неплохая попытка. Езжай домой к жене. Твои отмазки давно уже не работают, я уверена.

Иду себе дальше, а он кричит что-то вслед. Слова эхом разносятся во тьме по переулку. Оглядываться даже не думаю.

Понедельник, десятый час ночи, на дороге никого. Огни горят неярко, стоит тишина. Прохожу мимо ресторана, над крышей которого клубится пар. Сильно пахнет углем, и я вспоминаю барбекю во дворе у семьи Кертиса — давно, еще когда они были мне как родные.

Моргнув, прогоняю воспоминания и улыбаюсь в ответ женщине среднего возраста в переднике и поварском колпаке. Она вышла перекурить. Ярко вспыхивает огонек зажигалки. Женщина затягивается, и я снова ей улыбаюсь.

— Ты здесь поосторожней, девочка, — предупреждает она скрипучим голосом.

— Я всегда осторожна, — отвечаю и машу ей рукой.

Покачав головой, женщина глубоко затягивается. Кончик сигареты, зардевшись, потрескивает. Табачный дым наполнят прохладный воздух. Наконец женщина бросает окурок и с силой затаптывает его.

Иду себе дальше. Становится холоднее. Мимо проезжает еще машина, и я прижимаюсь к стене. Машина черная… приглядываюсь и понимаю, что это та черная блестящая тачка. По спине пробегают мурашки, а машина сбавляет ход. Под колесами хрустит мусор.

Ускоряю шаг и отхожу за мусорный бак, чтобы хоть как-то отгородиться от преследователя. Ноги сами собой несут меня дальше.

Не понимаю, с чего я такая мнительная сегодня. Я ведь каждые выходные мотаюсь в город на прогулки. Надеваю жуткое мешкообразное платье, целу́ю папу в щеку и прошу денег на проезд. Он хмурится и напоминает, что жизнь коротка и надо к чему-то стремиться. Если бы в жизни все было просто, я бы не переодевалась по-быстрому, когда приезжаю в город, не прятала платье в сумочку и доставала снова на обратном пути.

Стремиться к чему-то. Как будто это так просто.

— Молли, — талдычит папа, — тебе семнадцать. Пора вернуться к реальной жизни, иначе упустишь лучшие годы жизни.

Если это — лучшие годы, то жить дальше смысла не вижу.

Слушаю папу и киваю ему, улыбаясь, а мысленно желаю, чтобы он наконец перестал сравнивать мою потерю со своей. Наша мама хотела уйти.

Сегодняшняя ночь какая-то особенная. Наверное, потому, что тот же самый мужик пристает ко мне второй раз за последние двадцать минут.

Срываюсь на бег, позволяя страху унести меня по разбитой дороге к оживленной улице. Незаметно для себя вылетаю на проезжую часть, и мне сигналит такси. Спешу отскочить на тротуар, отдышаться.

Надо домой. Быстро. В груди горит; я, задыхаясь, жадно втягиваю холодный воздух. Озираюсь по сторонам.

— Молли? — раздается позади меня женский голос. — Молли Сэмюелс, это ты?

Оборачиваюсь и вижу ту, с кем точно сейчас не хотела бы встретиться. С трудом подавляю желание броситься прочь. Женщина идет ко мне, неся в каждой руке по бумажному пакету из продуктового магазина.

— Что ты здесь делаешь, да еще так поздно? — спрашивает миссис Гаррет. На щеку ей падает выбившаяся прядка волос.

— Так, гуляю, — говорю я, одновременно пытаясь оттянуть подол платья пониже.

— Одна?

— Вы тоже одна, — замечаю, отнюдь не оправдываясь.

Вздохнув, она берет оба пакета в одну руку.

— Идем, садись ко мне в машину, — говорит миссис Гаррет и направляется к припаркованному на углу коричневому фургону.

Нажав кнопку на брелоке, открывает замок. Я нерешительно опускаюсь на пассажирское место. Уж лучше сесть к миссис Гаррет, которая отнесется ко мне с осуждением, чем к тому типу в черной машине, который не принимает отказов.