Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«В будущем году — в Иерусалиме», Андре Камински

Иллюстрация к книге

Андре Камински родился в 1923 году в Женеве, Швейцария. Писатель, драматург, рассказчик и репортер. С 1945-го по 1968 год работал в Польше, затем, будучи лишенным польского гражданства, эмигрировал в Израиль, откуда вскоре отправился в Северную и Экваториальную Африку. Вернувшись в Швейцарию, работал как свободный писатель. Скончался в 1991 году, похоронен в Цюрихе.

«В будущем году — в Иерусалиме!» — говорят друг другу евреи прощаясь и в канун Нового года. «Мы увидимся вновь, — подразумевают они, — причем на Земле обетованной».

Читайте Андре Камински

Предисловие переводчика

Читайте Андре Камински — будь моя воля, я написал бы вместо предисловия только эти слова и поставил бы точку.

У русского книголюба, который не читает по-немецки, шансы открыть для себя Камински близки к нулю. А открывать, право же, есть что! Одной этой мысли достаточно, чтобы взяться за перевод. Я сказал «взяться», а надо бы сказать — «осмелиться». Потому что переводить с языка на язык вообще, а Камински в частности, — это все-таки работа, требующая филигранной техники обращения с хрупким продуктом труда большого мастера. Как если бы речь шла об извлечении на свет древней статуэтки, по счастливой случайности найденной при раскопках.

За этой амбициозной работой всегда стоит известная доля авантюризма.

 

Писателя Андре Камински я отрыл в буквальном смысле этого слова. На книжном развале, где перемешано все сущее. Без намека на систему. Безнадежно невостребованное чтиво, будто выставленное для последнего прощального обозрения перед отправкой под нож. Отрыл и тотчас открыл для себя этого удивительного мастера. И только потом узнал, что книги его совсем еще недавно занимали первые строчки рейтингов в числе самых раскупаемых в Германии бестселлеров последних десятилетий двадцатого века.

Я стал листать потрепанную книжицу карманного формата, и уже не мог от нее оторваться. Старый букинист наблюдал за мной из окна, и ему стало жаль седовласого человека, так долго переминающегося с ноги на ногу. Он вынес мне раскладной стульчик и маленькую чашечку по-походному заваренного кофе: «Bitte schön, mein Herr!» Германия: здесь умеют делать завсегдатаев из случайных прохожих…

С того самого момента я понял, что с Камински мне уже не расстаться никогда.

Являясь первейшей пищей для ума, чтиво бывает вкусным и полезным. Как, впрочем, всякая другая пища, которую мы употребляем для поддержания жизненного тонуса. Два в одном — совпадение счастливое и нечастое. Открытие Андре Камински было моим первым и, пожалуй, главным везением на немецкой земле.

Блистательный Теофиль Готье сказал однажды о себе без ложной скромности: «Я подбрасываю фразы в воздух, словно… котят, ибо уверен, что они непременно упадут на все четыре лапы». Не знаю, была ли такая уверенность у Камински, писавшего свои творения по-польски и по-немецки, но со словами-котятами он, похоже, вытворял то же самое. И с тем же успехом.

В одном из немецких периодических изданий о романе «В будущем году — в Иерусалиме» было сказано: «Чтобы все это свести под одной обложкой, нужно быть дьявольским рассказчиком. Именно таковым и является Андре Камински». А респектабельная «Frankfurter Allgemeine Zeitung» писала, что книга эта, солидно преподнесенная как семейная сага, на самом деле есть не что иное, как блистательно написанный плутовской роман. Поистине, отличная рекомендация: мало кому дано с истинным блеском писать в этом труднейшем литературном жанре!

Как и многие мои современники, значительную часть жизни я провожу перед экраном компьютера. Моя уверенность в могуществе и компетентности поисковых систем была непоколебима до недавнего времени, когда однажды я запросил у них информацию о швейцарском писателе Андре Камински, и они вдруг стыдливо потупились. Все, кроме знаменитого всезнайки по имени «Google»: этот нашел все. До последней строчки, написанной Мастером… по-немецки. Но двадцать три года Андре Камински жил и работал в Польше. Много всего написал он на польском языке, который был для него вторым родным. Но даже «Google» не нашел ничего, кроме перевода с немецкого того же романа «В будущем году — в Иерусалиме». Почему так, спрашивал я себя, разве польское интернет-пространство просматривается компьютерными поисковиками меньше, чем какое-нибудь другое? Ответ на этот вопрос был получен мною позже, когда я прочитал второй роман Андре Камински, под названием «Кибитц», который также надеюсь вскоре преподнести русским ценителям хорошей литературы.

Он сам объяснил все. В своих немногих тонких книжечках, которые оставил нам этот замечательный рассказчик.

Читайте Камински, и вы другими глазами посмотрите на жизнь и судьбу целого народа, великого и неугомонного странника.

«Я говорил, — пишет Камински, — что мы, евреи, в принципе, являемся поборниками религиозной оседлости. Этим я хотел лишь намекнуть, что вечное движение — это наша явь, а покой — наша несбыточная мечта. Вам, наверное, доводилось слышать, что, прощаясь друг с другом, мы с надеждой и верой произносим: „В будущем году — в Иерусалиме!“ Этими словами мы возносим молитву к Всевышнему — положить конец нашему мучительному путешествию. Нашему вечному бегству от одной беды к другой. Мы молим, чтобы однажды он привел нас в тихую надежную гавань оседлости».

Я выражаю сердечную благодарность всем, кто прямо и косвенно способствовал тому, чтобы роман этот попал в руки взыскательного русскоязычного читателя. И в первую очередь — Елене Шукайловой-Васютинской, на плечи которой я, злоупотребив привилегией друга семьи, бесцеремонно взвалил тяжкую ношу литературного редактора. Двуязычный филолог по образованию, человек широчайшей эрудиции, она, что называется, вдоль и поперек проштудировала оба текста — оригинала и перевода, ревностно следя за тем, чтобы не дать переводчику воли поиграть на чужом поле. А те немногие и незначительные вольности в обращении с первоисточником, которые я, тем не мене, позволил себе, прошу расценивать исключительно как адаптацию превосходного немецкого текста к особенностям восприятия такого рода литературы русским читателем. Адаптацией, учитывающей уникальные особенности русской словесности, выразительных средств, только ей свойственных, — пусть простят мне этот пассаж знатоки и поклонники других языков. Если не бояться прослыть нескромным, то проще всего в таких случаях в оправдание свое спрятаться за могучую спину Клода Гельвеция, который предписывал переводить не слово в слово, а передавать красоту красотой. Работая над творениями Андре Камински, мне очень хотелось следовать этому мудрому завету. Получилось ли — судить не мне.

Слова искренней признательности адресую я Феликсу Кантору, предпринимателю из Санкт-Петербурга и моему другу, который, волею случая став одним из первых читателей русской версии романа, сделал все от него зависящее, чтобы книга эта увидела свет.

Читайте Андре Камински, и вы — я нисколько не сомневаюсь в этом — отнесете потраченное на него время к числу самых замечательных минут, проведенных вами над раскрытой книгой.

Леонид Казаков ФРГ, Кассель, ноябрь 2012 г.

В будущем году — в Иерусалиме

1

Дядюшка мой, Хеннер Розенбах, был, во-первых, психопатом и, во-вторых, — наипервейшим вралем на всем пространстве двойной Австро-Венгерской монархии. Теоретически он приходился мне двоюродным дедом, в чем я, впрочем, сомневаюсь, поскольку схожести с ним у меня несравненно больше, чем с братом его Лео, который, собственно, и является моим дедушкой по линии матери.

Как бы то ни было, дядя Хеннер принадлежит к известному роду раввина Шломы Розенбаха, который три века тому назад писал в Буковине свой знаменитый трактат и на могильном камне которого высечены слова то ли позднего раскаяния, то ли назидания потомкам: «Правда — это самое благое из всех благ, обращаться с которым следует осмотрительно и не расточать всуе».

Мудрому девизу этому моя семья старалась следовать во все времена. Многие поколения моих родичей ежегодно, в праздник святого Йом Кипура, совершают паломничество в Черновцы, чтобы помолиться за душу великого предка своего. Семейный обычай этот был прерван, когда Черновцы оказались за железным занавесом, однако, к общему утешению, именно сей мудрый завет нашего пращура оказался принятым в качестве максимы мировой коммунистической системой, которая раскинулась от Эльбы до дальних берегов Японского моря.

Меня то и дело спрашивают: «А чем, собственно, промышлял этот ваш дядюшка Хеннер?» — «Видите ли, — отвечаю я, смущенно покашливая при этом, — он был — как бы это лучше выразиться — фантазером…»

Я, конечно, понимаю — это не ответ. Фантазер — не есть профессия, поскольку этим не проживешь, но ведь и дядюшки Хеннера давно уже нет. Он покинул этот мир шестьдесят лет назад. В беспросветной нищете и будучи отверженным собственной семьей. Даже моими ближайшими родственниками, которые, к слову сказать, ни на йоту не отличались от него в лучшую сторону.

Тем не менее я должен объяснить, чем же он все-таки пробивался.

Он был попрошайкой, прихлебателем, что у нас, евреев, считается как бы занятием и при любом раскладе вполне может обеспечить необходимый прожиток.

Он сам называл себя изобретателем; в известной степени, таковым он и являлся. К тому же, существовал этот старатель исключительно за счет своих изысканий, хотя всю свою жизнь он посвятил одному-единственному делу.

(Согласимся, впрочем, что и на этот факт можно взглянуть по-разному.)

Он изобретал цветную фотографию. Беспрестанно. Всю жизнь. Из года в год.

Мой дядюшка Хеннер, равно как и брат его Лео, который, как я уже говорил, якобы приходится мне дедом, целиком посвятили себя правдивому отображению действительности на светочувствительных материалах, в те времена — исключительно на особых стеклянных пластинках. Сдается мне, совпадение это не является случайным. В моей семье издавна сложилось искаженное представление о реальности. В отражении вещей мы находим гораздо больше удовлетворения и смысла, чем в самих вещах. Ничто не захватывает нас сильнее красиво поданного обмана.

Если бы, тем не менее, мой дед ограничился лишь отображением придуманных Всевышним форм предметов, не пытаясь вторгаться в их суть, следом и дядюшка Хеннер направил бы усердия свои на простую имитацию их природной окраски. И тогда, без сомнения, он довел бы это искусство до такой степени, что разница между «быть» и «казаться» бесследно растворилась бы в очаровании иллюзии.

Его изводила навязчивая идея копирования реального Мира, всеобъемлющая шизофреническая страсть — выхватить и запечатлеть мгновение жизни, чтобы впоследствии при желании просто сохранить его в исходном виде, либо подретушировать по вкусу или велению обстоятельств, а при необходимости — попросту уничтожить, будто мгновения этого не было вовсе.

Таким образом, братья Розенбах жили и умерли ради фотографии, эдакой непостижимой черной магии, диковинного колдовства посредством могучих средств оптики, химии и живописи. Именно их в тридцатые годы девятнадцатого столетия волшебным образом свел в единый губительный клубок изобретательный сын Кормейльского судебного экзекутора незабвенный Луи Жак Манде Дагер.

Оба брата были черными магами в истинном смысле этих слов, причем дядя Хеннер дерзнул парадно разукрасить сплошь черную компоненту этого дьявольского промысла, придав ей сотни оттенков радужного спектра.

Впрочем, не стану предупреждать события и начну мой рассказ.

*  *  *

Лео Розенбах, человек, которому предстояло стать моим дедом, приехал в Станислав, чтобы жениться. Ему было уже за сорок, но, будучи целиком поглощенным необходимостью сделать приличную карьеру, он все еще оставался девственником.

Два десятилетия кряду провел он в Мюнхене при дворе Людвига Второго Баварского, состоя при нем придворным фотографом.

Ему были известны — по крайней мере, как стороннему наблюдателю — все захватывающие воображение прелести придворного быта, которые он по долгу службы бесчисленное множество раз восхищенно созерцал сквозь объектив своей камеры. Тем более удивительно, что при этом он все еще странным образом оставался холостяком.

Почему будущий дед мой покинул это кипящее жизнью высшее общество ради поисков счастья в богом забытой провинции — целиком объясняется природной сутью его нрава. Или — точнее сказать — норова. Вопреки чрезмерной застенчивости, в характере его таились задатки эдакого правдоискателя. Со временем они развились в скверную и к тому же опасную привычку бесцеремонно называть вещи своими именами.

Однажды Ее Величество княгиня Фюрстенбергская, дамочка маленько кривобокая от рождения, пожаловалась Государю, что придворный фотограф Лео Розенбах имел наглость выставить ее на своем фотопортрете в непривлекательном виде. Государь велел звать к себе обидчика и без обиняков спросил — что в оправдание свое на жалобу высокородной дамы тот сказать имеет?

Мой дед с низким поклоном ответил, что сделанный им фотопортрет всего лишь реально отображает то, что видит объектив камеры. И если отображение это высокородной даме — опять низкий поклон — не по вкусу пришлось, то претензии ей следует иметь к своим родителям — еще поклон — и уж никак не к нему, фотографу.

С достоинством справедливого монарха выслушав объяснения придворного фотографа, Их Величество не смогли-таки скрыть легкой улыбки, однако карьера Лео Розенбаха при Мюнхенском дворе в этот день была окончательно завершена. Незадачливый правдолюб был вынужден спешно собирать пожитки и убираться вон. Искать прибежище на родине своих предков.

На вокзале провинциального города Станислава совершенно неожиданным образом решилась судьба моего незадачливого деда и, как следствие, моя собственная.

Провидению было угодно, чтобы некий носильщик по имени Симхе Пильник подхватил багаж отставного придворного фотографа, дабы доставить его в отель Бристоль, который находился на Ягилонской улице и согласно громкому имени своему считался самым фешенебельным в городе пристанищем для именитых гостей.

По дороге выяснилось, что Симхе Пильник был не просто носильщиком. Он ловко совмещал эту рутинную работу с творческой деятельностью брачного свата. Проще говоря, был сводником, который, выражаясь сухим языком протокола, злоупотреблял служебным положением по основному месту работы, вербуя клиентов для своей же работы по совместительству.

Стоял промозглый апрельский день, город захлебывался в хлюпающей под ногами снежной жиже. Из обшарпанных фасадов ссутуленных домов на редких прохожих пялились угрюмые окна, в которых, позевывая и ежась от стужи, мельтешили заспанные мещане. Над малолюдной улицей тяжело нависал нестерпимый дух мочи и сивухи, которую поляки называли «Бимбер». Редкие пролетки с дребезжанием проползали мимо. За ними во все стороны разлетались холодные грязевые кляксы. Изрыгая проклятия, прохожие повыше поднимали воротники и торопливо скрывались за темными арками ворот.

Пройдя совсем немного, Лео Розенбах понял, что в этой Тмутаракани ловить ему нечего. Он решительно заявил Симхе Пильнику, чтобы тот разворачивался на сто восемьдесят градусов и тащил багаж обратно на вокзал. Носильщик вначале не понял и на мгновенье замер в неподвижности. Придя наконец в себя, он решительно подошел к приезжему и что-то быстро прошептал ему в самое ухо.

Десятью минутами позже мой будущий дед сделал в гостевой книге отеля Бристоль следующую запись: «Лео Розенбах из Мюнхена, фотограф двора Его Величества Людвига Второго, короля Баварского». Просто и скромно.

Ему были предоставлены самые роскошные апартаменты, предназначенные исключительно для важных особ высшего ранга.

К вечеру того же дня весь Станислав буквально сотрясала важная новость: в город прибыла оч-ч-ч-ень высокопоставленная персона!

Не откладывая в долгий ящик, уже в ближайший четверг Лео Розенбах нанес визит практикующему свату-носильщику и провел с ним предметный разговор, имевший весьма и весьма радикальные последствия.

Симхе Пильник провел презентацию дюжины фотографий статных дамочек, успевая по ходу дела оглашать приданое каждой из соискательниц достойного избранника сердца. Одну за другой бросал он снимки на стол. Эдаким театральным жестом, будто карточный игрок, демонстрирующий свой неповторимый триумф.

Мой дед изображал при этом глубокое безразличие сноба. Провожая каждую следующую фотографию скучающим взглядом, он издавал вослед ей пренебрежительно-хрюкающий звук, который должен был продемонстрировать этому мечущему бисер крупье, что он, личный фотограф двора Его Величества, видал в своей жизни и не такие картинки и что тяжелый чемодан, скорее всего, придется-таки тащить обратно на вокзал.

Когда же на стол упала двенадцатая фотография, отставной придворный фотограф, будто ужаленный, вскочил с места:

— Кто это?

Сводник наморщил нос и ответил с прохладцей:

— Так… Дочь одного подмастерья при кожевенных дел ремесленнике. Выглядит она действительно недурно, — продолжал он, демонстрируя подчеркнутое безразличие к объекту обсуждения, — но чтоб за душой что-то было, так, прямо скажем, не очень…

При этих словах Лео Розенбах поднялся со своего кресла и заявил тоном, не допускающим возражений:

— Эта, господин Пильник, и никто кроме!

В воскресенье восторженное весеннее солнце одарило совсем уже приунывших горожан неожиданно ярким сиянием, а отставной придворный фотограф лично засвидетельствовал кожевенных дел подмастерью свое глубочайшее почтение.

 

Тут самое время пояснить одну важную деталь. Сказать, что дед мой был мал ростом, — это не сказать ровным счетом ничего. Он был сущим карликом. По этой причине он носил яловые башмаки с пряжками и на высоченных каблуках, желто-коричневые полосатые брюки из фланели, обтягивающий бархатный камзол и высокий цилиндр. Все это призвано было создавать видимость человека нормального роста. Впрочем, вся эта маскировка мало что меняла в смехотворном облике моего деда, до забавности искажая к тому же манеру его походки, когда он робкими шажками, будто ощупывая земную твердь, вышагивал по узким улочкам рабочего пригорода, в котором размещался утлый домик семейства Вертхаймеров.

Писаная красавица Яна, о которой Симхе Пильник небрежно выразился — «выглядит она недурно», притаившись за тюлевой занавеской, с нетерпеливым волнением наблюдала за поворотом дороги, из-за которого вот-вот должен появиться таинственный соискатель ее верной руки и истосковавшегося сердца.

О нем она знала так же мало, как и ее родители. Пожалуй, единственное: личность он известная — как-никак, придворный фотограф из самого Мюнхена — шутка ли! Что остановился он в самых изысканных и дорогих апартаментах Бристоля и что прибыл он сюда единственно с намерением сочетаться законным браком именно с ней, с барышней Яной Вертхаймер.

Не больше и не меньше.

Сегодня он будет просить ее руки, этот сказочный принц, который, взглянув лишь на ее фотографию, воскликнул: «Эта, господин Пильник, и никто кроме!»

В ее воображении он являл собой, по меньшей мере, Тамино из «Волшебной флейты». Будучи не только прекрасной внешне, но пребывая, к тому же, в крайнем возбуждении от предстоящего события, Яна ждала явления полубога, эдакого Давида, сотворенного Микеланджело.

У евреев говорят так: всякое разочарование — это всего лишь расплата за самообольщение. Если я скажу, что Яну Вертхаймер постигло разочарование, я сильно погрешу против истины. Нет, не разочарована она была, но в высшей степени возмущена, взорвана изнутри, раздавлена — и это еще — мягко говоря! Все ее существо с головой накрыла волна немыслимого отвращения, смешанного с негодованием от одной мысли, что ей, Яне Вертхаймер, кто-то дерзко осмеливается предлагать в избранники нечто подобное!

Она едва разглядела из-за кисеи занавески, как какой-то расфуфыренный недомерок, смешно припадая на обе ноги, — нет, не подошел, — нерешительно подкрался к двери их дома и, оглянувшись по сторонам, еще более нерешительно потянул за шнурок звонка. Он сделал это с такой предупредительной осторожностью, будто сейчас же хотел у всего мира просить прощения за свою неслыханную дерзость. За то, что он вообще осмелился явиться сюда собственной ничтожной персоной, с тем чтобы у его высочества — кожевенных дел подмастерья — просить руки его единственной дочери!

«Карликовый пинчер», — тотчас окрестила его мысленно потенциальная невеста и сейчас же задернула занавеску.

Едкая тошнота подступила к горлу несчастной девушки. Непередаваемая, едва сдерживаемая ярость охватила ее — как вообще, по какому праву ее родители посмели вступить с этим «микроорганизмом» в какие-то семейные сношения!