Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Фэнтези
Показать все книги автора:
 

«Ловцы душ», Яцек Пекара

Ибо кратковременное лёгкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно.

Апостол Павел: Второе послание Коринфянам

Ловцы душ

Ибо между народом Моим находятся нечестивые: сторожат, как птицеловы, припадая к земле, ставят ловушки и уловляют людей.

Книга Иеремии

 

— Он заголился, вскочил на стол, присел, насрал Светлейшему Государю в вазу с фруктами и пожелал приятного аппетита, — сказал Риттер таким тоном, словно объявлял, что вчера была хорошая погода.

Я молча на него уставился.

— Да вы пьяны, — постановил я наконец.

— Это факт. — Риттер встал со скамьи, и ему с трудом удалось сохранить вертикальное положение. — Честно признаюсь, что я пьян! Но примите к сведению, трудно гордиться трезвостью, когда бухаешь третий день!

— Вы ведь приврали в этой истории?

— Я пил, — сказал Риттер с гордостью в голосе. — Пью. — Он указал на кружку. — И буду дальше пить, — пообещал он с ещё большей гордостью. — Но то, что я говорю, святая правда. Вот увидите, завтра весь город будет гудеть. Его собираются привлечь за оскорбление величия.

— Оскорбление величия, — повторил я. — Очень остроумно, принимая во внимание тот факт, что преступление имеет место тогда, когда величие посчитает, что его оскорбили. Это проще простого. Только на этот раз наказание, пожалуй, вполне заслужено…

— Это уж точно. — Мой собеседник засмеялся так, что его козлиная бородка заходила ходуном. Выпил кружку до дна и громко проглотил напиток. Рыгнул. — У императора как раз гостило посольство польского короля. Представляете?

Я много слышал о поляках и о том, что во время официальных встреч они придают необыкновенное значение соответствующим процедурам, этикету и соблюдению соответствующей иерархии. А если они решали, что кто-то их проигнорировал или задел их честь, то они могли стать действительно неприятными. В конце концов, кто ещё, как не король Владислав, велел заживо четвертовать пять тысяч гданьских горожан, которые слишком поздно пришли к выводу, что недопущение польской армии в ворота города может расцениваться как оскорбление? Я не думаю, чтобы мероприятие, в котором приняло участие польское посольство, повысило в их глазах престиж Светлейшего Государя.

— Или его уволят с поста и посадят, — констатировал я, — или мы можем забыть о договоре.

— Канцлера? — Риттер широко распахнул глаза. — Не думаете же вы…

— Если он его простит, поляки решат, что он слабый человек без чести, и с отчётом, выдержанным именно в таком духе, вернутся к своему королю. А вы ведь знаете, насколько они нам нужны.

— Королевство трёх морей… — выпалил Риттер.

— Чёрт с их морями. Главное, что у них есть армия, которая, хочешь — не хочешь, охраняет наши восточные границы. Однако если император прикажет наказать канцлера, то сразу все эти Теттельбахи, Фалкенхаузены, Нейбахеры и кто там ещё… Ба, да даже домашний арест с обязательным медицинским наблюдением они так просто не проглотят.

— Не понимаю его, — покачал головой Риттер. — И это очень меня злит!

— Канцлера или Светлейшего Государя?

— Конечно же, канцлера. — Пожал он плечами, словно удивляясь моей недогадливости.

— А это почему?

Он вылил в кружку остатки вина из кувшина и уныло заглянул в опустевший сосуд. Вздохнул. Вдруг кто-то разорался за его спиной, и мы увидели рослую женщину с толстым красным лицом и спутанными волосами. Она тащила за ухо мужичка, напоминающего перепуганную крысу. Именно эта женщина так ужасно кричала, прося все силы адские и небесные забрать от неё проклятого пьяницу, именуемого её венчанным мужем.

— Ногой её, ногой! — оживился было Риттер, но увидев, что глаза мужчины выпучены от страха, лишь ещё раз вздохнул. Вновь повернулся ко мне.

— Как поэт, драматург и писатель я должен знать тайны человеческой души и законы, которые регулируют поведение человека. Вы и сами знаете, что для описания природы нужно прежде всего знать направляющие её механизмы. Но в этом случае… — он покачал головой: — Я беспомощен.

— Как и любой, кто стоит перед лицом безумия, — утешил я его.

— Слава Богу, что, по крайней мере, я могу различить звучание струн, движущих женские сердца, — сказал он не в тему, и ещё раз посмотрел в кувшин в тщетной надежде, что сосуд сумел чудесным способом наполниться. — Купите ещё выпить, мистер Маддердин?

— Куплю, — вздохнул я. — Что тут поделать?

Он от души рассмеялся.

— Я знал, что вы хороший человек, — сказал он, склоняясь в мою сторону. — Но вот с женщинами вам не везёт… — добавил он.

— Такая уж у меня судьба, — ответил я спокойно. — Но я рад, что вам везёт за нас двоих.

— Ну, это, действительно, правда, — заявил он без лишней скромности и покачал указательным пальцем правой руки. — Знали бы вы, как хорошо быть артистом, осенённым славой и уважением…

— Например, как вы? — перебил я его.

— Как вы угадали, — засмеялся он снова, не чувствуя иронии в моём голосе. — Мой блеск привлекает женщин, как мотыльков. — Он снова посмотрел на дно кувшина. — Вы должны были купить выпивку, — заявил он осуждающим тоном.

Я приподнялся с места и кивнул трактирщику.

— Ещё раз то же самое, — приказал я, и он улыбнулся, показывая гнилые зубы.

Я вернулся к Риттеру, который нервно барабанил пальцами по столешнице.

— Как начну, не могу остановиться, — проворчал он недовольно и покачал головой. — Что ж делать, если художественная фантазия, видимо, требует, чтобы её стимулировали благотворными возлияниями.

— А много в последнее время вы написали под влиянием этого стимула? — Спросил я насмешливо.

— Пока я прервался на творческие размышления, — ответил он надменно, глядя куда-то поверх моей головы, словно на прелом закопчённом потолке трактира хотел найти музу. — Но, поверьте, что скоро я соберу богатый урожай из посеянных зёрен моего таланта… И поверьте, что тогда, — он снова покачал пальцем, — я о вас не забуду.

— Сердечно вас благодарю, — проворчал я.

— Да, да, никто не скажет, что мастер Хайнц Риттер забывает о друзьях. Вообразите себе, какое я буду иметь влияние, когда стану императорским драматургом? А сколько женщин… — Он задумался, улыбаясь своим мыслям.

— Не думал, что вам не хватает счастья в любви.

— Женщин никогда не бывает достаточно, мастер Маддердин, — изрёк он поучительно. — Такова наша мужская природа, которая заставляет нас бросать семя на плодородное лоно. Вот вы дарите свои ласки светловолосой молодке с изящной попкой и небольшими грудками, но уже, почти в это же время, мечтаете провести сладкие минуты со зрелой брюнеткой, с ногами словно греческие колонны и грудями, похожими на штормовые волны.

— То есть с брызгами пены на верхушках? — спросил я невинным тоном.

— Ничего вы не понимаете в искусстве. — Нахмурился он, поняв, что я над ним подшучиваю. — Метафора и сравнение являются средствами художественного выражения, и автор в этом случае отпускает вожжи фантазии, чтобы слушателю или читателю яснее рисовался перед глазами образ, который возник в его богатом воображении.

Я мог шутить над Риттером, но в его словах была определённая правота. Ведь самый красивый тот берег, который только-только появился на горизонте, а самые благоуханные цветы растут в саду соседа. Я вздохнул над недостатками человеческого характера и подумал: какое счастье, что то, что касается обычных людей, не относится к верным слугам Господним.

Трактирщик вынырнул из-за занавески и поставил перед нами кувшин с вином.

— Может, похлёбочки? — предложил он заискивающе. — Только что сварена, из нежнейшего мяска, на вкуснейшей подливочке. А к ней подам свежевыпеченного хлебушка… Не желают ли господа?

Я молча взглянул на него, и улыбка медленно угасла на его щекастом лице.

— Ну, не буду больше вас беспокоить, — прошептал он и исчез за занавеской.

— Вообще-то, я бы что-нибудь съел… — проворчал Риттер, наливая вино в кружки. Рука его немного дрожала, но он не уронил ни капли.

— Станем есть и пить, ибо завтра умрём — сказал я ироничным тоном.

— Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо день завтрашний сам будет заботиться о своём — поэт ещё достаточно соображал, чтобы также ответить цитатой из Писания, и от радости, что нашёл столь остроумный ответ, хлопнул себя ладонями по бёдрам.

Я поднёс кружку ко рту и попробовал напиток. Вино было весьма неплохим для своей цены и быстро ударяло в голову.

По крайней мере, оно нравилось Риттеру, ибо мне требовалось нечто большее, чтобы погасить мрачные мысли, которые в последнее время редко изволили меня покидать.

— Может, споём? — предложил Риттер, хотя его язык уже немного заплетался. — Знаю я одну провансальскую песенку…

— Нет, — отказался я наотрез. — Я ещё слишком трезв для провансальских песенок.

Риттер беспокойно заёрзал на стуле, и стул опасно заскрипел.

— Тогда, может быть, пройдёмся по городу? — Он машинально погладил свою козлиную бородку.

— Хайнц, вы знаете, сколько в Аахене стоят хорошие шлюхи? — спросил я, поскольку знал, что он имеет в виду. — Цена на их услуги обратно пропорциональна состоянию моих финансов, — добавил я.

Некоторое время он обдумывал только что услышанные слова, затем посмотрел на меня, кусая губу.

— Не надо сразу идти к хорошим. — Он пожал плечами. — А-а-а, я думаю, это значит, что у вас вообще нет денег?

— Гений, — воскликнул я с наигранным восторгом. — Чистый гений! Как вы до этого додумались?

— Слишком много вы тратите, — заявил он, целясь в меня указательным пальцем. — Со всем уважением, мастер Маддердин, но деньги что-то у вас не залёживаются… Вы должны доверить мне опеку над общими финансами.

— Общими? Ха, не премину последовать этому превосходному совету, — сказал я кисло, потому Риттер начал уже действовать мне на нервы.

Эти финансы были такими общими, что я их только добывал, а он только тратил. И подобное положение вещей я терпел, в принципе, только по одной причине. Я знал, что если бы Хайнц имел деньги, то не прятал бы их по карманам, а пригласил бы вашего покорного слугу на основательную попойку в сочетании с другими развлечениями. Такова уж была его щедрая натура, хотя жаль, что к ней не прилагалось богатство.

Драматург снова разлил вино по кружкам. Ну, не буду скрывать, мы пили в быстром темпе. Я всё больше и больше злился, что вино на меня вообще не действует.

— Могу спеть вам песню о принцессе Индре, которая давала всем окрестным пастухам… Хотите?

— Чего давала? — Спросил я без интереса.

— Что было хорошего, — засмеялся Риттер, поперхнулся вином и долго кашлял. Я не похлопал его по спине. — Плохо пошло, — прохрипел он наконец и вытер блестевшие от слюны губы. — Ну и? — спросил он через минуту весёлым уже голосом, хотя и по-прежнему немного хрипло. — Про Индру? Вы быстро выучите припев…

— Гвозди и тернии! Откуда я беру столько терпения?! — Рявкнул я.

— Как там было? — Риттер, казалось, не обращал на меня внимания.

— Телом была как снег бела, вся дрожала, когда её палкой угощали, — затянул он сдавленным голосом

— Если это провансальская песенка, то я польский воевода, — сказал я.

— Ну, эта как раз моя, — проворчал он и начал выбивать пальцами ритм на столешнице, одновременно бормоча что-то себе под нос.

— Как раз, — фыркнул я. — Занимайтесь лучше драмами. — Я махнул рукой. — И так не сравнитесь с Педро…

— Педро Златоуст? — спросил он, поднимая взгляд. — Знаете его?

— Знаю, — ответил я, поскольку знаменитый бард некогда имел передо мной долг благодарности, который ему удалось погасить с лихвой.

— Он сейчас здесь, — сказал Риттер, а прозвучало это как «онщаззесь». Наверное, он был более пьян, чем я думал. — Карьеру делает… — возмутился он. — Рифмоплёт… — добавил он насмешливо.

— Это в вас говорит зависть…

— Куда-а там. — Он замахал рукой так быстро, что я едва успел убрать кружку, которую в ином случае он неизбежно смахнул бы рукавом. — Вы знаете, что он потерял глаз?

— Ничего себе! — удивился я. — Бандиты? Дуэль?

— Куда-а там, — повторил он. — Конкуренция, не бандиты.

— Конкуренция?

— Рита. Златовласка. Это вам о чём-то говорит?

Говорило, и много. Но я пока не собирался сообщать об этом Риттеру.

— И? — спросил я.

— И она выцарапала ему глаза, то есть глаз. Один. За то, что написал о ней балладу, где назвал её Ритой Плоскодонкой. И с тех пор все только так о ней и говорили, а как приезжала на спектакли, смеялись ей прямо в лицо. Ах, мастер Маддердин, женщины очень чувствительны по поводу своих прелестей…

Я был рад, что моя давняя интрига дала столь значимые результаты, тем не менее, мне немного жалко было Педро Златоуста, который потерял глаз в результате достойной сожаления вспыльчивости Риты. Ну что ж, никто его ни к чему не принуждал, а за художественную свободу иногда приходилось, как видно, платить высокую цену.

— За Педро. — Я поднял кружку. — Чтобы ему оставшийся глаз хорошо служил!

— За Педро, — подхватил Риттер, стукая своей кружкой в мою. Хорошо, что я немного отдёрнул руку, ибо, без сомненья, в противном случае он разлил бы обе порции напитка.

*  *  *

Приглашение во дворец, занимаемый польским посольством, честно говоря, меня поразило. О моём пребывании в столице не знало даже местное отделение Святого Официума, хотя вежливость обязывала, чтобы, даже не находясь на службе, я доложился начальнику Инквизиториума, которым в настоящее время и в течение многих лет был Лукас Эйхендорф. В этот раз, однако, я не выполнил этой формальности, так что мне было интересно, откуда польский посол — воевода Анджей Заремба — узнал о пребывании вашего покорного слуги в Аахене. Ну, и интересно, чего он от меня хотел…

Здание, занимаемое поляками, находилось прямо за собором Иисуса Триумфатора, посреди большого красивого сада. Это был двухэтажный дворец с башней в форме купола, ко входу вели белые колонны и широкие мраморные лестницы. Охранникам у ворот я показал письмо с печатью, и после этого слуги без промедления провели меня в комнату, которую занимал посол. Воевода был высоким пузатым мужчиной с длинными седыми усами и черепом, окружённым венком столь же седых волос. У него были улыбающиеся голубые глаза и мясистые губы, выдающие обжору и лакомку. С виду он напоминал богатого весёлого купца или благодушного помещика. Но из того, что я знал, он не был ни весёлым, ни благодушным. Зато был невероятно богатым. Польское посольство въехало на улицы нашей столицы, ведя сорок рысаков благородных кровей, каждый из которых был подкован золотыми подковами. И поляки не переживали, когда кони их теряли. Безусловно, к огромной радости черни. Видимо, было даже несколько убитых в яростном бою, который наши горожане устроили за золотые подковы.

— Ваша милость. — Я поклонился настолько глубоко, чтобы поклон можно было считать достаточным доказательством уважения, но не настолько, чтобы его восприняли как признак подобострастия.

— Садитесь же, садитесь, мастер инквизитор — предложил Заремба на латыни. — Гость в дом, Бог в дом, как говорят. — Жестом он приказал слуге, чтобы тот положил мне еды и налил вина.

Я поблагодарил, садясь в кресло, обитое пурпурной шёлковой камкой.

— Вы слышали о происшествии, которое случилось во время аудиенции, которую соизволил дать нам Светлейший Император? — Прямо спросил он без предисловий.

— Кто не слышал, господин. Весь город…

Он покивал головой, на вилку с двумя зубьями насадил огромный кусок мяса, прожевал и запил вином. Слуга тут же наполнил его кубок.

— Пейте, инквизитор, не люблю заливать глаза в одиночку.

Я послушно взял кубок и выпил, рассматривая этот дорогостоящий сосуд. На основании стояла фигура бородатого Атласа, который мощными руками поддерживал чашу кубка, словно небесные своды. Естественно, всё это было вырезано из золота, а на боку чаши красовалось изображение вставшего на две лапы льва, возвышающегося над шлемом в короне. Герб рода Заремба. Я выпил. Причмокнул, ибо вино было действительно высшего сорта. Слуга немедленно долил мне дополна.

— Странное происшествие, вы не находите?

— Я согласен, ваша милость. Но уже древние врачи писали, что безумие проявляется у некоторых людей как гром с ясного неба. Бывает следствием переутомления, чревоугодия, пьянства, жизненных трагедий… Таится, как змея, беззвучно, невидимо, чтобы внезапно напасть и укусить со всех сил.

— Может быть. — Он выпил снова, сильно наклоняя голову назад. Его щёки покрылись лёгким румянцем. — Пейте, пейте, — поторопил он меня.

Воевода, как видно, был человеком, не чурающимся удовольствия выпить, а поскольку вино из его запасов было высшего качества, то я мог только радоваться, что он не имеет привычки экономить на гостях.

— Я слышал о вас, — сказал он, казалось бы, не в тему. — Мне стало известно, что вы друг друзей. — Я почувствовал на себе изучающий взгляд голубых глаз.

— Я стараюсь помогать ближним, когда они в беде, — ответил я.

— И правильно. — Поляк кивнул головой. — Значит, теперь вы поможете мне.

Не скажу, что не ожидал подобного поворота дел, но не скажу и того, что меня не смутил факт столь быстрого исполнения ожиданий.

— Я верный подданный Светлейшего Императора, — сказал я осторожно.

— И правильно, — повторил воевода. — Вашу верность никто не собирается подвергать испытанию. Каждый подданный должен хранить верность своему сюзерену, ибо именно так, и не иначе, устроен мир. За здоровье императора! — Он поднял кубок.

— Послушайте, инквизитор, — продолжил он, когда мы уже выпили тост. — Я знаю, что вы человек опытный в раскрытии всякой пакости, которую Сатана в злобе своей насылает на люд Божий. И именно для этого вы мне и нужны.

Я понял, конечно, что речь идёт о раскрытии тайн, а не пакостей, тем не менее, я мысленно улыбнулся. Только мысленно, ибо воевода не производил впечатления человека, которого бы позабавило, что на его ошибки указывает кто-то более низкого статуса.

— Если у вас есть какие-либо подозрения о колдовстве или ереси, господин, может, следует официально уведомить Инквизиториум…

Он грохнул кулаком по столу, аж задрожали тарелки и кубки, а я прервался на полуслове.

— Сто золотых дублонов, — объявил он, — за ваше время, усилия и способности. Ещё три сотни, если найдёте то, за что стоит платить.

Взглянул на мой наполненный (снова!) до краёв кубок.

— А вы что? Обет воздержания?

— Со всей определённостью, нет, господин, — ответил я. — И покорнейше прошу, чтобы вы позволили мне поднять этот кубок за здоровье знаменитого короля Владислава.

— Позволяю. — Воевода опорожнил кубок между слогами «поз» и «воляю», да так быстро, что пауза почти не была слышна.

— Это царское вознаграждение, — вернулся я к разговору, а поскольку я и в самом деле был поражён высотой предлагаемого гонорара, это должно было прозвучать более чем честно. Воевода улыбнулся. — Но я до сих пор не знаю, за какие услуги должен его получить.

— Странные события происходят в последнее время в окружении твоего владыки, инквизитор. Убийство жены, кража драгоценностей, нападение на самого императора, а теперь это…

— Сейчас…

— Не удивляйся, что не слышал об этом. — Он пожал плечами. — Однако поверь мне, что канцлер уже четвёртый человек при дворе, с которым происходит невероятный… — сделал паузу — случай. Предыдущие трое были отправлены в свои родовые владения и переданы под опеку медиков, так как состояние их рассудков вызывало, и из того, что я знаю, по-прежнему вызывает, опасения… Я люблю играть в кости, инквизитор, — добавил он через некоторое время. — И если кому-то четыре раза подряд выпадает шестёрка, я чувствую себя обязанным проверить, нет ли здесь мошенничества.

— Если ваша милость позволит… Кем были предыдущие три человека, чьё поведение было так необычно? И при чём здесь смерть императрицы?

Не было ничего удивительного, что он знал больше меня. Только идиот мог полагать, что поляки не содержали шпионов при императорском дворе. А Заремба был одним из самых доверенных советников польского короля. Вероятно, именно к нему попадали отчёты агентов.

— Вы слышали, что она умерла при родах, да? — спросил он и засмеялся. — Ну, пейте, пейте, что вы всё время тянете… — добавил он. — С сожалением констатирую, что нет в вас дионисийского духа!

Ссылки на языческие верования у нас не приветствовались, но не было смысла сообщать об этом Зарембе. Я слышал, что во время предыдущего визита к императорскому двору, пьяный в дым воевода встретил камергера и спросил: «Скажите-ка, любезный, где здесь можно посрать?». «Вам, воевода? Везде», — ответил камергер вежливо и правдиво. Ибо Зарембе было позволено в сто раз больше, чем простому смертному. Поэтому, если бы он сказал мне перед каждым тостом проливать на землю вино в честь Бахуса, я бы тоже не стал протестовать.

— Покорно прошу простить, господин воевода, — повинился я, хватая кубок.

Мы снова выпили до дна, и слуга снова долил доверху.

— А он…? — Я показал глазами на слугу.