Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Полицейский детектив
Показать все книги автора:
 

«Удивительнее правды», Вера Каспари

Посвящается Джорджу Склару — самому требовательному другу и самому лучшему критику.

Часть I

История Вильсона

Джон Майлз Анселл

Сокрытая правда всегда в противоборстве со своим темным вместилищем. Ее неукротимое стремление вырваться на свет вызывает в обществе брожение и революции, а у человека — болезни нервные и телесные.

«Моя жизнь — правда», Нобл Барклай

 

Историю Вильсона я услышал в сентябре от капитана Риордана — в баре на Третьей авеню за бутылкой канадского ржаного виски. Он пил, я платил — и считал это хорошей инвестицией. Все самое интересное Риордан выдает, именно когда он навеселе.

Я делал первые шаги на посту редактора журнала «Правда и преступление» и еще питал надежды улучшить вверенное мне издание. Это был детективный ежемесячник — капля в море бульварного чтива. «Только реальные события!» — то есть самые громкие криминальные происшествия, обсосанные во всех газетах, а также всякое старье из недр полицейских архивов; каждая статья подается под сенсационным заголовком и приправлена ханжеской моралью. История Вильсона не имела завершения, и я решил напечатать ее в рубрике «Нераскрытая загадка месяца».

Статью я написал сам, не доверив никому из своих штатных журналистов. Хоть я и оформил ее по всем канонам нашего уважаемого журнала, проницательный читатель мог увидеть в тексте нечто большее — не просто примитивную интригу, но эссе о современной фазе развития американской культуры.

Утром в четверг двадцать второго ноября тысяча девятьсот сорок пятого года я сидел в своем кабинете в редакции издательского дома «Правда от Барклая». Это был первый личный кабинет в моей карьере, и лицезрение своего имени на двери над должностью «редактор» золотыми буквами еще грело мое самолюбие.

В то утро я пребывал в отличном настроении. У меня был повод гордиться собой — февральский номер отправлялся в печать, и все статьи, кроме одной, были сверстаны и готовы к выходу. Под моим руководством уже вышли январский и декабрьский номера, но они состояли из статей, заказанных моим предшественником, и не вполне отвечали моему вкусу. Февральский же номер был полностью моим — первый выпуск журнала от мистера Анселла, и я чувствовал себя примерно как гордый папаша, качающий на руках первенца.

Зазвонил телефон.

— Производственный отдел, — сообщила миссис Кауфман. — Спрашивают, почему до сих пор нет материала для рубрики «Нераскрытая загадка месяца».

— Ну что вы суетитесь? — крикнул я в трубку. — Все остальное у вас есть, «Нераскрытую загадку» утвердят с минуты на минуту.

В трубке забурчало.

— Я не виноват, — ответил я. — Статья лежит у Барклая уже три недели — вероятно, он ею подтирается.

Бурчание в трубке сделалось угрожающим.

— Слушайте! — возмутился я. — Ну что я могу поделать, если рабочий процесс задерживает сам мистер Барклай?! Он тут начальник, он сам установил правила, ему прекрасно известно, когда номер выходит в печать. И вообще, вот пришла моя секретарша, она только что от Барклая. Что вам сказали про «Нераскрытую загадку», миссис Кауфман?

Миссис Кауфман, которая сегодня и близко не подходила к кабинету Барклая, лишь приподняла кустистые брови.

— Хорошие новости! — сообщил я, перебив грозное бурчание на том конце провода. — Секретарша мистера Барклая говорит, что у него прежде не было времени посмотреть статью, но только что он ее прочитал, и он в восторге. С минуты на минуту я получу от него официальное одобрение и сразу же сообщу вам. Устроит вас такой вариант?

Тут в кабинет вошел рассыльный и сунул в ящик для входящей корреспонденции конверт с красной наклейкой «срочно» и желтой «на сегодня».

— Короче, дышите носом, — велел я бурчанию в трубке. — Статья уже здесь, сейчас все будет.

Миссис Кауфман распечатала конверт и взяла телефон.

— Мистер Анселл вам перезвонит.

И она вручила мне мою статью. В правом верхнем углу я увидел зеленую наклейку.

Зеленая наклейка значила «отказ».

— Какого черта?! — воскликнул я. — Они не могут завернуть такую историю!

— Тем не менее, завернули. — Миссис Кауфман сунула мне листок голубой бумаги.

На листке было отпечатано:

 

Отправитель: ЭДВАРД ЭВЕРЕТТ МАНН

Получатель: ДЖОН МАЙЛЗ АНСЕЛЛ

Дата: 22.11.1945

 

Прилагаемая статья не соответствует требованиям редакционной политики и потому не может быть напечатана. Прочел лично и привлек внимание мистера Барклая к аспектам, которые могут оскорбить чувства читателей. Предлагаю заменить любым материалом из одобренных на совещании (дело Дот Кинг[?] или Элвелла[?]) — они более широко известны и представляют для публики больший интерес. Надеюсь, замена не воспрепятствует своевременному выходу номера.

Э. Э. Манн

Приложение: служебная записка для Нобла Барклая

— Волнуется о своевременном выходе номера, ублюдок, — процедил я. — Продержал статью у себя в столе до последней минуты нарочно, чтобы прижать меня к ногтю.

— Что будете делать с «Нераскрытой загадкой»? — спросила миссис Кауфман.

— Дело Элвелла! Дот Кинг! Да каждое детективное издание страны успело пережевать это раз по десять! Сейчас я скажу Эдварду Эверетту Манну, что…

— Не кричите вы, мистер Анселл. Вас слышно во всем здании.

— Да плевал я! Так хоть шпионам и осведомителям будет что доложить! Я не из тех, кто упустит хорошую историю, и я не позволю, чтобы мне палки в колеса ставил какой-то кретин, годный разве что в мусорщики!

— Мистер Анселл, я вас прошу!

— Да, да, я знаю, нас слышат. Надеюсь, тут поблизости нет ни одного мусорщика, все-таки мне не стоило бросаться незаслуженными оскорблениями. Мусорщики — честные и работящие люди, едва ли они приняли бы мистера Манна в свой профсоюз. Хотите еще одну нераскрытую загадку, миссис Кауфман? Как он получил должность контрольного редактора и до сих пор на ней держится! Вот уж действительно, тайна за семью печатями! Разгадайте ее — и заслужите любовь и обожание всех, кто горбатится на этой галере!

Наши «личные» кабинеты были таковыми лишь на бумаге — друг от друга и от общего зала они отделялись перегородками из матового оргстекла, не доходящими до потолка почти на метр. Лояльные сотрудники утверждали, что это сделано ради нашего комфорта — так, мол, воздух свободно циркулирует. Циники же намекали, что мера направлена скорее на комфорт подслушивающих. Старую гвардию редакционного штата составляли довольно едкие персонажи.

— Может, прежде чем распинаться о чужих недостатках, стоит выяснить, что не так с вашей драгоценной статьей? — Миссис Кауфман вручила мне сделанный под копирку оттиск служебной записки, которую Манн отправил Барклаю.

От злости строчки расплывались перед глазами. Я снял очки и стал искать, чем бы протереть стекла. Носовой платок, как всегда, куда-то запропастился. Миссис Кауфман извлекла квадратик розового хлопка и протерла очки за меня.

— Спасибо, — буркнул я.

— Читайте, — приказала мне секретарша.

Служебная записка

Отправитель: ЭДВАРД ЭВЕРЕТТ МАНН

Получатель: Нобл Барклай

Дата: 22.11.1945

 

Дабы зафиксировать наши возражения по поводу «Нераскрытой загадки» от февраля сорок шестого года, привожу аргументы против ее публикации:

1. Преступление не на слуху. Разве не было решено коллегиально, что главным критерием для выбора «Нераскрытой загадки» должна быть известность дела широкой публике?

2. Сатирический тон статьи. Издательский дом «Правда от Барклая» не ставит своей задачей поиск иронии в трагических событиях. Мы не позволяем себе уничижительным тоном говорить о вещах, на которые наши читатели смотрят иначе, нежели так называемые снобы. Мы не какой-нибудь «Нью-Йоркер». Нашу аудиторию составляют серьезные, думающие люди.

3. Фривольное отношение к алкогольным напиткам. Все редакторы должны строго следовать нашей политике в этом вопросе.

4. Неуместные шутки в адрес курсов дистанционного обучения. Автор текста явно забывает, что многие из наших прекрасных друзей и старейших рекламодателей — как раз организации, предоставляющие подобные услуги. Критика большой группы рекламодателей — дурной тон и неразумное с финансовой точки зрения действие.

Поскольку все эти замечания можно считать деструктивной критикой, мы сделали и конструктивные предложения, направленные редактору отдельной запиской. Копию записки вы найдете в приложении.

Э. Э. Манн

Приложение: служебная записка Джону Майлзу Анселлу.

Я смял листок и прицельно запустил в мусорную корзину.

Миссис Кауфман немедленно его выудила.

— Пойдет в архив, — сказала она.

— Вы же не ожидаете, что я восприму этот бред всерьез?

— А что вы можете сделать?

— Знаете, миссис Кауфман, хоть раз в истории «Правды от Барклая» редактор поборется за свой журнал.

— Но как же ваша работа, мистер Анселл?

— Думаете, я боюсь ее потерять?

— Как же сорок долларов, которые вы посылаете матери каждую неделю? — Миссис Кауфман улыбнулась. — Только причешитесь, мистер Анселл. И галстук поправьте.

Я резко повернулся и заключил ее в объятия. Она уже разменяла пятый десяток, и груди у нее были как огромные тыквы.

— Кауфман, старушка, вы у меня лучше всех! — Я от души поцеловал ее в губы.

— А ну прекратите эти глупости! Я все-таки порядочная замужняя дама.

Я причесался, поправил галстук, снял очки. Моя статья — хороша она или плоха — пойдет в февральский выпуск. Я намерен драться до конца.

Миссис Кауфман сунула мне мятую служебку.

— Вот это прихватите. И никогда не полагайтесь на собственную память, особенно здесь. Ладно, удачи вам, маленький Давид.

— Не волнуйтесь. Моя праща всегда со мной.

 

Едва я вышел в общий зал, как пишущие машинки перестали стучать. Все, разумеется, слышали мои высказывания о Манне и теперь затаив дыхание следили, как я открываю дверь в его кабинет. Я поднял голову, вскинул подбородок, расправил плечи, чтобы казаться выше. Велел себе: «Соберись, ты одержишь победу! Со щитом или на щите. Ты всегда умел завоевывать симпатии, Джон Майлз Анселл. Тебе для этого не нужно играть на пианино и говорить по-французски. А вот Эдварда Эверетта Манна все на дух не переносят — все, кто молод, здоров, умен и прав».

— Доброе утро, мистер Анселл, — приветствовала меня секретарша. — Вы к мистеру Манну?

— Нет, милая, я к вам. Пришел просить вашей руки. Согласны ли вы меня осчастливить?

Девица поджала бледные губы. Она никогда не смеялась моим шуткам. Анемичная, не особенно умная. Говорили, она приходится Барклаю четвероюродной сестрой. Все-таки наша редакция — рассадник кумовства, куда ни плюнь, везде чьи-то бедные родственники.

— Мистер Манн сейчас занят, но скоро освободится. Не желаете присесть?

Я совершенно не желал торчать в замкнутом пространстве в компании этой жертвы злокачественного малокровия, так что попросил ее послать за мной, когда мистер Манн будет готов меня принять. И напустив на себя самый безмятежный вид, вышел вон. Обитатели общего зала по-прежнему смотрели на меня во все глаза.

Я не стал возвращаться к себе. Неспешной походкой прошагал по линолеуму мимо отделов «Правда и здоровье», «Правда и красота» и задержался под табличкой «Правда и любовь». Дверь была открыта.

— Привет, Анселл, — донесся оттуда хриплый женский голос.

Я еще раз поправил галстук, пригладил волосы и с деланой небрежностью вошел. Зря старался. За маленьким столом никого не было, только Лола Манфред сидела одна над рукописями. Поймав мой блуждающий взгляд, она сообщила:

— Элеанор внизу, в студии. Расставляет моделей в позы страсти и томления, чтобы у читательниц и сомнений не возникло — все наши материалы основаны на реальных событиях и написаны кровью сердца. Всегда препоручаю эту увлекательную задачу ей. А вы как? До меня дошли слухи, что вы бросили перчатку самому грозному Манну?

— Слухи здесь расходятся быстро.

— Есть такое дело. — Лола запустила пальцы в свою шевелюру, крашенную в мандариновый цвет. — Так что случилось-то? Не умеете смиряться с отказом?

— Пока я был писателем на вольных хлебах, письма с отказами я регулярно вкушал на завтрак.

— Тогда из-за чего столько шума?

— Из-за принципа.

— Какого еще принципа?

— Я редактор этого журнала. По крайней мере, так мне сказали, нанимая на работу. И едва я успел наладить рабочий процесс, как мне задерживают рукопись на три недели и сообщают об отказе в день отправки в печать! Вот как вам это понравится?

— Ну что ж, не первый подобный случай в истории нашей помойки, — устало заметила Лола.

Она развернулась в своем крутящемся кресле и полезла в нижний ящик стола. Обычно ее голос так и гремел над перегородками из оргстекла, но сейчас прозвучал непривычно тихо:

— Дверь прикройте.

— Зачем?

Лола молча указала на дверь большим пальцем — жест совершенно не характерный для ее изящных рук. Я прикрыл дверь, а когда вернулся к столу, с удивлением обнаружил на нем бутылку молока. Пожалуй, сильнее я бы удивился, только если бы она достала у Барклая из стола бутылку виски. Молоко как-то плохо вязалось с репутацией главного редактора журнала «Правда и любовь» Лолы Манфред.

Лола сняла картонную крышечку, поднесла бутылку к губам, сделала хороший глоток и поморщилась, словно вкус молока был ей омерзителен и пила она его только по предписанию врача. Затем вручила мне бутылку. Я отметил, что молока в ней ничуть не убавилось.

Я понюхал жидкость, и Лола расхохоталась:

— Умно, правда? Мне ее разрисовал один мальчик из наших художников. Даже желтоватую кайму сделал, как будто сливки выступили.

Я вернул ей бутылку.

— Только не на работе.

— Тоже принцип?

— Я люблю, чтобы работа была сделана. А для хороших текстов и верных решений нужна ясная голова.

— Эдгар Аллан По пил как сапожник, и в «Правде и преступлении» его бы ни за что не напечатали.

— Я могу добиться успеха и без алкоголя.

— Можете, но зачем? — Лола отпила еще, убрала бутылку и так резко откинулась на спинку крутящегося кресла, что я испугался, как бы оно не перевернулось. — Ну ладно, я подкрепила силы и теперь хочу услышать, какие такие принципы вы намерены столь яростно защищать.

— Меня наняли, чтобы я выполнял работу. Барклай во время первой нашей встречи заявил, что я не такой, как все, именно поэтому он меня и выбрал. Что в моих текстах есть изюминка, какую редко найдешь в детективных статьях. Хотел, чтобы я увел журнал от привычных шаблонов и превратил его в выдающееся ежемесячное издание.

— Это вы сейчас про «Правду и преступление», что ли? — ехидно уточнила Лола.

— Ну смотрите, есть сотни способов подать криминал! В конце концов, преступление — такой же индикатор состояния цивилизации, как законы и прочие кодексы поведения! Рассказ об убийстве имеет социальную значимость!

Лола застонала.

— Ладно, признаю, может, это прозвучало излишне высокопарно, — сказал я.

— Сколько вам лет?

— Двадцать шесть. Будет в марте.

— Бедняжечка…

Раздосадованный ее снисходительным тоном, я отрезал:

— Иллюзий у меня нет. Я не наивен и осознаю, какого пошиба журналы выпускает Барклай. Но меня наняли, чтобы повысить падающие тиражи, и, черт меня дери, именно это я и пытаюсь сделать.

— А у вашей зарубленной статьи есть социальная значимость?

— Ну, не совсем в традиционном смысле. В некоторых заключительных комментариях Манн углядел сатиру. Если они с Барклаем будут настаивать, я эту часть уберу. Но чего они явно не понимают — я пытаюсь дать читательской аудитории нечто новое и свежее…

— И что же там нового и свежего?

— Хотя бы то, что эта история еще не муссируется во всех до единого детективных журналах и воскресных приложениях. А это главная проблема с большинством наших материалов — тема либо скучна, либо обсосана до косточек. Нашу аудиторию составляют любители детективов, им наверняка известны все интересные убийства…

— А это такое прямо интересное убийство?

— В общем-то, ничего экстраординарного, однако есть один нюанс. Личность жертвы. Этот человек…

Лола зевнула. Она не разделяла моего энтузиазма.

— Я к тому, настолько ли эта история хороша, чтобы терять из-за нее работу?

— А вы прочитайте — и сразу все поймете.

— О господи, только этого не хватало! — воскликнула Лола. — Мало мне той муры, за чтение которой я получаю деньги! Ради чего в первую очередь вы взялись за эту работу, мистер Анселл? Ради социальной значимости «Правды и преступления» или ради ста долларов в неделю?

— Ста двадцати пяти, — не удержался я.

— Для большинства здешних писак это было бы самым главным принципом.

— Я не настолько циничен. Я верю, что можно хорошо зарабатывать, не идя на сделку с совестью.

— Если вам так нужна социальная значимость, увольняйтесь и переходите в «Нью Массес»[?]. Как раз подходящее местечко, чтобы комфортно сдохнуть с голоду за высокую идею. Но прежде чем отказаться от ста двадцати пяти баксов и работы, на которой можно одной рукой выпускать журнал, а другой мешать себе выпивку, рекомендую осознать разницу между принципами и желанием любой ценой настоять на своем.

Похоже, пить Лолу заставляет именно цинизм по отношению к собственной работе. Конечно, я не мог винить ее за отвращение к «Правде и любви». Когда-то Лола Манфред была неплохой поэтессой.

Она мягко взяла меня за рукав.

— Вы точно знаете, за что именно сражаетесь?

— Я не допущу, чтобы мной помыкали.

— Ну, пусть этот принцип вас согреет, когда будете дрожать от холода на чердаке.

— Если я сейчас позволю им создать прецедент, на какой авторитет я впредь смогу рассчитывать?

— А это важно?

— Что значит «это важно»?! — вскричал я.

Она изящным жестом высморкалась в грязный платок.

— А чем вы, Дон Кихот, отличаетесь от своих сокамерников в этой тюряге? С чего это вам привилегия делать все по-своему, а остальным ежедневная обязанность склоняться в реверансе перед Манном и целовать августейшую задницу Барклая?

— Вас, Лола, я за соблюдением этих ритуалов никогда не замечал.

— А я не имею в них необходимости. Меня уволить не могут — я знаю, где зарыт труп.

— Пожалуй, мне тоже стоило бы подыскать такой труп.

— Это будет несложно. Трупов тут зарыто предостаточно.

Раздался негромкий звук открываемой двери. Кто-то возник у меня за спиной. Я с надеждой обернулся, но это была не Элеанор. За мной пришла секретарша Манна. Она презрительно улыбнулась и сообщила:

— Он готов принять вас, мистер Анселл.

Я пошел на выход. Когда я придерживал для секретарши дверь, Лола послала мне воздушный поцелуй.

— Заглядывайте потом, мне есть чем вас утешить, — и она, подмигнув, указала пальчиком на нижний ящик стола.

 

— Входите, входите! — бодро приветствовал меня Манн. — Желаете присесть? Вам там удобно? Позвольте, я опущу штору, чтобы вам в глаза не светило.

В этом был весь Манн, говорливый и приторный. Вкрадчивый голос, дежурная улыбка. Он был доволен собой, он добился карьерных высот — с позиции секретаря дослужился до большого начальника. У него был клоунский рот — красный, будто накрашенный, и изгибающийся, как полумесяц. Когда он смеялся, щеки оставались неподвижны, словно рот жил собственной жизнью отдельно от лица. Волосы его понемногу редели. В центре надо лбом еще наблюдалась какая-то растительность, но по бокам наметились высокие залысины. Брови Манна были с резким изломом, глаза узкие и вечно бегающие. Рабочее место он держал в безукоризненном порядке, а все бумаги аккуратно раскладывал по кожаным папкам. Одну из стен его кабинета украшали многочисленные фотографии, любовно подписанные самим Барклаем.

Он предложил мне сигарету.

— Не курю турецкие, — сказал я и полез в карман за своими.

Он поднес мне зажигалку. Я ждал, чтобы он сам начал разговор. Через некоторое время Манн произнес:

— Вы хотели со мной что-то обсудить, мистер Анселл?

— Вы прекрасно знаете, что я хотел с вами обсудить. — Я помахал мятой служебкой. — Номер сегодня должен идти в печать.

Он покивал.

— Я уже не раз замечал, что вы склонны тянуть с важными материалами до последнего, Анселл.

— Это я склонен тянуть?! Смотрите, Манн, статья валялась у вас почти три недели — гляньте на дату! Вы здесь распоряжаетесь, вы контрольный редактор и главный управляющий! Почему вы продержали статью до дня печати и зарубили ее, сопроводив дурацкой запиской? Я пришел узнать, какого черта — должен же кто-то хоть раз задать вам этот вопрос!

Манн сосредоточенно пускал колечки дыма под потолок.

— Не понимаю, что вас не устраивает, Анселл. Большинство редакторов считает, что наша организация функционирует эффективно.

— Да черт бы вас подрал! — выпалил я. — Так нельзя! Вы же знаете, что без «Нераскрытой загадки» номер выйти не сможет!

— А у вас нет ничего на замену?

— Иллюстрации сданы, клише подготовлены!

— Все это можно до завтра переделать. Так есть у вас запасной вариант, Анселл?

Я вскочил перед ним на ноги и обрушил оба кулака на стол.

— Со статьей все в порядке! Почему вы ее зарубили?

Манн кивнул на смятый листок.

— Я все изложил в служебной записке.

— Я не согласен с вами, мистер Манн.

— Мне очень жаль, Анселл.

В общем зале снова стрекотали пишущие машинки. Слева, со стороны «Правды и любви», донесся смех. Наверное, Элеонор вернулась из студии. Знать бы, что ей сказала Лола и что она обо мне подумает… Сочтет ли напыщенным молодым дураком или восхитится человеком, который борется за свои права?

— Смотрите, я не хочу упираться тут рогом, — произнес я сдержанно. — Вы правы насчет курсов дистанционного обучения. Я не питаю иллюзий о назначении наших журналов…

— Назначение наших журналов, Анселл, — распространять правду в форме, привлекательной для публики.