Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторические любовные романы
Показать все книги автора:
 

«Твоя К.», Тереза Ревэй

Волкам луны

Mit Liebe[1]

Предисловие

О чем могла мечтать юная аристократка в царской России? О балах, кавалерах, нарядах… От кого ей было узнать о суровой реальности мира, играя с нянечками или бегая в парке их фамильного дома? Но героиня книги Терезы Ревэй графиня Ксения Федоровна Осолина встретила свое пятнадцатилетие на пороге трагических событий 1917 года в Петербурге. Могла ли тогда она догадываться, чем обернется для нее этот переломный момент в жизни так горячо любимой ею страны?

С первых страниц романа читатель вместе с героями попадает в атмосферу хаоса и безвластия большевистской России. Автору в полной мере удалось передать ужас и панику, захлестнувшие страну. Что мы помним из истории этого периода? Какие-то даты, какие-то личности… Мало кому захочется перелистать учебник, чтобы восстановить полную картину событий. Обладающая истинным талантом писателя Тереза Ревэй вовлекает читателя в водоворот исторических событий, охвативших как Россию, так и всю Европу в целом.

Рано повзрослевшая после жестокого убийства отца и смерти матери, Ксения Осолина вынуждена бежать из обезумевшей России во Францию вместе с сестрой и маленьким братом. Но Париж, столица мод и красоты, не встретил ее с распростертыми объятиями. Терпя лишения, юная аристократка берется за самую низкооплачиваемую работу, чтобы прокормить семью. И только благодаря счастливому случаю ей достается билет в новую жизнь. Красота русской эмигрантки, гармоничные черты, порода, формировавшаяся веками, не могли оставить равнодушным владельца Дома моды Жака Ривьера. Согласившись работать моделью и переступив порог его швейного дома, Ксения не догадывалась, что вскоре знаменитые фотографы будут снимать ее бледное лицо, завораживающее и загадочное… Не догадывалась она и о том, что среди них встретит того самого, единственного — свою любовь длиною в жизнь…

Листая страницу за страницей, вы станете невольным свидетелем встреч и расставаний героев романа. Благодаря удивительно живому повествованию писательницы пропадает чувство пространства и времени. И вот вы уже не у себя дома, а бродите по улочкам вечернего Берлина, а через мгновение заходите в уютное парижское кафе…

Будет ли судьба благосклонна к двум любящим сердцам? Подарит ли новую встречу? Об этом вы узнаете, окунувшись в мир романа «Твоя К.». Его нельзя назвать исключительно женским. Он будет интересен всем читателям, независимо от пола и возраста. Это книга о любви и войне, о предательстве и верности, о жестокости и красоте самой жизни. Это одна из тех книг, к которым вы вернетесь снова спустя годы и испытаете радость от встречи…

Часть первая

Петроград, февраль 1917

Удача всегда нескромна. Удача вполне заслуживает награждения Георгиевским крестом, потому что с ней победа быстра и легка, а Ксения Федоровна Осолина представляла себя не иначе как победительницей. Еще бы! Это ли не удача — в самый разгар войны увидеть у себя на дне рождения одного небезынтересного молодого офицера из императорской гвардии! И это в то время, когда сотни тысяч русских гибнут на фронтах, простирающихся от Балтики до Дуная! Ксения, не колеблясь, послала приглашение и даже позвонила, чтобы удостовериться, действительно ли этот гвардеец в отпуске. Ее мать пришла бы в ужас, узнав об этом звонке, нарушающем все правила хорошего тона.

Прижавшись носом к окну, Ксения подышала на двойное стекло, как делала это в детстве, чтобы видеть улицу. Оказалось, что с возрастом она не стала терпеливее. Как бы там ни было, но кучка манифестантов, собравшихся возле Казанского собора, не испортит ей праздник.

Раздался стук входной двери, и густой голос отца наполнил прихожую. Судя по интонациям, отец был сердит, возможно, даже разгневан. Ксения слышала, как он, пыхтя, словно медведь, снимает тяжелую шубу и нетвердым шагом, волоча правую ногу, раненную в сражении, пересекает комнату, направляясь в сторону своего кабинета.

Ксения была одета в длинную полосатую юбку и белую блузку с плиссированным воротником. От накинутой на плечи шали все еще шел острый запах лекарств из госпиталя, куда она ходила ухаживать за ранеными. Тяжелой работы там Ксении не поручали — в пятнадцать лет еще рано полностью выполнять обязанности сестры милосердия и лечить гнойные раны, — но и от помощи не отказывались. Девушка готовила перевязочный материал, дезинфицировала хирургические инструменты или разговаривала с солдатами, поднимая им настроение.

Услышав шаги отца, Ксения, не зажигая лампы, вышла в окутанный послеобеденными сумерками салон и застыла на месте. Настенные часы отсчитывали минуты. В салоне стояли журнальные столики из красного дерева, стулья с резными ножками, его украшали персидские ковры, зеркала, консоли с головами сфинксов. На стенах висела коллекция работ знаменитых художников, которая была известна многим ценителям искусства. Даже с закрытыми глазами девушка могла скользить среди предметов интерьера, сделанных из карельской березы, пианино со стоящими на нем эмалированными рамками с портретами и коллекцией табакерок. Да и все остальные комнаты их уютного, но строгого дома, окна которого выходили на замерзшие каналы, она знала наизусть. Для нее здесь не было секретов. В бархатной тишине ей казалось, что она слышит, как в венах дома бьется пульс, оживляя все вокруг. Не зря дом находился как раз посередине между двумя православными соборами.

Звуки голосов вернули Ксению к действительности, и она услышала, что отец разговаривает по телефону. В последнее время у нее вошло в привычку слушать разговоры других людей. И не только родителей. Прогуливаясь по улицам, она прислушивалась ко всем витающим в воздухе сплетням и жалобам.

Вот уже в течение нескольких месяцев возле булочных, начиная с самого утра, собирались громадные очереди. Женщины в зимних пальто с обветренными от холода щеками жаловались на высокие цены и требовали хлеба. Они обвиняли власти в продажности немцам, неспособности организовать снабжение города продовольствием, возникновении повального дефицита: угля, мясопродуктов, свечей, мыла, сахара. Многие считали, что убийство Распутина решит проблемы, но ситуация не улучшилась, словно даже из могилы старец продолжал оказывать свое пагубное влияние. У Ксении мурашки ползли по коже при мысли о том, что из-за нехватки дров в неблагополучных районах города умирают бедняки.

Осолины тоже вынуждены были экономить. Не так, как в былые времена, отапливался дом. Часть комнат закрыли до весны, и Ксении приходилось делить спальню со своей младшей сестрой, которая каждый вечер требовала, чтобы ей читали сказки и легенды. Когда ребенок засыпал, девушка накрывала его ворохом одеял.

— Картофель уже стоит пять рублей! А ведь до войны его цена была всего пятнадцать копеек. Как же люди могут прожить, Нина? — восклицал отец.

Наверное, дверь в кабинет осталась приоткрытой. Ксения различила тихий голос матери, пытавшейся утихомирить мужа. Нина Петровна Осолина со своими деликатными манерами и спокойным взглядом относилась к тем мягким женщинам, которые играют роль доброго ангела при муже со взрывным характером.

Ксения сама много раз видела, как ее отец или дядья, заслуженные гвардейские офицеры, повиновались своим супругам, хотя те никогда даже не повышали голоса. Была в этих вояках какая-то восприимчивость к мягкости.

И это не могло не удивлять. Естественно, что отец возмущался ценами на пищевые продукты. Умный человек, он часто говорил, что, выигрывая войну на фронтах, Россия тем не менее проигрывает ее в тылу. Действительно, при виде трамваев, застывших на рельсах еще несколько месяцев назад, неспокойных заседаний депутатов в Таврическом дворце оставалось только согласиться, что тыл святой России хрипит, словно загнанная лошадь.

Вспомнив о ждущем ее в комнате голубом платье из сатина и тюля, обшитом фальшивым жемчугом, Ксения сдвинула брови. Под страхом самого строгого наказания, какое только могла придумать, она запретила Маше прикасаться к своему наряду. Родители пообещали устроить старшей дочери праздник в благодарность за прилежную учебу в Оболенском лицее и за работу сестрой милосердия. Вместе с матерью они ходили на Моховую улицу к Анне Григорьевне Гиндус — портнихе, которая училась в Париже у самой Жанны Пакэн[2] и являлась для девушки воплощением элегантности. Складывалось впечатление, что Ксения празднует свое появление на свет на целый год раньше, что устраивало ее как нельзя лучше. Она не любила быть такой, как все. Рассказывая своим подругам про праздничный обед, который состоится сразу после просмотра пьесы Лермонтова в Александровском театре, она чувствовала на себе завистливые взгляды. Не могло быть и речи о том, что лихорадочное возбуждение, охватившее город, помешает радостям, к которым она готовилась несколько недель.

Ксения решительно сбежала по лестнице, чтобы присоединиться к отцу. Ей вдруг захотелось увидеть его и удостовериться, что все будет хорошо.

Войдя в кабинет, она увидела, что генерал Осолин читает депешу, свободной рукой массируя затылок. Маленькие очки в золотой оправе придавали ему вид студента. Ксения очень любила отца и абсолютно доверяла ему. Рядом с ним исчезали все сомнения, любая неуверенность. Высокого роста, широкоплечий, с сильными руками, он, казалось, был весь пропитан жизненной силой солнца. Глядя, как резвится на его руках сестренка, Ксения иногда жалела, что стала слишком взрослой для того, чтобы получать звонкие поцелуи в щеку, когда шикарные усы щекочут кожу.

Негромко чертыхнувшись и бросив депешу на журнальный столик, отец заметил приход старшей дочери. Морщины на его лице тут же разгладились. Он снял очки, от которых на носу остались красноватые отпечатки.

— Это ты, голубушка. А я и не слышал, как ты вошла. Ну и как чувствует себя королева праздника?

— А ты? Как себя чувствуешь ты, папа?

Он опустился в кожаное кресло, положив руки на письменный стол, прямо на кучу бумаг. На губах появилась ироническая ухмылка, которая совершенно ему не шла.

— Насколько я помню, мы едем в театр смотреть «Маскарад». Прекрасная ирония вроде… Мне кажется, я живу этим целый день.

— Говорят, что декорации мрачноваты, — заметила Ксения, немного нервничая. — Но все равно постановка обещает быть превосходной. В театре соберется весь свет, даже члены императорской семьи.

Она удивилась своей просительной интонации. Неужели этот несчастный поход в театр имеет такое большое значение? Ксения вспомнила новое платье, сатиновые туфельки, банты, которые вплетут ей в волосы. Считать себя взрослой и в то же время с детской непосредственностью радоваться подобным мелочам?

— С января город просто погряз в праздниках, — расстроенно произнес отец, тоже, наверное, считая, что дочь думает только об увеселениях.

— Это не праздники, а благотворительные мероприятия, папа, — возразила она. — Средства поступают в пользу наших раненых.

— С такими темпами у нас скоро не останется никаких средств, — иронически заметил он. — После поражения под Танненбергом[3], и в особенности этого проклятого отступления в Галиции, мятежи в армии не кончаются.

— Да эти солдаты просто трусы! Ни ты, ни дядя Саша никогда бы не вели себя подобным образом!

— Трусов хватает в любой армии. Это очень распространенное качество. Но вправе ли мы называть трусами людей, которых заставляют воевать всего с десятком патронов на человека? А когда патроны кончаются, вынуждают швырять во врагов камни? Напомню тебе, что в августе четырнадцатого года русские солдаты сражались как герои. Мы жертвовали собой ради французов. Только благодаря нам союзники смогли продержаться в битве на Марне, потому что немцы были вынуждены перебросить часть сил в Восточную Пруссию против наших войск. Теперь эта наша помощь обернулась нам же боком. Не будучи готовы к сильному сопротивлению противника, мы потеряли всю элиту нашей армии. А в следующем году была Галиция… — Взгляд генерала Осолина на несколько минут стал мрачным, задумчивым, а лицо искривилось, как от зубной боли. — У нас не было ни патронов, ни снарядов… Артиллерия бездействовала… В каждом полку потери составили три четверти личного состава. Я сам был свидетелем того, как простые унтер-офицеры поднимали в атаку солдат, которые не ели по трое суток. Война превратилась в бойню, это подтвердит любой мало-мальски достойный офицер. Народ недоволен. Он начинает протестовать и чем дальше, тем сильнее. Мы не можем закрывать на это глаза. И не говори мне, что ты сама этого не замечаешь, как остальные слепцы.

— Все-таки я не верю, что все так серьезно, — с отчаянием заявила Ксения. — Народ всегда протестует и устраивает забастовки. Как в пятом году, когда все кончилось наведением порядка. Теперь у народа есть Дума. Чего еще ему надо?

Генерал строго поглядел на дочь.

— Дума не представляет ни интересы крестьянства, ни интересы рабочих. Это собрание богатых людей. Народ — это уже не та безвольная толпа людей, в слепой вере размахивающих иконками перед царем-батюшкой. Это мужчины и женщины, которые очень трезво стали смотреть на вещи. Они хотят есть и не желают больше отправлять своих детей на отстрел, как кроликов. Хотят мира в самом разгаре войны. Хотят сами владеть землей, хотят… Только Господь знает, чего еще им надо!

— Кто хочет много, обычно не получает ничего.

Федор Сергеевич посмотрел на старшую дочь, стоящую перед ним со скрещенными руками и пылающими щеками. Ее серые глаза метали молнии, длинные волосы растрепались. Он знал, что она горда, иногда слишком, часто может быть непримиримой, но в эти сложные времена черты ее характера являлись хорошей защитой от неопределенности будущего. Она не обладала ни доброжелательностью матери, ни мягкостью младшей Машеньки, которая, когда вырастет, превратится в одно из женских созданий, очень любимых мужчинами, потому что знают: только мужчины смогут их защитить.

А вот Ксения сурова, колка и упряма. Она, без сомнения, из числа тех особ, из-за которых дерутся на дуэлях, которые сводят мужчин с ума, лишают их сна, завоевывают их сердца на всю жизнь, сами оставаясь при этом безжалостными, непокорными и свободными, как степные кочевники где-нибудь на окраинах мира.

Восхищаясь изяществом дочери, ее осанкой, тонкими запястьями, отец испытывал абсурдное желание завернуть эту пленницу внезапно появляющегося гнева (о его причинах он, кажется, догадывался) в пеленки, как маленькую, чтобы таким образом защитить ее от грозного и огромного мира. И неспроста. Размеры бунта росли. На днях разграбили несколько магазинов. Трамваи больше не ходили из-за частых нападений на вагоновожатых и кондукторов. Солдаты стреляли в мятежников, трое были убиты. На мостах пришлось выставить охрану.

Вспомнив о только что прочитанной депеше, Федор Сергеевич почувствовал, как кровь принялась быстрее циркулировать по венам. В этот момент он готов был отдать все, что имел, чтобы только защитить своих дочерей от нелегкой судьбы, ужасов войны, предательства мужчин.

— Сегодня утром он уехал на фронт, — вполголоса произнес генерал Осолин.

Ксения покраснела.

— Ты это о ком?

— Об Игоре.

— Откуда ты знаешь? Он тебе сам сказал? Ты его видел?

— Столкнулся с ним вчера вечером. Он участвовал в большой манифестации на Самсоновском проспекте. Дальновидный молодой человек. Все опасался нападения казаков, хотя даже казаки сейчас настроены к толпе благожелательно. Кстати, он просил поблагодарить тебя за приглашение.

— Мог бы сделать это лично. Жаль, что он так плохо воспитан. Что ж, никто плакать из-за него не будет.

Ксения резко отвернулась и подошла к камину, ругая себя за то, что не сумела в полной мере скрыть разочарование. Понимая, что отец сейчас подбирает слова утешения, она казалась себе ужасно слабой. Только бы он ничего не говорил. Ей понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Игорь Кунин. У него был строгий внимательный взгляд. Короткая военная стрижка не могла скрыть густоту его каштановых волос. Ей почему-то очень нравилось наблюдать за его затылком, когда он играл на пианино, склонив красивую голову над клавишами. Может быть, в тот момент он казался ей и красивым, и беззащитным одновременно. Когда он играл, он как будто одновременно и присутствовал в комнате, и находился далеко от них.

Игорь дружил с дядей Сашей, самым младшим братом матери. Ксения познакомилась с ним в прошлом году, когда друзья, находясь в отпуске, пришли к ним домой с визитом. Молодые люди были приблизительно одного возраста, чуть за двадцать, и она удивилась этой дружбе, потому что между ними было мало общего.

Дядя Саша говорил громко, мог охотиться на диких уток в перерывах между наступлениями на Галицком фронте, не обращая внимания на недовольство начальства, в то время как Игорь был более спокойным, вежливо отвечал на вопросы хозяйки дома, изящно держал чайную чашку, словно боясь разбить ее.

Помучив несколько минут клавиши пианино, помурлыкав, Саша убедил Игоря занять его место.

— Он настоящий виртуоз, — сказал он о своем товарище.

Немного скованно Игорь наклонил голову. Было видно, что ему больше всего хотелось спрятаться за занавеску, но Александр был неумолим.

— Давай, давай, старина. Скоро ты будешь жаловаться на то, что тебе не хватает музыки.

С извиняющейся улыбкой сев перед инструментом, Игорь погладил белые и черные клавиши, словно молясь. И зазвучала музыка.

В тот вечер за столом Ксения и Игорь сидели рядом. Они разговаривали вполголоса, не обращая внимания на других. Девушка была настолько заинтригована, что даже позабыла о смущении, и с тех пор постоянно думала об этом офицере. Они писали друг другу письма: короткие и спешные — ее, более меланхолические — его. Узнав, что ему предстоит очередной отпуск, который совпадает с ее днем рождения, она очень обрадовалась. Теперь он узнает ее в новом качестве — как хозяйку вечера. Она представляла, как, смущаясь, он будет восхищаться ею издалека до тех пор, пока она не снизойдет и первой не приблизится к нему в сверкающем платье. Она выберет его среди многих, и он будет ей за это признателен.

Теперь все рухнуло. В один момент. У нее даже пропало желание участвовать в празднике, который без Игоря терял всякий смысл.

Решительно, эта война действовала ей на нервы. Этот постоянный дефицит всего! Эти нескончаемые переживания за дядьев и двоюродных братьев, воюющих на фронтах! Эти панихиды, ужасные траурные заголовки газетных статей, иконы, занавешенные черным зеркала! Эти не прекращающиеся молебны в память о павших на поле брани с курением ладана, от запаха которого Ксению всегда начинало тошнить. Ей также было в тягость два раза в неделю сопровождать мать в мастерские, где женщины шили рубашки, вязали носки и жилетки для солдат, собирали одежду для беженцев. Она не могла спокойно выносить подозрительные взгляды престарелых дам, которые словно упрекали ее за то, что она временами мечтательно засматривалась в окна. Складывалось впечатление, что кто-то невидимый специально устраивал так, чтобы помешать Ксении полноценно прожить ее лучшие годы, заставить скучать. Как это несправедливо!

Федор Сергеевич заметил, как его дочь сжимает пальцы в кулаки, слегка наклонившись, словно пытаясь устоять под порывом сильного ветра. Он понял, что она еле сдерживается, чтобы не закричать, считает, что ее предали. Генерал и раньше догадывался, что ей небезразличен молодой Кунин, и не видел в этом ничего предосудительного. В будущем Игорь — многообещающий музыкант, прекрасный офицер, отличающийся серьезным и трезвым взглядом на вещи.

Во время вчерашнего короткого разговора Осолин и Кунин испытывали одни и те же горькие чувства в отношении происходящего: армия была охвачена революционной пропагандой, приказы выполнялись неохотно, из-под палки.

— Каждый думает только о себе, — тихо говорил молодой офицер. — Солдатские души — словно души детей. Их легко обольстить. Красивые слова затуманивают их рассудок сильнее водки. Они больше не верят нам, своим командирам, считают, что мы продали их германцам. Они растерянны и обескуражены. В их взглядах все чаще проскальзывает ненависть.

Ненависть… Генерал догадывался об этом, он и на себе ощущал ее гнетущее воздействие, наполняющее городские улицы. Хуже того, он видел эту ненависть, когда инспектировал батальоны, охранявшие склады. Молодые рекруты уже были не теми оторванными от своих сел и деревень мужиками, которые покорно смирялись со своей судьбой, а напичканными социалистическими идеями питерскими рабочими. В их мрачных физиономиях генерал не видел готовности жертвовать собой ради солдатского братства.