Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Современная проза
Показать все книги автора:
 

«Слон и кенгуру», Теренс Уайт

  • В делах человека есть время прилива,
  • Уловишь его, тебя вынесет к счастью,
  • Упустишь, все странствия твоей жизни
  • Закончатся мелью, набором напастей.

Дэвиду Гарнетту

Глава I

Мистер Уайт стоял посреди своей мастерской, или, если угодно, комнаты для игр — очки на кончике носа, в руке небольшая масленка. Это был рослый мужчина средних лет, с поседевшими волосами и неухоженной бородой, очень похожий на одного из тех сикхов, что участвовали в похоронах королевы Виктории. Выглядел мистер Уайт готовым на все и в то же время несколько озадаченным — примерно как пес, собравшийся броситься в море за палкой, которую вы туда зашвырнули.

Игровую заполняли древесные стружки, книги, инструменты, картины, ружья, удилища, сетки из тех, что оберегают пасечника от пчел, — ну, и так далее. Пол здесь был простой, дощатый, некрашеный и книжные полки тоже. Имелось также одно покойное кресло и самодельный токарный станок, который, впрочем, барахлил. У дверцы инструментального шкапа сидело несколько ласточек, а еще четыре ласточкиных птенца располагались рядком в своем гнездышке. Желтые щелки разинутых клювов сообщали птенцам сходство с рыцарями в доспехах и пуховых шлемах.

Мистер Уайт сооружал в полу потайную дверцу, под которой намеревался укрыть свои золотые часы. Одна из досок уже сидела на невидимых петлях — ну, почти невидимых, — а державший ее гвоздь был ложным, он легко вытаскивался из пола, позволяя эту доску поднять. Часы, ради которых мистер Уайт все это устроил, имели целых семь циферблатов. Они показывали месяц, число, день недели, фазу луны, час, минуту и секунду. Кроме того, в них наличествовал секундомер — вещь при забегах на время незаменимая — и репетир, отбивавший, когда темно, каждый час, четверти часа и даже минуты. Вообще говоря, обилие циферблатов несколько осложняло попытки понять с помощью этого механизма, сколько теперь времени, а поскольку у него имелась еще и крышка, откинуть которую удавалось, лишь нажав на особую пружинку, то самое место для этих часов, конечно, под полом и было. Ну и, кроме того, они обладали немалой ценностью.

Мистер Уайт смазывал маслом гвоздь.

К окну подпорхнула ласточка, державшая в клюве карамору, однако, завидев мистера Уайта, который стоял между ней и гнездом, произвела резкий вираж и с писком метнулась в сторону. Птенцы же ее повысовывались из гнезда, точно черти из табакерки, раскрыли рты и запищали: «Мне! Мне! Мне! Мне!». Это они карамору имели в виду. Мистер Уайт задумчиво капнул маслица в каждый из раззявленных клювиков и птенцы, с сомнением облизываясь, ретировались в гнездо.

Вот тут-то внизу и началась странная суета.

Две двери распахнулись быстрее и громче обычного, — мистер Уайт определил их на слух как кухонную и черную, — затем голос Микки О’Каллахана произнес: «Исусе, Мария и Ио…». Но не успев закончить «Иосиф», Микки покинул дом через черный ход. А следом голос миссис О’Каллахан завел с молитвенным подвыванием, на ноте, высокой, как «Ой-ё-ёй»: «Матерьпресвятаябогороди…». Потом что-то железное рухнуло с полки — мистер Уайт решил, что это, скорее всего, кастрюля, — ирландцы почему-то называют их «котелками», — потом послышался дребезг фарфора, который все те же ирландцы именуют делфтским фаянсом. Очень смахивало на то, что это бились чашки с блюдцами. А затем подвывание оборвалось посередке «иневвединасвоискуше…», снова грянула кухонная дверь, и миссис О’Каллахан понеслась по лестнице вверх, топоча, точно взвод нагоняемых кошкой мышей.

Женщина она была высокая, тощая, пятидесяти с хвостиком лет, трудившаяся, не покладая рук, но никакого труда до конца довести не умевшая. Доведет что-нибудь до середки, и хватается за другое, — результаты, как правило, получались неутешительные.

Чудеснейшая ирландская сеттериха по кличке Домовуха, мирно спавшая в покойном кресле игровой комнаты, от топотка миссис О’Каллахан проснулась и залаяла истерическим фальцетом.

— Мистер Уайт, мистер Уайт, к нам кто-то свалился в печную трубу!

— Кто именно?

— По-моему, баньши!

Домовуха, уже признав топотунью и решив, что началась какая-то игра, заскакала, продолжая лаять, вокруг миссис О’Каллахан, так что дальнейший разговор пришлось вести в тонах повышенных.

— Может быть, просто-напросто галка?

Галки усердно обживали печные трубы Беркстауна, — для начала забивая их мелкими сучьями, так что разжечь камин после того, как выводились птенцы, становилось попросту невозможно, а галчата, валившиеся в эти самые камины, были явлением вполне заурядным. С другой стороны, к очагам кухонным терпеливые эти создания относились с почтением, отчего готовка горячей пищи оставалась все же делом возможным. Мистер Уайт, спросив не о галке ли речь, на миг встревожился, предположив, что терпению этих птиц пришел, все же, конец, и в дальнейшем ему придется кормиться одним лишь холодным окороком.

— Нет.

— Тогда кошка?

Кошки тоже обживали дымоходы Беркстауна — нижние их части, свободные от сучьев, — и там совершенно дичали. По ночам они вылезали наружу, как Гарпии, шарили по кладовкам, подъедая съестные припасы, а стоило кому-нибудь отворить кухонную дверь, уметались обратно в трубу. И что с ними делать, никто не знал, поскольку созданиями они были дымонепроницаемыми. Интересный, кстати сказать, пример синекдохи.

Кошачью теорию миссис О’Каллахан также отвергла. Вообще-то, научный подход жильца ее успокоил, — настолько, что она даже молитву решила больше пока не читать. Она уже прониклась готовностью проявить к происходящему опасливый, но все-таки интерес и даже Домовуху шугануть, если у нее, конечно, получится. Мистер Уайт был англичанином, человеком практическим, и прежде ему всегда удавалось совладать с любой ситуацией, — ну так вдруг у него это и нынче получится? Вся жизнь миссис О’Каллахан как раз из затруднительных ситуаций и состояла — к примеру, сейчас был уже август, а муж ее так и продолжал вспахивать тот участок земли, который не поспел перелопатить в прошлом году, — поэтому обычно она старалась их попросту игнорировать, если имелась хотя бы тень подобной возможности. Вот, скажем, мистер Уайт настоял на том, чтобы воздвигнуть рядом с домом ветровой электрический генератор, — это, значит, чтобы свет в доме был, а миссис О’Каллахан намертво отказалась и близко к нему подходить, справедливо полагая, что, если она не будет знать, как там чего работает, так, когда оно все поломается, никто ее в этом обвинить и не сможет.

И вот теперь она с надеждой вскричала — как человек, выкладывающий на стол карту и сильно интересующийся, какой такой другой ее удастся покрыть:

— Может, это перьевая метелка!

Мистер Уайт понимал, что ни о какой метелке и речи идти не может, поскольку сам прочищал в верхней комнате дымоход и знал, что дымоход этот крив, а у кухонной печи целых три вьюшки, так что с метелкой в нее и соваться нечего. Он открыл для Домовухи дверь — и та выскочила, ошибкой решив, что ее поведут гулять, — а после находчиво закрыл, отчего в уши ему и миссис О’Каллахан ударила ненатуральная тишина.

— Ну а сами-то вы что думаете?

Совсем как у лекаря, подумала миссис О’Каллахан. «Здесь не болит?». «Так в каком месте болит-то, мэм?». Она сложила домиком длинные пальцы и чистосердечно ответила:

— Что это Архангел Михаил.

Пуще такого ответа ничто мистера Уайта рассердить не могло. Он уж месяц, не меньше, препирался с миссис О’Каллахан на религиозные темы, объясняя ей, с терпением поистине устрашающим, что никакого Бога нет и не было, что вселенная возникла в результате спонтанного воспламенения, после чего за работу принялся естественный отбор. Тема это занимала его столь сильно, что он даже взял на себя труд написать для миссис О’Каллахан брошюрку, в которой односложными словами растолковано было все — и про Дарвина, и про амеб. Однако миссис О’Каллахан, прочитав всего пару страниц, засунула брошюрку в гладильный аппарат, а Микки О’Каллахан, который руководствовался в жизни тем принципом, что пускай, дескать, пень работает, он деревянный, использовал ее для растопки очага, чтобы, значит, не тащиться невесть куда за хворостом. Когда мистер Уайт услышал об этом, то просто повернулся и ушел, даже и слова никому не сказав.

Обычно он заставал миссис О’Каллахан молящейся два раза в день. Утренние молитвы, обращенные к Пражскому Младенцу-Христу[?], она читала в столовой, а вечерние на кухне — мистер Уайт забредал туда с масленкой или молотком и тут же выскакивал, прогневанный глупой виноватой ухмылкой миссис О’Каллахан. Кроме того, она посещала все мессы, какие служились в окрестностях, а первый пятничный вечер целиком отдавала молитве, это у нее было вроде марафонского забега. Вообще говоря, мистер Уайт понимал, что поэзия молитвы — единственное украшение ее жизни, однако считал, что как раз это-то для нее и плохо. А поскольку человек он был серьезно мыслящий, то и не мог справиться с желанием силой заставлять людей не делать того, что для них плохо. Как он не раз говорил миссис О’Каллахан, молитва не хороша для человека уже тем, что она, как будто обещает ему исполнение желаний. Вот например, говорил он, если вы что-то потеряли, то преклоняете колена и просите Святого Антония, чтобы он эту штуку нашел. Но нет же никакого Святого Антония, и Бога тоже нет, я про этом в брошюре все в тонкостях расписал, и получается, что время, которое вы проводите, стоя на коленях, пущено вами по ветру, вы бы лучше его на поиски потерянного потратили. То есть, на деле, вы себе этими молитвами только вредите: ровно в меру израсходованного на них времени.

Направленные против веры доводы мистера Уайта никогда миссис О’Каллахан в ужас не приводили, а вот его сама она в ужас приводила, и нередко. Мистер Уайт то и дело открывал для себя новые ее верования — к примеру, в то, что у ангелов и вправду имеются крылья, на которых они летают, или что Иисус Христос действительно был бородат, а над головой его светился нимб. Мистер Уайт пытался растолковать этой женщине, какие грудные мышцы должны быть у ангела, чтобы он мог еще и крыльями махать, и даже принес ей книгу с изображениями Иисуса Христа, сделанными аж в четвертом столетии, — без бороды и без нимба. Однако миссис О’Каллахан хоть и рассыпалась в благодарностях, книгу эту втайне невзлюбила, потому что, как она призналась однажды, портреты, в ней напечатанные, нисколько на Господа Нашего не похожи.

И чем еще нехороши были эти споры, так это тем, что мистер Уайт их неизменно проигрывал. У миссис О’Каллахан всегда находились чугунные доводы, о которые он просто лоб себе расшибал. Например, она с легкостью доказывала, что Бог действительно существует, и амеба тут решительно не при чем, — ведь Бог же сказал, что Он есть, так как же Его может не быть-то? А еще она побивала мистер Уайта по части всемогущества Божия. Всякий раз, как мистер Уайт ловил Бога на совершении чего-то смехотворного или невозможного, ну, скажем, на воскрешении двух людоедов, один из которых слопал другого и ассимилировал его телесные ткани в свои собственные, миссис О’Каллахан со всевозможной почтительностью возражала: «Так ведь, мистер Уайт, мы же знаем, что Бог может все».

Но, впрочем, вернемся к тому, что там шебуршилось в дымоходе: мистер Уайт, услышав, что это, наверное, Архангел Михаил, прямо-таки почувствовал, что им овладевает hysterica passio[?], этакий первобытный почти что гнев.

И саркастически поинтересовался:

— У него, я полагаю, и нимб имеется?

Иронические замечания мистера Уайта, как и вообще все его шуточки, миссис О’Каллахан неизменно принимала за простые констатации фактов. В результате шутить он с ней перестал, а вот от иронии, особенно когда раздражался, воздерживаться так и не научился. И теперь она ответила:

— Ну, может, это у него шляпа такая.

И мистер Уайт, поняв, что доказать все равно ничего не сможет, заявил:

— Ладно, пойду-ка я сам на него посмотрю.

Он распахнул дверь — Домовуха уже ретиво соскребала с нее краску, — и отправился в путь, так и держа в руке масленку. Миссис О’Каллахан двинулась следом.

Ступеньки лестницы покрывала клеенка, три балясины перил были сломаны. На площадке стояло пропыленное чучело лисы, открытое, без стеклянного ящичка, с траченным молью хвостом, — и три горшка с престарелой геранью между засиженными мухами шторами. А совсем уж внизу висела пастель с изображением пика Патрика, написанная самим мистером Уайтом в память о паломничестве, совершенном им на эту гору еще до того, как он стал вольнодумцем.

Как раз около нее, миссис О’Каллахан от проводника своего отстала и, свернув в столовую и преклонив колени перед Пражским Младенцем, обратилась к Архангелу с молитвенной просьбой — чтобы он шел восвояси.

Мистер же Уайт, отметивший ее дезертирство, сошел по трем последним ступенькам и приблизился к кухне, ощутив при этом — против воли своей — душевный трепет. Он осторожно приоткрыл дверь — мало ли, вдруг из нее кто выскочит или вылетит. Мистер Уайт был человеком, привыкшим держать в доме барсуков, зайцев, кроликов, змей, лис и иных тварей, так что за край проема он заглянул с опаской, готовый, если придется, захлопнуть дверь.

Миссис О’Каллахан не соврала, там действительно пребывал Архангел — стоял прямо у средней вьюшки.

Он словно висел на темном фоне печки — в самостоятельно светившемся нимбе, — и смотрел в страшной славе своей мистеру Уайту прямо между глаз.

Глава II

С полминуты просмотрев на Архангела Михаила, мистер Уайт проделал подобие книксена или полуприседания — «расшаркался», как выражались наши предки, — и поднял руку к голове, словно намереваясь снять шляпу. Поскольку шляпы там не обнаружилось, он просто неловко подергал себя за вихор, без всякого изящества поклонился и закрыл дверь. А затем возвратился в столовую, к миссис О’Каллахан.

Обнаружив ее молящейся, он сильно осерчал.

— Какой смысл молиться этой штуковине, если у вас посреди кухни стоит само Архангел Михаил?

— Она еще там?

Вопрос привел мистера Уайта в совершенное отчаяние. На ферме обитали: один бык, обслуживавший соседских коров, зловонный козел, баран, петух, два селезня, три индюка, пес колли, множество полученных от соседей — в виде комиссионных — бычков и два борова (кастрированных). Каждого из этих животных миссис О’Каллахан называла «она» — не то из соображений благопристойности, не то из сдержанного протеста против грубой правды жизни.

Мистер Уайт, истово придерживавшийся буквы учения о духах, гневно ответил:

— Это не она, а Оно.

— Тогда мне на нее и смотреть-то неохота.

Мистер Уайт опустил, дабы ничего не испачкать, масленку на блюдце, стоявшее на буфете, взял маленькую красную керосиновую лампу, всегда горевшую перед Пражским Младенцем, и вернулся на кухню. Подходить близко к Архангелу он не решился, но все же поставил керосинку на кухонный стол, после чего отступил снова. Возможно, его заставил сделать это опыт долгих годов, в ходе которых он скармливал мышей совам, мух ласточкам, лягушек змеям и молоко ежам — когда те попадали ему в руки.

Домовуха, никакого страха перед Архангелом Михаилом, судя по всему, не испытывавшая, тоже вошла на кухню и небрежно обнюхала Его. И тут же утратила к Нему интерес — возможно, потому, что Архангел не обладал душой, а может, потому, что у Него и запаха никакого не было, наверняка сказать трудно.

Когда мистер Уайт снова возвратился в столовую, миссис О’Каллахан объявила:

— Это все Микки виноват, нечего было кощунствовать насчет отца Бирна, когда тот бычка нам не отдал.

Основным занятием жителей Беркстауна было перекладывание своей вины на чужие плечи. Мистер и миссис О’Каллахан редко совершали попытки задуматься о затруднениях будущего — поразмыслить, к примеру, не разумно ли затащить торф под крышу, пока он снова не отсырел, или о том, стоит ли засевать три акра рапсом, когда и для ячменя-то уже все сроки прошли, — зато были великие мастера размышлять о прошлом. Когда торф оставался лежать под открытым небом всю зиму, так что большую часть его разворовывали, или когда на поздно засеянных акрах вызревал могучий урожай заячьей капусты, миссис О’Каллахан говорила, что виноват в этом Микки, подрядивший работника картошку окучивать, вместо того, чтобы дать ему лошадей, он бы все и перепахал, а Микки твердил, что насчет торфа кругом виновата она — надо было не покупать торф в Килкадди, а самим на болото идти. Они так хорошо освоили эту разновидность умственных упражнений, что принимались валить вину друг на дружку еще до того, как появлялся повод для каких-либо обвинений. Приедет, скажем, инспектор, проверить родословную их быка, и миссис О’Каллахан заявляет: «Тебе ее отдала» — прежде даже, чем Микки успеет спросить: «Куда ты родословную-то бычью засунула?». Иногда, если пропадала какая-то вещь, они становились друг напротив дружки и произносили: «Сам виноват, я же тебе сказала, положи ее в кухонный шкаф» или «Я ее в кухонный шкаф положил, а ты потом кухню белить затеяла», при этом кто-то из них держал пропавшую вещь в руке и даже размахивал ею, дабы подчеркнуть свою правоту.

Мистер Уайт сказал:

— Мы с вами не знаем, есть ли тут вообще чья-то вина. Может быть, Архангел явился вознести вам хвалы, или сообщить что-нибудь, или комплимент сказать, или еще что.

— Это все потому, что он про священников плохое говорил. Во времена моей матери (да упокоит Господь ее душу) один человек попробовал вилами согнать со своей земли пасторского бычка. И знаете, мистер Уайт, он тут же в глину и врос, стоял, точно статуй запечатленный, на месте, пока из Кашелмора отца Куина (да упокоит Господь его душу) не привели, только тот его и сдвинул.

— Наше происшествие никакого отношения к изгнанию бычков вилами не имеет. Мы знаем только одно — Архангел Михаил сошло к нам через кухонную трубу и надо как-то выяснить, чего Оно хочет.

— А может, она Дьявол.

— Все может быть, но только никакой Оно не Дьявол. Рано или поздно, миссис О’Каллахан, нам все равно придется предстать перед Ним, так давайте сейчас и предстанем.

— Это пускай Микки предстает. Муж он мне или не муж? Она как сошла, Микки тут же через моечную удрал, бросил жену, чтобы ее тут напополам разорвали.

— Я могу сходить, если хотите, за Микки. Но идти к Архангелу придется нам всем.

— Я к ней и на шаг не подойду, пока она не уйдет.

— Но, миссис О’Каллахан, вы же все время молитесь, платите за мессы, читаете житие Святого Антония. Вот уж не думал, что вы не обрадуетесь, увидев Архангела Михаила. Ну подумайте сами, какое великое случилось событие и прямо в Беркстауне. Неужели вы не будете после жалеть, что позволили Архангелу покинуть вашу кухню, даже не поздоровавшись с Ним? Если бы к вам явилась всего только миссис Джеймс из Экклстауна, вы бы с ней поздоровались.

— Я не могу, мне надо духу набраться.

— И сколько это займет времени?

— Может, и всю ночь.

— Но нельзя же заставлять Архангела Михаила дожидаться вас целую ночь…

Миссис О’Каллахан разрешила ситуацию тем, что уткнулась носом в молитвенник. С минуту мистер Уайт просмотрел на нее, горестно и недоуменно, а после бочком-бочком обогнул и отправился, точно совестливая овчарка, на поиски Микки.

Последний находился на чердаке, где хранили овес. Прежде чем укрыться там, он вооружился двузубыми вилами, а услышав, как мистер Уайт поднимается по лестнице, сделал вид, будто ворошит ими овес. Стоял август, так что овса осталось всего стоуна два. Прежде, когда овес только еще привезли и его требовалось ворошить, Микки неизменно от этого занятия отлынивал. Да и выбор сенных вил для ворошения овса разумным никак не назовешь. Но таков уж был Микки.

А был он маленьким, краснолицым человеком лет шестидесяти, немного смахивавшим на первого герцога Веллингтона и немного на черепаху. На Веллингтона он походил носом, а вокруг его круглой шеи шли складки и оттого казалось, будто он способен, когда ему что-либо грозит, втягивать голову в плечи. Обладай Микки подобной способностью, он наверняка провел бы большую часть жизни со втянутой головой, поскольку на ферме боялся практически всего — быка, лошадей, пчел, даже индюков. У мистера Уайта он почти всегда пребывал на плохом счету. Частично из-за его робости, частично из-за лени, частично потому, что в физическом отношении Микки представлял собой род неандертальского идиота. Мистер Уайт неизменно обнаруживал и неизменно с гневом, что-нибудь новенькое из того, что бедный Микки делать не умеет. Будучи, предположительно, фермером, Микки не умел пахать, сеять и запрягать лошадей, однако дело было не в этих довольно сложных вещах. То, что гневило мистера Уайта, казалось ему попросту невероятным. К примеру, Микки не умел заводить собственные часы, не умел, глядя на них, сказать, который теперь час, не умел понять, что изображено на фотографии, поскольку держал ее обычно кверху ногами. Как-то раз, когда мистер Уайт, вознамерясь развить ум Микки, отвез его в Тару[?], тот, указав на возвышавшийся милях в восьми шпиц замка Трим, спросил: «А что это там за человек?». Он не знал, сколько ему лет, не знал собственной фамилии: мистеру Уайту, при заполнении им для всех домашних бланков переписи населения, пришлось выяснить ее самостоятельно — по свидетельству о конфирмации. Не мог сам ни пилой воспользоваться — кого-нибудь нанимал для этого за небольшие деньги, — ни гвоздя забить. В ограде одного из его полей была калитка, которую Микки так и не научился открывать, и потому перелезал через нее, притворяясь, будто ему так больше нравится. Однажды мистер Уайт, на которого порой нападало какое-нибудь нелепое увлечение, целую зиму вязал для себя носки. Каким-то образом, увлечением этим заразился и Микки — и попросил, чтобы его научили вязать. Шесть месяцев, тратя каждый вечер по часу, мистер Уайт пытался добиться, чтобы Микки закончил хотя бы один простой ряд. Он перепробовал все — спицы и шерсть, трости и веревку, две кочерги и кусок каната. Однако у Микки сильно потели ладони, оставляя на шерсти пятна, одну из тростей он сломал, но ряда самостоятельно так и не закончил. И очень по этому поводу тужил.