Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Научная Фантастика
Показать все книги автора:
 

«Выдох», Тед Чан

Известно давно, что воздух (который другие называют аргоном) — источник жизни. На самом деле это не так, и я нарезаю эти слова, чтобы описать, как пришел к пониманию подлинного источника жизни, и, как следствие, к пониманию процессов, из-за которых жизнь однажды прекратится.

На протяжении большей части истории утверждение, что мы существуем благодаря воздуху, было настолько очевидным, что не требовало доказательств. Каждый день мы потребляем два легких воздуха, каждый день удаляем пустые легкие из груди и заменяем их полными. Если беспечный человек допустит чрезмерное падение давления в легких, он почувствует тяжесть в конечностях и растущую потребность восполнить запас воздуха. Ситуации, когда кто-то не может заменить хотя бы одно легкое, прежде чем установленная пара опустеет, возникают крайне редко. Если же подобное несчастье случается, — например, человек попал в ловушку и не способен выбраться из нее, а поблизости нет никого, кто мог бы прийти на помощь, — тогда человек умирает через считанные секунды после того, как израсходует весь воздух.

Однако при обычном течении жизни наша зависимость от воздуха мало занимает наши мысли. И действительно, многие согласятся, что удовлетворение данной потребности — наименее важный аспект посещения заправочной станции. Ибо заправочная станция — это в первую очередь место, куда люди собираются ради светских бесед, место, где мы получаем эмоциональную зарядку наряду с физической. У всех у нас дома припасены запасные наборы заряженных лёгких, однако в одиночестве процесс открывания грудной клетки и замены лёгких представляется немногим веселее, нежели уборка по дому. В компании же этот процесс превращается в совместную деятельность, коллективное развлечение.

Если кто-то крайне занят или малообщителен по натуре, он может просто взять пару заряженных легких, установить себе в грудь, а пустые оставить на другой половине помещения. Если у кого-то есть лишняя пара минут, он из простой вежливости подключит пустые легкие к дозатору и наполнит их для следующего посетителя. Но гораздо чаще люди задерживаются на станции для того, чтобы приятно провести время в компании, обсудить текущие новости с друзьями и знакомыми и между делом предложить только что заправленные лёгкие своему собеседнику. Навряд ли это можно назвать совместным использованием воздуха в прямом смысле этого слова, однако осознание того факта, что весь наш воздух поступает из одного источника, порождает дух товарищества. Ибо дозаторы — всего лишь оконечные устройства на торчащих из земли трубах, уходящих глубоко под землю к резервуару с воздухом — огромному «легкому» мира, источнику нашего питания.

Большинство легких возвращается на следующий день на ту же заправочную станцию, с которой они были взяты, в то время как часть легких попадает на другие станции, когда люди посещают соседние округа. По внешнему виду все легкие одинаковы — гладкие алюминиевые цилиндры. Поэтому никто не скажет определенно, оставалось ли данное легкое всегда вблизи его дома или же совершило долгое путешествие. И так же как легкие переходят от одного человека к другому и путешествуют между округами, так же распространяются новости и слухи. Таким способом можно получать известия из самых отдаленных округов, даже из тех, что расположены на краю мира, — без необходимости покидать дом, хотя лично я люблю путешествовать. Я дошел до самого края мира и видел монолитную стену из хрома, вырастающую из земли и исчезающую в бесконечном небе.

Все началось на одной заправочной станции, где я впервые услышал новость, которая пробудила во мне исследовательский интерес и стала в итоге причиной моего прозрения. Началось все вполне невинно с замечания нашего муниципального глашатая. В соответствии с традицией ровно в полдень первого дня нового года глашатай декламирует стихотворный текст, оду, сочиненную давным-давно специально для данного ежегодного торжества, чтение которой занимает ровно один час. Глашатай упомянул, что на его последнем выступлении башенные куранты пробили час дня прежде, чем он закончил чтение, чего не случалось никогда ранее. Другой человек отметил странное совпадение, потому что он только что вернулся из соседнего округа, где муниципальный глашатай жаловался на точно такую же рассогласованность.

Событию не придали особого значения сверх обычной признательности рассказчику, что выглядело вполне обоснованно. Спустя несколько дней, когда из третьего округа прибыло известие об аналогичном расхождении между глашатаем и часами, все сошлись во мнении, что отклонения могли быть вызваны механическим дефектом, общим для всех башенных часов, — хотя что это за любопытный дефект, который заставляет часы спешить, а не отставать? Башенные часы, о которых шла речь, обследовали часовщики — и не выявили никаких недостатков. В результате, после сравнения часов с эталонными хронометрами, они были признаны возобновившими безупречный отсчет времени.

Лично меня вопрос заинтриговал, хотя я был слишком сосредоточен на собственных исследованиях, чтобы уделять время посторонним вопросам. Я был, и есть, ученый-анатом и, чтобы дать ключ к пониманию моих последующих действий, предлагаю краткий отчет о моей взаимосвязи с данной областью знаний.

Смерть, к счастью, нетипична для нас, потому что мы долговечны, а несчастные случаи со смертельным исходом крайне редки, однако это усложняет изучение анатомии, поскольку после серьезных инцидентов тела погибших бывают настолько изуродованы, что совершенно не подходят для изучения. Если нарушить герметичность заряженных легких, сила взрыва разносит тело на куски, разрывая титан, словно олово. В прошлом анатомы ограничивались изучением конечностей, потому что те меньше всего страдали во время аварий. На лекции по анатомии, которую я посетил ровно сто лет назад, лектор продемонстрировал отрубленную руку, с которой была снята внешняя оболочка, чтобы обнажить плотный ряд стержней и поршней. Я отлично помню, как он, подсоединив артериальные шланги руки к вмонтированному в стену лабораторному лёгкому, начал манипулировать приводными стержнями, торчащими из рваного основания конечности, заставляя ладонь судорожно сжиматься и разжиматься.

С годами наука продвинулась вперед, анатомы научились починять поврежденные члены, а иногда присоединять оторванную конечность назад. Тогда же мы приступили к изучению физиологии живых людей. Я выступил с видоизмененной версией запомнившейся мне лекции, на которой я снял кожух с собственной руки и обратил внимание студентов на стержни, которые сокращались и расширялись в ответ на шевеление пальцев.

Однако, несмотря на все успехи в анатомии, по-прежнему оставалась неразгаданной одна большая тайна — механизм памяти. Мы знали о структуре мозга не слишком много, его физиология заведомо трудна для изучения в силу чрезмерной его хрупкости. Обычно при несчастных случаях смертельный исход наступал в результате повреждения черепа, мозг в таких случаях извергался облаком золота, не оставляя после себя ничего, кроме обрывков нитей и измельченной листвы, на которой невозможно было различить ничего полезного. Многие десятилетия превалировала теория памяти, в которой утверждалось, что весь личный опыт индивидуума выгравирован на станицах из золотой фольги. Именно эти страницы, разодранные силой взрыва, присутствовали на месте аварии в виде крошечных чешуек. Анатомы собирали эти кусочки — настолько тонкие, что свет, проходя сквозь них, приобретал зеленый оттенок, — и тратили годы, пытаясь воссоздать исходные страницы в надежде на последующую расшифровку символов, при помощи которых был запечатлен последний опыт погибшего.

Я отвергал эту гипотезу, известную как теория записанной памяти, по одной простой причине — если весь наш жизненный опыт и правда записывался на фольге, тогда почему наши воспоминания были неполные? Сторонники гипотезы предложили объяснение процессу забывания, предположив, что страницы фольги со временем смещаются относительно стилуса, считывающего воспоминания, пока самые старые страницы не теряют связь с ним совсем, — но я никогда не находил эти объяснения убедительными. Хотя привлекательность теории была мне понятна. Я тоже посвятил немало часов изучению золотых чешуек под микроскопом, и я могу представить себе, как это было бы здорово — покрутить колесико точной настройки и увидеть в фокусе разборчивые символы.

Как замечательно было бы расшифровать самые ранние из воспоминаний умершего, которые забыл он сам! Никто не помнит событий вековой давности и более ранние, а письменные протоколы — отчеты, которые мы вели, но едва помним об этом — охватывают еще два-три столетия. Как долго мы жили до начала запротоколированной истории? Откуда мы пришли? Именно обещание найти ответы внутри нашего мозга делало теорию записанной памяти такой соблазнительной.

Я же был сторонником конкурирующей школы, которая полагала, что наши воспоминания хранятся в некоем носителе, в котором процесс стирания реализован не сложнее, чем процесс записи: например, в наборах вращающихся шестеренок или сериях переключателей. Теория подразумевала, что все, что мы забыли, потеряно безвозвратно, и наш мозг не содержит фактов более ранних, чем описанные в библиотеках. Одно из преимуществ этой теории заключалось в том, что она лучше объясняла, почему после оживления умерших от удушья посредством установки заряженных легких к ним не возвращалась память и способность мыслить: каким-то образом шок смерти сбрасывал все шестеренки или переключатели в исходное состояние. Сторонники же теории записанной памяти утверждали, что шок просто смещает страницы фольги, однако никто не пожелал убить живого человека, даже имбецила, чтобы разрешить спор. Я набросал в уме план эксперимента, который позволил бы мне установить истину, но это был рискованный опыт, и он требовал тщательной подготовки. Я долго пребывал в нерешительности, пока не услышал еще одну историю относительно аномалии с часами.

Известие прибыло из дальнего округа. Тамошний муниципальный глашатай тоже заметил, что башенные куранты пробили час дня раньше, чем он закончил новогоднюю декламацию. Примечательной же эту новость делал тот факт, что тамошние часы использовали принципиально иной принцип отсчета времени: при помощи потока ртути в чашу. Это расхождение невозможно было объяснить общим механическим изъяном. Большинство людей заподозрило обман, розыгрыш, выполненный некими проказниками. Мое предположение было более мрачным. Я не отважился обнародовать его, но оно определило дальнейший ход моих действий. Я приступил к эксперименту.

Первый прибор, который я изготовил в своей лаборатории, был предельно прост: я зафиксировал в монтажных кронштейнах четыре призмы и расположил их в пространстве так, чтобы их вершины заняли углы воображаемого прямоугольника. Луч света, направленный на одну из нижних призм, преломлялся вверх, затем назад, затем вниз и наконец возвращался к исходной точке, пройдя по четырехугольной петле. Соответственно когда я садился так, чтобы мои глаза оказывались на уровне нижней призмы, я получал ясную проекцию своего затылка. Этот солипсистский перископ послужил основой для всего остального.

Выполненная аналогичным образом прямоугольная разводка исполнительных стержней позволила совместить область удаленных манипуляций с областью обзора, предоставляемого призмами. Набор исполнительных стержней был гораздо объемней, чем перископ, но их разводка всё ещё была относительно простой по конструкции. А вот то, что я закрепил на конце этих ретроспективных механизмов, было гораздо сложнее. К перископу я добавил бинокулярный микроскоп, смонтированный на арматуре, способной перемещаться во все стороны и поворачиваться под любым углом. К исполнительным стержням я прикрепил блок прецизионных манипуляторов, хотя такое описание вряд ли даст представление об этих вершинах конструкторского искусства. Соединившие в себе мастерство анатомов и вдохновение, навеянное конструкцией наших тел, манипуляторы позволяли оператору выполнять любую задачу, которую он мог выполнить своими руками, но на гораздо меньшем масштабе.

Монтаж всего этого оборудования растянулся на месяцы, но обстоятельства требовали особого подхода. Когда подготовка подошла к концу, я мог положить руки на два холмика из кнопок и рычажков и управлять парой манипуляторов позади моей головы, используя перископ, чтобы видеть то, что они делают. Теперь я был готов препарировать собственный мозг.

Я понимаю, что идея звучит как полное безумие, и, поделись я ею с коллегами, они бы наверняка постарались помешать ее осуществлению. Я не мог никого просить стать предметом рискованного анатомического исследования, и, поскольку я хотел проводить вскрытие лично, роль подопытного кролика не устраивала меня тоже. Авто-препарирование было единственным решением.

Я принес дюжину заправленных лёгких и соединил их трубопроводом. Получившуюся сборку я установил под рабочим столом, за которым я буду сидеть, и насадил на трубопровод дозатор, чтобы иметь возможность подключить его к бронхиальному штуцеру в груди. Это должно обеспечить меня воздухом на протяжении шести дней. Для подстраховки на тот случай, если я не закончу эксперимент вовремя, я запланировал визит ко мне коллеги на исходе шестого дня. Впрочем, я допускал только один вариант развития событий, при котором я не закончил бы операцию вовремя. Это смерть, причиной которой стал бы я сам.

Сначала я удалил сильноизогнутую пластину, которая закрывала заднюю и верхнюю части моей головы. Затем снял две менее изогнутые пластины, закрывавшие голову по бокам. Осталась только лицевая пластина, но она была зафиксирована ограничительным кронштейном, и я не мог видеть её внутреннюю поверхность через перископ, я видел только свой обнаженный мозг. Он состоял из дюжины или более блоков, внутренности которых скрывали кожуха хитроумной формы. Придвинув перископ вплотную к зазору между ними, я различил дразнящее мелькание сказочных механизмов внутри. Даже с учетом того немногого, что открылось моему взору, я уже мог сказать, что это было самое красивое и сложное устройство, какое я когда-либо видел, настолько превосходящее любой механизм, сконструированный человеком, что это неопровержимо свидетельствовало о его божественном происхождении. Зрелище одновременно волнующее и головокружительное, и я смаковал его несколько минут на чисто эстетической основе, прежде чем продолжил исследования.

Считалось, что мозг человека состоит из нескольких блоков. В центре головы — устройство, реализующее процесс мышления, вокруг него массив компонентов для хранения воспоминаний. То, что я увидел, согласовывалось с этой теорией, поскольку периферийные узлы были похожи друг на друга как две капли воды, в то время как узел в центре головы выглядел иначе, более чужеродным и с большим количеством движущихся частей. Впрочем, компоненты были утрамбованы настолько плотно, что узкие зазоры между ними не позволяли рассмотреть внутренности более подробно. Чтобы узнать больше, следовало заглянуть внутрь блоков.

Каждый блок был снабжен локальным резервуаром воздуха, подключенным с помощью шланга к регулятору в основании мозга. Я сфокусировал перископ на самом заднем блоке и, используя дистанционные манипуляторы, быстро отсоединил соединительный шланг и заменил его на более длинный. Мне доводилось проделывать подобную процедуру несчетное количество раз, так что я мог выполнить ее с закрытыми глазами. И все же у меня не было уверенности, что я успею завершить переключение до того, как блок истощит локальный резервуар. Убедившись, что функционирование компонента продолжается в прежнем режиме, я двинулся дальше. Я убрал длинный шланг в сторону, чтобы иметь лучший обзор того, что находилось в щели за ним: другие шланги, соединяющие узел с соседними компонентами. При помощи пары самых тонких манипуляторов, способных проникнуть в узкую щель, я заменил шланги один за другим на более длинные. Повторив эту процедуру по всему периметру блока, я удлинил все его соединения с остальной частью мозга. Теперь я мог открепить блок от несущей рамы и вытащить компонент за пределы того, что когда-то было задней частью моей головы.

Я знал, что мог ослабить свои мыслительные способности и при этом не отдавать себе отчета о случившемся, однако выполнение простых арифметических действий показало, что мозг не пострадал. Демонтированный блок свободно свисал из полуразобранной головы, а у меня теперь был отличный обзор устройства мышления в центре мозга, хотя я по-прежнему не мог приблизить к нему микроскоп из-за нехватки свободного пространства. Нужно было убрать с дороги по меньшей мере полудюжину блоков.

С особой осторожностью я повторил процедуру замены шлангов на других блоках, после чего вынес один блок далеко назад, два других — наверх, и еще два — в разные стороны, развесив все шесть на «строительных лесах» над моей головой. Когда я закончил, мой мозг выглядел как стоп-кадр взрыва через мгновение после детонации, и снова я испытал головокружение, думая об этом. Наконец устройство мышления было освобождено, поддерживаемое лишь связкой шлангов и исполнительными стержнями, которые уходили вниз в глубину моего торса. Пространства теперь было достаточно, чтобы вращать микроскоп на 360 градусов и позволить моему жадному взгляду наброситься на внутренности выдвинутых блоков. Передо мной открылся микрокосмос золотой машинерии, пейзаж из крошечных вращающихся колесиков и миниатюрных возвратно-поступательных цилиндров.

Созерцая эту картину, я спросил себя, где моё тело? Приспособления, которые переместили мое зрение и пальцы в другое место комнаты, принципиально не отличались от тех, что соединяли мои родные глаза и руки с мозгом. На протяжении эксперимента разве не были манипуляторы по сути моими руками? А увеличительные линзы перископа — моими глазами? Я превратился в вывернутое наизнанку существо с фрагментированным телом, расположенным в центре вспученного мозга. Именно в такой невероятной конфигурации я приступил к исследованию себя.

Я повернул микроскоп к одному из блоков памяти и начал изучать его конструкцию. Я не питал иллюзий, что сумею расшифровать свои воспоминания, однако надеялся разгадать способ, с помощью которого они были зафиксированы. Как я и предсказывал, пачек фольги там не оказалось, но, к моему удивлению, я также не увидел ни наборов шестеренок, ни рядов переключателей. Вместо этого блок, казалось, представлял собой банк воздушных трубочек. Сквозь зазор между трубочками я мельком увидел рябь, проходящую по внутренностям блока.