Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Детективы: прочее
Показать все книги автора:
 

«Книга призраков», Рид Коулмен

Куинс, Нью-Йорк, 2011

Якоб Вайсен знает о смерти всё — так знают близнеца, с которым выросли вместе. Продержавшись три года в пяти концентрационных лагерях, он видел смерть в самых зверских ее проявлениях и получал от нее самые жестокие уроки. Но тот период обучения завершился семьдесят лет назад. Смерть придержала для Якоба только один, финальный урок — и ждать его осталось недолго.

Вайсен не боится, поскольку тысячу раз имел возможность убедиться, что смерть дарует покой. Не боится — но и не спешит с ней встретиться. Слишком уж отчаянно он сражался за жизнь в те адские годы, чтобы теперь сдаться по такой банальной причине, как старость.

— Зейде[?], о чем ты думаешь? — спрашивает Лия, внучка Вайсена, заметив его хмурость.

— О смерти.

— О нет! Ну сколько можно?!

— Мэйдэлэ[?], однажды пойдет дождь. Вода поднимет меня, как пролитое на асфальт масло, и унесет в канализацию. Был человек — и нет его. Никто не оплакивает масляные пятна, а мы… мы, пожалуй, еще меньше заслуживаем скорби.

— Зейде, прекрати, пожалуйста. Терпеть не могу, когда ты вот так…

Лия крутит баранку. Они выезжают из аэропорта Кеннеди на скоростное шоссе Ван-Вик.

— Не нравится, когда я правду говорю?

— Это только твоя правда, зейде, не всеобщая.

Он задирает рукав пиджака, закатывает рукав рубашки и стучит узловатым пальцем по дряблой коже предплечья с выблекшей татуировкой лагерного номера.

— Нет, мэйдэлэ, это не только моя правда, это просто правда. Я постиг правду масляных пятен и пепла… Сегодня ты жив, а завтра тебя нет, и все, ты забыт. А из забвения нет возврата.

— Забывают не всех, — раздраженно возражает Лия. — И тебя, и твоего друга Исаака Бекера будут помнить. Ваши имена навсегда связаны с «Книгой призраков».

«Ну конечно, «Книга призраков». Вот же дерьмище, — сетует Якоб. — Насчет того, что мы с Исааком навсегда связаны, Лия права. Но откуда ей знать, что мы с ним дружили, как паук с мухой?»

Якоб пугается собственных мыслей. Слишком много накопилось горечи и вины за десятки лет, и достаточно малейшей трещины в самообладании, чтобы все это хлынуло наружу. Он решает не говорить ни слова, пока не приедет на аукцион. Уж что-что, а держать язык за зубами он умеет. Там, где пришлось осваивать эту науку, плохим ученикам двоек не ставили — их наказывали пулей или «дезинсекцией». Хочешь выжить — помалкивай. А еще учись обманывать, ложь должна стать твоей второй натурой. Особенно ценилась она в Биркенау, в «предбаннике» газовой камеры.

«Не забудьте повесить бирки, чтобы после душа забрать ваши вещи».

Эту подлую фразу он научился выдавать без запинки и абсолютно уверенным тоном на идише, немецком, русском, украинском, польском, венгерском, чешском, голландском… Список длинный. Иногда по ночам Якоб просыпается с многоязыкой ложью на устах. Охранник Хайльманн, редкостный подонок с куском угля вместо сердца и физиономией точно место авиакатастрофы, любил однообразно пошутить над Вайсеном. После того как очередную партию мертвецов отвозили на тачках к печам, он говорил: «У вас, евреев, останутся ужасные воспоминания — как ваши соплеменники не смогли вернуться за своим барахлом. Кстати, интересно, куда они все отправились?»

Каждый раз он смеялся, и этот смех ранил, точно нож. Якоб не мог понять, почему столько лет спустя вспоминает Хайльманна. Как будто вдруг разом закровоточила тысяча колотых ран.

 

Есть немалая ирония судьбы в том, что Якобу Вайсену все-таки не удалось удержать рот на замке. Однажды после войны глупая и ненужная ложь круто изменила его жизнь. С тех пор Якоба преследует призрак Исаака Бекера с его проклятой книгой. Книгой, ради которой этот болван принес себя в жертву. Ирония эта горька, и с годами она все горше, и временами Якоб давится ею, точно разлившейся желчью.

Давится он и сейчас, пока Лия ведет машину по Лонг-Айлендской магистрали к изломанному абрису Манхэттена, к зданию, где проходят аукционы редких книг. И Якоб задает себе в тысячный, нет, в десятитысячный, в миллионный раз тот самый вопрос, что возник еще в лагере, освобожденном Советской армией: почему?

По-че-му?

Всего-навсего шесть букв, всего-навсего три слога. Но это самый острый вопрос во Вселенной, когда он бьется в человеческое сердце. Почему ты не сохранил благоразумие, когда в госпиталь к тебе пришел человек из агентства по переселению евреев? Почему наплел про Исаака Бекера и «Книгу призраков», если и без того имел все шансы попасть в Америку?

И вопрос не оставался без ответов — их рождало подсознание, — иногда вполне логичных и до того жутких, что ночь напролет не уснешь. Он не желал иметь дела с советскими, поскольку был непосредственным свидетелем их варварства и не видел разницы между ними и нацистами. Не испытывал и охоты строить новую жизнь на кровавых руинах Европы или драться с британцами за историческую родину в Палестине. Только Америка! Когда от тебя остались жалкие лохмотья, нужен новый мир, где можно из этих лохмотьев что-то скроить. Якоб Вайсен внушил себе, что, если в глазах американцев он будет выглядеть героем, они уж точно заберут его к себе за Атлантику. Всем известно: у американцев к героям слабость. Поэтому он взял факты и срастил их с вымыслом, с преувеличениями, — создал миф о своем спасении. Вот только теперь, когда до Манхэттена считаные минуты езды, этот миф выглядит сущим проклятием.

 

— Якоб Вайсен, правильно? — прочла в анкете жгучая брюнетка из агентства по переселению. Весьма хороша собой, деликатная, она бегло говорила на идише. — Тут написано, что вы хотите переселиться в Соединенные Штаты или Канаду.

— Только в Штаты. Внимательнее посмотрите, в графу альтернативного выбора я тоже вписал США, но кто-то зачеркнул и поставил Канаду.

Женщина не удержала улыбку.

— Якоб, почему только Штаты? — спросила она, открывая перед ним вожделенную лазейку.

И Вайсен рассказал ей о том, как его отчаянный друг детства Исаак Бекер, Писака (даже эсэсовцы его так называли), за полтора года, проведенных в Биркенау и других лагерях комплекса Аушвиц, написал роман с главным героем, у которого не было имени, только кличка — Цыган.

— В этом романе, — объяснял Якоб американке, — Цыгану являются призраки людей, с которыми он познакомился в лагере, перед тем как их задушили газом. Каждый призрак рассказывает свою историю, и Цыган ее запоминает, чтобы поведать миру, если сам останется жив. Исаак так и не раскрыл мне названия книги, но для меня она — «Книга призраков».

— Якоб, это поразительно, но я не понимаю, какая тут связь с вами или вашим ходатайством о переселении в Соединенные…

Вайсен перебил собеседницу, повел дальше свой рассказ:

— Дело в том, что по вине литературного таланта Исаак стал, так сказать, личной собственностью обер-лейтенанта Кляйнманна. Вроде любимой зверушки. Кляйнманн снабдил Исаака блокнотом и авторучкой, чтобы тот записывал свои сочинения. Мерзавец и знать не знал, что блокнот нужен моему другу для работы над «Книгой призраков». Исаак только притворялся, что пишет рассказы на потеху нацистской свинье. В благодарность за придуманные байки полковник не отправлял Писаку в душевую. И хитрость работала, пока очередной рассказ не понравился Кляйнманну настолько, что было решено отобрать блокнот у автора и сохранить. Исаак протестовал, но что толку? Кляйнманн глянул на первую страницу, увидел текст на венгерском и запер блокнот в письменном столе.

— Как ни увлекательна эта история, я все же не понимаю, чем она может помочь в вашем случае. — Но дрожь в голосе выдала волнение агентши.

— Бедняга Исаак запаниковал и пришел ко мне. Он объяснил ситуацию, сказал, что боится, как бы из-за его неосторожного поступка не пострадал весь барак. «Если заподозрят, что вы все знали о моей книге и не донесли, — сказал он, — кто знает, как вас накажут?»

И рыбка села на крючок! Да как крепко!

Женщина протянула через стол руку, положила ее на кисть Якоба.

— Пожалуйста, расскажите, что было дальше.

— Мы с Бекером под покровом ночи забрались в контору, где Кляйнманн прятал книгу. А он вдруг явился и застал нас за возней с замком. Я пырнул это чудовище в горло острым куском стекла. Вот сюда, — тихо пояснил Якоб, дотрагиваясь до нежной белой кожи на шее американки. — Но еще раньше он ранил в ногу моего приятеля. Я хотел остаться и помочь, да тот отказался наотрез. Для него важнее всего на свете была книга. «Ты должен выжить, — сказал он, — и любой ценой спасти ее. Чтобы мир узнал о творившихся здесь злодеяниях». И я пытался выполнить просьбу. Завернул блокнот в тряпье и санитарную клеенку, которую выменял у охранника. На следующее утро спрятал сверток на телеге с золой для ближайшей фермы, — по слухам, ее хозяин был связан с польским Сопротивлением. Или вы не в курсе, что поляки удобряли поля нашим пеплом? Живые мы им были не нужны, зато мертвые…

— О боже! — ахнула собеседница, и по щекам побежали слезы. — А Бекер? Что сталось с Исааком Бекером?

— Его пытали. Потом он висел распятым у всех на виду. Умирал трое суток, его клевали птицы.

— А книга? Удалось ли ее найти? — Брюнетку объял жгучий интерес.

Якоб Вайсен пожал широкими плечами:

— Пропала бесследно. Наверное, тот поляк запахал ее в землю. Боюсь, ее судьба так и останется для нас загадкой.

На этом Якоб мог бы и закончить разговор, но не закончил. Его настолько воодушевило участие женщины, ее слезы, ее красота, что он решился сделать еще один шаг.

— Как видите… Простите, я невежлив. Нельзя ли узнать ваше имя?

— Ава, — чуть покраснела она. — Ава Левински.

— Как видите, мой долг — отправиться в Америку и рассказать обо всем нашему народу. Он увидит фотоснимки лагерей, но может не узнать об ужасах, пережитых нами, немногими уцелевшими европейскими евреями. «Книга призраков» потеряна, однако необходимо объяснить нашим людям в США, что не все узники шли как овцы на бойню — некоторым удалось сохранить гордость. Бесстрашие Исаака, его труд — все это должно стать достоянием гласности. Помните, что он мне сказал, перед тем как я его оставил возле трупа Кляйнманна? «Чтобы мир узнал о творившихся здесь злодеяниях».

Вот так родилась легенда об Исааке Бекере и «Книге призраков». Правда выглядит несколько иначе, но не осталось живых, чтобы оспорить историческую версию Якоба Вайсена. В его бараке последний узник умер от тифа накануне прихода советских войск, а из эсэсовцев, ухитрившихся избежать правосудия или внесудебной расправы после войны, не нашлось желающих выступить с разоблачающей критикой. Так что власти США удовлетворили просьбу Якоба Вайсена, и несколько месяцев спустя он начал новую жизнь за океаном.

Якоб поселился в Бруклине, на Фостер-авеню, в однокомнатной квартире на первом этаже викторианского дома, и занялся шматом, швейным ремеслом, устроившись закройщиком в ателье на Тридцать второй улице. Ничто не помешало бы ему в тишине и достатке скоротать холостяцкий век или обзавестись женой и детьми, но хотелось максимально увеличить разрыв между настоящим и прошлым, поэтому Якоб Вайсен стал зваться Джеком Вайзом и даже обратился в адвокатскую контору с целью легальной смены имени и фамилии.

Все сложилось бы совершенно иначе, если бы не та девушка, а кто-нибудь другой беседовал с ним в больнице после войны.

Когда одолевало одиночество — а это происходило постоянно, — Джек вспоминал красивую молодую американку с черными как смоль волосами, орудие, с помощью которого он претворил в реальность мечту о новой жизни. Вспоминал ее беглый идиш, теплую и мягкую руку, гладившую его кисть, и нежную белую шею, к которой он прикоснулся пальцами. Мысленно он нараспев, как колыбельную, повторял ее имя в шуме и сутолоке метро, когда ехал на работу или возвращался в пустую квартиру. Мисс Ава Левински… Мисс Ава Левински… Мисс Ава Левински… Бывали минуты слабости, когда он подумывал, не нанять ли частного детектива для ее поисков. Но так и не рискнул — внушил себе, что слишком опасно строить вместе с ней будущее из мокрого песка своей лжи.

Как-то раз в безоблачное весеннее утро Джек Вайз сидел на волноломе, спиной к парашютной вышке. Он обзавелся привычкой ловить рыбу по воскресеньям в любую погоду. Жара или холод, сушь или хлябь — без разницы; лагеря закалили его. Вставал с первыми лучами солнца, добирался на метро до Шипсхед-бей или до конца кони-айлендской линии и забрасывал удочку. Рыбалка — единственное развлечение, которое он себе позволял. Одинокое это занятие спасало от удушающего чувства вины, от воспоминаний о пережитых в Польше ужасах. Только в воскресные утра ему удавалось полностью изгнать из ноздрей вонь горелого человеческого мяса.

То утро выдалось особенно погожим: легкий бриз, запах морской соли вперемешку с ароматами закусочной «Натанс фэймос», детский смех — все это он бы запомнил, даже если бы не подцепил акулу и не вытащил ее из воды, чем привлек к себе толпу зевак. С добычей в руках он позировал перед фотокамерами, как ему казалось, добрый час, а на самом деле несколько минут. Наконец он отправил бестию к ее хозяину Нептуну, толпа рассосалась, и другие рыбаки вернулись к своим удочкам.

И вдруг раздался ее голос:

— Якоб Вайсен!

Он изо всех сил притворялся, будто не услышал, внушал себе, что разум шутит шутки, но понимал: это она. Джек крепко зажмурился и взмолился к Господу — впервые с 1933-го, с того года, когда Всевышний оглох, — чтобы она ушла. Но его сердце молилось совсем о другом.

— Якоб, — повторила она и на этот раз схватила его за плечо.

И все, на этом его воля к сопротивлению иссякла. Сердце получило ответ, ибо взывало оно к слабому и одинокому человеку, а не к холодному, отчужденному богу.

— Мисс Ава Левински, — произнес Джек Вайз, поворачиваясь, чтобы увидеть лицо, о котором мечтал три года. И на краткий миг его объял страх. — Вы ведь все еще мисс Левински?

— Да, но надеюсь, это ненадолго.

— Мы об этом позаботимся, юная леди, — пообещал он, склоняясь к ней и нежно целуя в губы.

И этот поцелуй открыл ему путь к Исааку Бекеру, к «Книге призраков», к пожизненной одержимости. Джек Вайз понял, что не будет объяснять, почему сменил имя и так внезапно перебрался с потогонной фабрики в примерочную «Изящных мужских костюмов «Бекермана и сыновей»», а покается в грехах прямо здесь и сейчас. Глядя на девушку и не веря в свое счастье, он мысленно произносил отрывки из этой исповеди.

«Мисс Ава Левински, позволь мне кое-что рассказать о человеке, с которым ты только что целовалась. Он лжец, убийца и лицемер. Помнишь ту историю о его друге и книге? Доля правды в ней есть. Книга была, и этот лжец знал Исаака Бекера с детских лет, когда они жили по соседству в крошечном немецком городке возле польской границы. Но они не дружили, а наоборот, враждовали. С первой же встречи люто ненавидели друг друга. Якоб всегда считал Бекера мечтателем и глупцом, а сам в глазах Исаака был приземленным и расчетливым. И когда оба оказались в лагере, взаимное отвращение только усугубилось. Мужчина, за которого ты собралась замуж, в бараке был ликвидатором, он убивал голыми руками тех, кто воровал пайки и стучал эсэсовцам. Но с другой стороны, своей ложью он способствовал гибели единоплеменников — нацистов в Нюрнберге повешено вдвое, если не втрое меньше. Конечно, мисс Левински, Бекер тоже не был святым. Талантливым рассказчиком — да, но ведь он стакнулся с Кляйнманном, чтобы не выгребать из печей золу. И за каждую байку, сочиненную для ушей обер-лейтенанта, Бекер получал отсрочку от смерти и даже доппаек. А ведь эта еда не с неба падала, ее недодавали другим. Часто ценой рассказа были одна-две смерти.

Это правда, что Кляйнманн забрал блокнот. Но, мисс Левински, стоящий перед вами лжец не пошел с Бекером выкрадывать «Книгу призраков». Он же не сумасшедший. Нет, Бекер отправился в одиночку. И это он, а не лжец, прикончил обер-лейтенанта Кляйнманна, проткнув ему печень, а не горло. А хотите знать, как поступил мужчина, с которым вы целовались? Заложил Исаака за несколько хлебных корок и черпак супа из крыс. Был там и Цыган, но он не стал героем Бекеровой книги. Этот человек жил в другом бараке и якшался с охраной, его стараниями в лагерь попадал и выносился разный мелкий товар. Не кто иной, как Цыган, спрятал «Книгу» на телеге с золой. Что же касается настоящего содержания «Книги» — о том лжец и убийца не имеет ни малейшего представления. Может, Бекер записывал кулинарные рецепты, или стихи, или венгерские ругательства. «Книга призраков»! Да этих призраков столько, что не поместятся во все книги мира.

Правда и то, что Бекера пытали и распяли и что птицы выклевали его глаза».

Ничего такого Джек ей не выложил, а вместо этого поведал душещипательную историю о том, как погано ему жилось в Польше. Он вообще не испытывал ни малейшего желания обсуждать свою лагерную жизнь.

— Потому-то я и сменил имя. Потому-то и тружусь в поте лица — хочу стать американцем. Что было, то было. Оставим прошлое в его могиле, вместе с мертвыми.

Аву такое объяснение как будто удовлетворило. За океаном она достаточно наобщалась с бывшими узниками концлагерей, чтобы понять, почему мало кого из них тянет на откровенность. За краткий период ухаживания Джеку ни разу не был задан вопрос о Бекере или «Книге призраков». А что в конце концов она оплошала, так виной тому море шампанского на свадебном банкете. Болтая с мистером Бекерманом, работодателем Джека, Ава проговорилась о прошлом своего жениха.

— Выжил в лагере? Джеки? Подумать только! — изумился Бекерман. — А я ни сном ни духом!

— Он что, не говорил вам о «Книге призраков»?

— Ни словечка!

— А мне рассказал в первую же встречу. Он тогда лежал в больнице, и звали его Якоб, и…

И в ту же секунду, глядя через весь ресторанный зал на Бекермана, Джек по его лицу моментально понял, что влип. А вернувшись через два дня из медового путешествия к Ниагарскому водопаду, услышал, что шеф ждет его у себя в кабинете.

— Вот что, Джеки, твоя жена рассказала мне о книге, а я переговорил с моим раввином, — с густым акцентом сообщил старик Бекерман. — Видел бы ты его реакцию! Он весь как на шпилкс, на иголках, места себе не находит. Джеки, он ведь мудрый человек, наш ребе Гринспэн. Считает, что ты обязан рассказать людям о твоем друге и его книге. Как бы ни было тебе больно, нельзя держать эту историю в тайне. Не поделиться ею с твоим народом — это позор, шанда. Ребе просил поговорить с тобой, вразумить. В следующее воскресенье в нашем храме будет специальное собрание, он хочет, чтобы ты выступил перед нами.

Джек даже не пытался протестовать. Он давно знал, что роковой день рано или поздно наступит. Было и практическое соображение: мистеру Бекерману он обязан крышей над головой и пищей на столе. Тем и другим он очень дорожил — уж чему-чему, а этому лагеря учат хорошо. Разочаровать нанимателя — все равно что совершить самоубийство в профессиональном плане. Да и нравился ему старик.