Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Приключения: прочее
Показать все книги автора:
 

«В глубь веков», П. Джунковский

 

Глава I

Дядя Карл дает объяснение непонятному случаю, после чего последний становится еще загадочнее

Трехмачтовое малайское судно, местного сообщения, вот уже второй день как вышло из порта Паданга — на Суматре, направляясь в Мадрас.

В сущности, это был грузовик и несколько человек пассажиров, которые находились в настоящее время на борту «Волшебной стрелы», попали сюда совершенно случайно, только потому, что не хотели ожидать отплытия большого пассажирского парохода. Их было всего пять человек: четыре европейца и один индус.

Что касается экипажа судна, то он состоял исключительно из малайцев и нужно отдать им справедливость, у них было чему поучиться лучшим матросам европейских стран. Судно содержалось в образцовом порядке, а всевозможные маневры производились на нем с удивительной быстротой и умением.

Пользуясь почти попутным пассатом, «Волшебная стрела» плавно скользила вперед, слегка накренившись почти под всеми своими парусами.

Было чудное, раннее утро. Наверху, кроме вахтенных матросов да помощника капитана, сидевшего в своей рубке, не было никого, — палуба была совершенно пустынна и двум молодым людям, расхаживавшим взад и вперед между мачтами, казалось, будто они несутся на каком-то действительно волшебном и никем не управляемом судне.

Опершись на решетку правого борта, стоял здесь еще один из пассажиров — индус. Его стройная, немного сухощавая фигура, облаченная в пестрый национальный костюм, как-то невольно наводила юных европейцев на грустные размышления о печальной судьбе его угнетенной родины. Может быть, и сам он в эту минуту думал о чем-нибудь подобном, задумчиво глядя в беспредельную даль океана и, по-видимому, совершенно не замечая окружающих его предметов.

— Послушай, Ганс, — обратился по-немецки один из молодых людей к своему спутнику, — не находишь ли ты этого индуса удивительно странным существом? Вспомни, ведь он со вчерашнего дня, кажется, ни с кем еще не сказал ни слова. Даже дядя Карл потерпел поражение, желая завести с ним знакомство.

— Ну, дядя Карл выбрал очень плохой способ для того, чтобы сойтись с этим господином. За вчерашний день он уже успел, во первых, два раза наступить ему на ногу, а ты, конечно, понимаешь, что это мало способствует сближению людей, — во-вторых, все послеобеденное время он по рассеянности носил его шляпу вместо своей до тех пор, пока индус не прислал за нею юнгу из кают-компании.

— А мне дядя говорил, что в истории со шляпой виноват сам индус.

— Уверяю тебя, Бруно, что если этот бедняга и виноват в чем-нибудь, — возразил Ганс, — так разве только в том, что у него голова одинаковой величины с дядюшкиной; но ведь в этом, согласись, оба они виноваты по крайней мере одинаково. Ну, а что касается до этого господина, — продолжал Ганс, кивком головы указывая на индуса, — то я вовсе не нахожу его странным, а думаю, что он просто болен и, так же как и ты, совершает морскую прогулку для поправления здоровья. Вот тебе и все объяснение той таинственности, которую ты так упрямо отыскиваешь в самых обыкновенных вещах.

— А ты, Ганс, скорее готов придумать самое невероятное объяснение, которое храбро называешь — естественным, чем допустить в чем-нибудь хоть тень таинственности, — возразил Бруно с некоторой досадой.

Ганс улыбнулся, так как разговор, видимо, переходил на излюбленную тему вечных споров между молодыми людьми. В этих спорах Бруно всегда доказывал своему брату, что в природе есть много таинственного и недоступного человеческому разумению, — Ганс же, наоборот, утверждал, что все, не исследованное еще наукой, вовсе не таинственно, а просто непонятно.

Из этого читатель видит, что оба спорили скорее о словах, чем о сущности, а потому и споры их тянулись обыкновенно по целым месяцам без всяких видимых результатов.

В настоящую минуту оба готовы были пуститься в один из таких бесконечных диспутов, как вдруг этому помешало совершенно неожиданное обстоятельство.

В тот момент, когда оба молодых человека повернулись спиной к невинному предмету их разговора, Бруно, как-то случайно обернувшись назад, с удивлением заметил, что позади индуса, очевидно, не замеченный этим последним, неизвестно откуда появился дядя Карл. К ужасу Бруно, он быстро наклонился, обхватил индуса у пояса и приподнял над решеткой борта. Пораженный молодой человек, желая помешать несчастью, бросился к дяде Карлу. Однако было уже поздно, — злополучный индус исчез за бортом судна в ту самую минуту, когда Бруно уже коснулся рукой плеча дяди. Но тут произошло нечто еще более странное. Почувствовав чье-то прикосновение, дядя вдруг обернулся и нанес Бруно столь сильный удар в грудь, что молодой человек, совершенно не приготовленный к чему-либо подобному, повалился на палубу и на минуту потерял сознание.

— Человек за бортом! — как-то нараспев, но совершенно спокойно прокричал со своей вышки матрос-малаец, услыхавший падение в воду одного из бывших на палубе…

— Другой за бортом, — продолжал он тем же безучастным тоном, когда вслед за индусом бросился в воду и дядя Карл.

Здесь нужно сказать, что как раз в это время обернулся назад и Ганс. Он видел падение Бруно, но не заметил полученного им удара и думал, что брат, вероятно, поскользнулся; видя прыжок дяди Карла, он полагал, что тот бросился на помощь индусу, случайно упавшему в воду.

Окрик вахтенного недолго оставался без ответа. Послышались тревожные свистки боцмана, какая-то команда помощника капитана, топот ног бегущих матросов, и судно вдруг точно ожило. Это вывело и Ганса из недоумения, в котором он находился.

Будучи истым спортсменом, он достиг совершенства во всевозможных физических упражнениях, а потому теперь, сбросив с себя верхнюю одежду, шляпу и башмаки, Ганс, недолго думая, кинулся за борт, что и не преминул отметить вахтенный новым бесстрастным окриком.

Через несколько минут судно лежало уже в дрейфе, а среди волн ныряла шлюпка, направлявшаяся на помощь пострадавшим.

Однако оставим ее пока в стороне и посмотрим, что случилось с Гансом.

В тот момент, когда он вынырнул из глубины волн на поверхность, ему удалось заметить одного из упавших за борт, а потому он и поплыл в этом направлении. Скоро он настолько приблизился к потерпевшему, что безошибочно узнал в нем индуса. Конечно, ему приятнее было бы видеть вместо него дядю Карла, но тем не менее, он предложил ему свои услуги, тем более что индус, видимо, терял уже силы.

— Ложитесь ко мне на спину, — сказал Ганс по-английски, обращаясь к утопающему, — эге, да вы ранены, у вас кровь на шее, — воскликнул он с удивлением.

— Да, я действительно ранен, — слабым голосом отвечал индус, — но прошу вас не говорить об этом никому.

— Хорошо, хорошо, но вам, кажется, дурно…

Действительно, индус вдруг умолк и побледнел. Видя, что он теряет сознание, Ганс подплыл под него так, что тот оказался у него на плечах и, поддерживая его таким образом, направился к шлюпке, которая в это время уже показалась недалеко от них.

«Что за странная история, — думал Ганс, — каким образом умудрился этот чудак ранить себя, падая в воду… ну, да это объяснится потом», — и, не думая больше об этом, он поплыл навстречу уже близкой помощи.

Как ни быстро производился маневр остановки, все же «Волшебная стрела» успела отойти довольно далеко от места катастрофы, так что шлюпка подобрала Ганса и его бесчувственного товарища лишь через полчаса, после чего она снова пустилась на поиски, теперь уже за дядей Карлом, как то думал и Ганс и все бывшие с ним матросы.

Скоро на шлюпку было подобрано восемь буйков, выброшенных с судна в помощь упавшим в воду пассажирам, а дяди Карла все-таки нигде не было видно. Недоумение на шлюпке достигло крайних пределов, когда на мачте «Волшебной стрелы» неожиданно был поднят сигнал к возвращению.

Ганс не на шутку встревожился, хотя его и старались успокоить, уверяя, что его родственника, вероятно, подняли прямо на борт судна.

Как бы то ни было, но, повинуясь сигналу, шлюпка быстро направилась в обратный путь.

Посмотрим теперь, что происходило на палубе «Волшебной стрелы» с того самого момента, как Ганс бросился в воду.

Как только Бруно поднялся на ноги при помощи матроса и капитана, выбежавшего наверх при первых свистках тревоги, этот последний сейчас же приступил к расспросам.

— Скажите, пожалуйста, молодой человек, как все это произошло, кто первый упал в воду, — ваш дядя или господин Агадарас?

— Ах, господин капитан, я, право, не знаю, что и подумать обо всем этом, — отвечал едва пришедший в себя Бруно, — однако, мне кажется, что мой дядя вовсе и не падал в воду.

— Вовсе не падал в воду? — удивленно воскликнул капитан. — Но ведь это видели два матроса и вахтенный! Нет, вы просто, вероятно, еще не оправились после падения.

Бруно действительно имел какой-то растерянный, возбужденный вид.

— Конечно, может быть, я и ошибаюсь, — отвечал он, — однако это легко можно проверить — пошлите в каюту к дяде, — вот и все.

Убежденный тон этого ответа несколько поколебал уверенность капитана.

— Послать в каюту, конечно, не трудно, — согласился он, — но все же матросы и вахтенный не могли ошибиться.

Послав, тем не менее, за справками, он усадил молодого человека в кресло, а сам принялся наблюдать в подзорную трубу за ушедшей в море шлюпкой. Наконец посланный матрос вернулся и отрапортовал что-то своему начальнику на малайском наречии. Бруно не понял, конечно, его доклада, но по удивленному лицу капитана догадался, что дядя его действительно оказался в каюте.

— Непонятно, очень непонятно, — растеряно заговорил между тем капитан, обращаясь к Бруно, — знаете ли вы, ведь ваш дядя действительно оказался на месте, но поразительнее всего то, что ваш слуга или компаньон, мистер Иоганн, найден в его каюте связанным и с головой завернутым в одеяло.

Бруно вскочил от удивления при столь неожиданном сообщении.

— Боже мой, да что же там произошло? — воскликнул он с беспокойством, — пойдемте туда скорее, капитан!

Оба поспешили вниз и, подходя к каюте дяди Карла, уже услышали, к немалому своему удивлению, что за дверью шли довольно крупные пререкания.

Когда же они вошли в саму каюту, то глазам их представилось весьма странное зрелище. Дядя Карл, полураздетый, завернутый в простыню, но все же с неизменными очками на носу, в позе древнегреческого оратора, стоял посредине комнаты, вытянувшись во весь свой огромный рост. Он величественно простер руку по направлению к маленькому, толстенькому человеку, который бессильно лежал в креслах, представляя картину полного недоумения, изнеможения и страдания. Это-то жалкое в данную минуту существо и был не кто другой, как злополучный Иоганн, занимавший при профессоре Курце и его племянниках бесконечный ряд должностей, от повара до казначея и от казначея до равноправного товарища по путешествию.

Дядя Карл был, очевидно, в страшном негодовании. Увидя вошедших, он был, очевидно, рад поделиться с кем-нибудь своими чувствами.

— Милостивые государи, — обратился он к ним, — вот вам образец жалкой трусости! Вот перед вами человек, который умудрился до того начинить свою фантазию всевозможными опасностями, что в конце концов, за неимением действительных приключений, создает мнимые! Знаете ли вы, что он хочет уверить меня, будто бы сегодня ночью на него напала толпа пиратов, он клянется, что был связан ими, но этого мало, он требует, чтобы я, — слышите ли, чтобы я — поверил всем этим бредням!

Господа, войдите в мое положение, я битых полчаса добиваюсь от него моего костюма, — только моего костюма, и он целый час заставляет меня щеголять Аполлоном Бельведерским!

— Но ведь его нет уже, господин профессор, — простонал несчастный Иоганн, — клянусь вам, что ваш костюм похищен пиратами.

— Как! похищен пиратами! Вот этой еще глупости только и недоставало. Да слыханное ли дело, чтобы в двадцатом веке…

— Подожди-ка, дядя, дело-то, видишь ли, в том, что костюм-то твой в настоящую минуту, действительно, находится в волнах Индийского океана, — вмешался Бруно.

Профессор Курц даже подпрыгнул от изумления при этом неожиданном сообщении.

— В волнах океана, это еще что за новости, слышите ли вы, господин капитан, что за чепуху несут они оба!

— Позвольте, господин Курц, — заговорил капитан озабоченным тоном, — здесь, по-видимому, произошло действительно непонятное событие, — я даже думал, что и сами вы в настоящую минуту находитесь за бортом «Волшебной стрелы» и, признаюсь, чрезвычайно удивлен, найдя вас здесь.

На этот раз профессор был не только поражен, но даже испуган единодушием своих собеседников и в голове у него уже мелькнуло опасение за целость их умственных способностей.

— Но, господин капитан, с какой же стати, согласитесь сами, полезу я за борт без всякой видимой к тому причины, — забормотал он, мигая глазами с видом полного недоумения.

— Да неужели же вы не слыхали тревожных свистков на «Волшебной стреле?»

— А почему же я-то могу знать, какие свистки тревожные, а какие спокойные; и наконец, я первый раз слышу, что пассажиры, услышав тревожные свистки, обязаны очертя голову бросаться в воду!..

Кое-как капитану удалось наконец завладеть вниманием профессора и рассказать ему обо всем случившемся. Но едва ученый муж услыхал, что Ганс находится в настоящую минуту в опасности, как не стал слушать дальше и, дополнив костюм Аполлона Бельведерского светло-серым европейским цилиндром, стремглав кинулся на палубу, сопровождаемый остальными собеседниками.

К счастью, там он мог уже успокоиться, так как в это самое время шлюпка подошла уже к «Волшебной стреле» и ее подымали на борт вместе с пришедшим в себя индусом. Ступив на палубу, этот странный человек сейчас же направился к Бруно и, к общему удивлению, горячо поблагодарил его за оказанную услугу.

— Милостивый государь, если вы и обязаны кому-нибудь благодарностью, то, конечно, скорее моему брату, но не мне, — отвечал Бруно.

— Я благодарил уже вашего брата, — возразил тот, — но… — прибавил он тихо, — люди иногда не видят того, на что устремлены их взоры. Поверьте, что вам я обязан на всю жизнь и, чем могу, постараюсь отблагодарить вас.

Пожав руку молодому человеку с необыкновенной теплотой для столь сдержанного человека, он удалился в свою каюту, оставив в глубоком удивлении всех, столпившихся на палубе «Волшебной стрелы».

— Ну, твой приятель действительно весьма странный человек, — задумчиво проговорил Ганс, обращаясь к брату.

— Ага, ты это наконец находишь, ну, мы об этом еще поговорим, а теперь пойдем-ка в каюту. Ты напитан водой, как губка, и тебе необходимо переодеться.

Говоря таким образом, Бруно увлек брата в каюту, чтобы помочь ему там привести себя в порядок.

Оставшиеся на палубе молчаливо толпились вокруг профессора и капитана, которые задумчиво стояли друг против друга.

Наконец ученый первый прервал молчание.

— Однако, как бы то ни было, а вещи-то мои все-таки кем-то похищены! — в раздумье проговорил он.

— Ага, надеюсь, что теперь вы не станете уже сомневаться в том, что сегодня ночью на меня было сделано отчаянное и решительное нападение пиратами, — жалобно заметил Иоганн.

— А я знаю только то, что в воду на моих глазах прыгнули три человека, а из воды мы подобрали только двоих, — мрачно проговорил бывший вахтенный.

Это замечание дало дальнейший ход расследованиям.

— Кого же не хватает на борту? — обратился капитан к своему помощнику.

— Господин капитан, я уже поверял людей, и на «Волшебной стреле» экипаж и пассажиры все находятся налицо.

Известие это сильно подействовало на суеверных матросов, тем более, что Иоганн насчитывал своих врагов в количестве, по крайней мере, пяти человек; следовательно, если третьего, бросившегося в воду, принять за обыкновенного человека, что, по мнению большинства, было весьма сомнительно, то все же четыре человека остаются загадкой. Не могли же они, в самом деле, скрываться на судне, которое было обыскано уже от клотика до киля!

Но всеобщее недоумение достигло крайних пределов, когда из моря, по указанию вахтенного матроса, был поднят последний из брошенных в воду буйков. К немалому изумлению всех присутствовавших оказалось, что на этом буйке лежал злополучный костюм профессора Курца. Он был продет между пробковым кругом и веревкой, причем в целости оказались даже некоторые карманные вещи. Эта таинственная находка готова была уже убедить матросов в том, что на их судне творятся недобрые вещи и что в ближайшем порту с их стороны будет благоразумней покинуть своего капитана, но, к счастью для этого последнего, профессор Курц выручил его из затруднения, дав всему происшествию самое естественное объяснение.

По его догадке, на «Волшебную стрелу», в ночь ее отплытия, забрались пять злоумышленников с целью, насколько удастся, ограбить судно. Ночью они связали несколько пустых бочонков и буксировали этот плот на канате. Четверо из них поместились на плоту, а пятый пошел за добычей, но, придя на палубу с первым транспортом, он увидел, что плот отвязался и уплыл в море. Тогда этому господину оставалось, конечно, одно, а именно, позаботиться о своем собственном спасении.

— Что он и сделал, как сумел, — победоносно закончил господин Курц.

— Пожалуй, что вы и правы, — согласился капитан, не веривший ни одному слову из этой гипотезы и заботившийся только о том, чтобы успокоить матросов.

— Но неужели же разбойники решились бы плыть по океану на таком плоту? — недоверчиво заметил один из них.

— Фу, какой же вы простофиля, — воскликнул с презрением нетерпеливый ученый, — да неужели же вы не догадываетесь, что вслед за нами из Паданга вышла их шхуна, или джонка, или что-нибудь в этом роде. Не беспокойтесь, все эти молодцы преспокойно плывут теперь восвояси на своем собственном судне.

Матрос, выразивший сомнение, не только был убежден этим доводом, но даже и сконфужен столь вероятным и простым объяснением. Один из его товарищей выразил было недоумение по поводу профессорского костюма.

— Как вы можете не понимать таких простых вещей? удивился господин Курц. — Костюм мой нужен был вору только для того, чтобы незамеченным добраться до палубы, а затем он сбросил его, чтобы легче было плыть, укрепил же он его на буйке просто машинально, вот вам и все, — что может быть проще и естественнее этого?

Уверенный тон профессора, неудача двух первых оппонентов сделали свое дело, — матросы поверили этой гипотезе и сами наперерыв пустились объяснять все случившееся в этом направлении; но был здесь на палубе один человек, который, так же как и капитан, сомневался в верности умозаключений ученого мужа, и этим неверующим оказался не кто другой, как сам Иоганн. Произошло это потому, что по мере успокоения он начал припоминать и, наконец, окончательно вспомнил, что нападение на него было сделано не пятью, как он говорил со страху, а только одним человеком; однако, не желая пускаться в неприятные объяснения, он умолчал об этом и, таким образом, гипотеза профессора была принята окончательно.

Прямым и естественным последствием утреннего события был визит, сделанный индусом дяде Карлу и его племянникам незадолго до обеда.

Оставаясь сдержанным по отношению к другим, он делал видимое исключение для Бруно, к которому относился с необыкновенной теплотой.

Вслед за этим визитом Бруно, в свою очередь, посетил своего загадочного знакомого, с которым и провел весь остаток этого дня.

Вечером Ганс заметил, что брат его как-то особенно молчалив и задумчив и это обстоятельство несколько встревожило его, тем более что следующий день Бруно так же, почти сплошь, провел с индусом и расстался с ним только тогда, когда «Волшебная Стрела» вошла наконец в гавань Мадраса и пассажирам пришлось переменить ее каюты на номера гостиницы.

При помощи Иоганна профессор Курц совершил этот переезд довольно благополучно, то есть не забыв на судне ничего, если не считать двух-трех незначительных вещиц, взятых им под свое личное наблюдение.

Через час все четверо сидели уже вокруг стола, уставленного немалым количеством холодных блюд, на которые Иоганн поглядывал с мечтательной нежностью, распределяя в своем воображении порядок, в каком было бы наиболее приятно поужинать, не пропустив ни одного из них.

Впрочем, не с меньшим вниманием отнеслись к ужину и другие путешественники, за исключением разве одного Бруно, который ел без аппетита, а вид имел чрезвычайно рассеянный.

Утолив первый приступ голода, дядя Карл откинулся на спинку своего стула, вытер губы салфеткой и с загадочной улыбкой обратился к остальным со следующими словами:

— Ну, господа, итак, мы наконец в Мадрасе; теперь я считаю своевременным сообщить вам, почему я так настаивал включить этот город в план нашего путешествия. Правду вам сказать, он-то и составляет для меня почти главную цель поездки — и вот почему.