Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Эпическая фантастика
Показать все книги автора:
 

«Смертельный огонь», Ник Кайм

Действующие лица

Примархи

Сангвиний — Кровавый Ангел, правитель Империума Секундус

Робаут Жиллиман — Владыка Ультрамара, Мстящий Сын

Лев Эль'Джонсон — лорд-защитник Империума Секундус

Вулкан — Владыка Змиев [усопший]

Рогал Дорн — преторианец Императора

 

XVIII, Саламандры

Артелл Нумеон — погребальный капитан, бывший советник Вулкана

Ном Рай’тан — Глас Огня и хранитель ключей

Фест Вар’кир — капеллан-игниакс

Ушаманн — эпистолярий библиариума

Орн — Огненный Змий

Ран’д — Огненный Змий

Рек’ор Ксафен — сержант-пирокласт

Бадук — пирокласт

Кур’ак — пирокласт

Му’гарна — пирокласт

Задар — пирокласт

Барек Зитос — легионер-сержант

Абидеми — легионер

Дакар — легионер

Иген Гарго — легионер

Ферон — легионер

Кадир — легионер

Мур’ак — легионер

Унган — легионер

Ворко — легионер

Ксорн — легионер

Фар’кор Зонн — технодесантник

Коло Адиссиан — капитан «Харибды»

Арикк Гуллеро — лейтенант, старший помощник капитана

Лисса Эсенци — флаг-адъютант, рулевой

Цирцея — навигатор

 

XIII Легион, Ультрамарины

Тит Прейтон — магистр верховной центурии, библиарий

Валентий — легионер-сержант

Эонид Тиель — сержант, командир Отмеченных Красным

Вит Инвиглио — Отмеченный Красным

Брахей — Отмеченный Красным

Корвун — Отмеченный Красным

Друз — Отмеченный Красным

Финий — Отмеченный Красным

Гордианий — Отмеченный Красным

Лаэрт — Отмеченный Красным

Леарг — Отмеченный Красным

Невий — Отмеченный Красным

Петроний — Отмеченный Красным

Венатор — Отмеченный Красным

 

XVII Легион, Несущие Слово

Квор Галлек — Проповедник, бывший капеллан, темный апостол-магистр

Ксенут Сул — освободившийся

Дегат — мастер-сержант на борту «Монархии»

Бартуса Нарек — бывший вигилятор

 

XIV Легион, Гвардия Смерти

Малиг Лестигон — легионер-командор

Уктег — сержант

Рак — капитан «Савана жнеца»

 

Странствующие рыцари

Каспиан Хехт

Пророчество Одноглазого Короля

Над тобой нависает гора, окутанная траурными облаками. Скалы когтями впиваются в кроваво-красный свет на ее вершине. Небо истекает огнем, отзываясь на гнев горы. Она тревожится, страдает из-за ран, которые нанесли те, кто пытался разбить ее на куски. Она неистовствует, и невозможно взирать на нее без ужаса.

Тоска гнетет тебя, окутывает невесомым, как проклятие, саваном. Твои голые ноги покрылись волдырями и кровоточат, ибо немало лиг прошел ты по острым камням своего мира смерти.

Он не был к тебе милостив.

Но твой путь медленно подходит к концу, и финал приближается с каждым алым отпечатком, который ты оставляешь за собой.

Изрезанные скалы заслоняют солнце, но жар озлобленного светила все так же безжалостен, удушлив, губителен для всего живого, от которого он в конце концов оставит лишь пыльные скелеты.

Ты доходишь до подогреваемых адом холмов и начинаешь подниматься. Угли и горячий пепел обжигают ступни, хотя ты этого почти не чувствуешь.

Метр за метром; карабкаться тяжело, но усталости для тебя больше не существует. Твой разум — непрозрачный, темный омут, и ты знаешь, что никогда уже не вырвешься на поверхность. Тело будет подчиняться, как бы мучительно ни ныли конечности, ибо ты глух к их боли.

Ты поднимаешься с оцепенением и монотонностью ожившего трупа, ибо что ты, если не заключенное в плоть отчаяние, чьи усталые кости отзываются на последние всполохи воли?

С вершины доносится рокот, способный посоперничать с грохотом бушующих океанов, — громоподобный рев из глубин земли, эхом разносящийся над горами. Ты поднимаешь взгляд к пламени, расцветающему над головой, и вдруг замечаешь на склоне горы трещину.

Она дышит жаром и истекает кровью земли. Струи дыма манят твой разум, ослабленный и отравленный неизмеримым сыновним горем.

Недовольный гул горы наверху перерастает в вопль. Возможно, ее тоска резонирует с твоей? Возможно, вы неведомым образом оказались на одной эмпатической частоте, способной объединить плоть и камень в их скорби?

Огонь поднимается пылающей колонной, замарывая небо, солнце и звезды своей яростью.

Твое мертвое тело охватывает отчаяние, и ты спешишь к трещине, в которой находишь углубление, достаточно большое, чтобы тебя вместить.

И когда небеса начинают плакать огнем, ты опускаешься в гору, где тебя ждет убежище и смерть. Последнее свидетельство того, что ты существовал, скрывается за пирокластическим облаком, и от тебя остается только тень и память.

Часть первая

Неупокоенный

Глава 1

Сожженные подношения

Траорис, молниевые поля

В сером пепле лежало тело.

Трансчеловек, мужчина. Кожа черная как уголь, а у побитой брони — фестонные края, словно ее сделали из зеленой чешуи. Саламандра. В сантиметрах от руки — меч. Воин. Жертва судьбы, которая ждет большинство вступивших на этот путь, всего лишь один труп из многих. Его убила рана на груди с кулак размером, однако левый глаз тоже был сильно поврежден.

Но перед смертью он не тянулся к мечу. В руке было зажато что-то другое. Молот.

Небо вспыхнуло, покрывшись сеткой вен из жемчужного света.

Веко дернулось в ответ, но то было лишь сокращение мышц, последний сигнал от синапсов перед смертью мозга.

Еще одна вспышка. Молния ударила в землю совсем рядом.

Задрожал палец. Очередная судорога?

Третья вспышка и раскаты грома.

Он моргнул — этот труп, не бывший трупом, — и на сетчатке отпечаталась картина шторма, надвигающегося через пепельное поле. Второе веко, обожженное и скрывавшее пульсирующий от боли глаз, не открылось.

Сознание вернулось к нему, время и пространство восстановились. В голове вновь побежали мысли. Больно. Как же больно…

Сухое, безоблачное небо Траориса пересекла молния.

Нумеон моргнул еще раз, когда молния дико изогнулась, распалась на несколько артерий и разорвала тьму яростными всполохами. Раздвоенные разряды вонзились в землю, как брошенные копья, на этот раз едва не попав в Нумеона.

Смерть стала бы благословением. Но не из-за боли от ран, а из-за мук поражения.

— Вулкан… — раздался хрип из пересохшего горла.

Нет, не Вулкан. Это был Эреб, а его агент сбежал с фульгуритом. Шпион Грамматикус. Лжец. Предатель.

Еще одна молния ударила рядом, и Нумеон поморщился. С тех пор как он очнулся, это уже пятая. Шторм приближался с каждым убийственным разрядом. Ему совсем не хотелось знать, что будет, если он останется тут до появления шестого или седьмого.

Двигаться было тяжело. Он лежал в луже пролитой крови, которая все росла, и даже его улучшенный организм не мог остановить кровотечение.

Император сделал космодесантников крепкими, но бессмертными они не были. И примархи тоже, как теперь знали некоторые несчастные сыны.

Но слухи о смерти своего отца Нумеон опровергнет. Если доживет.

Кости реберного каркаса были переломаны, а внутренние органы повреждены. Он давился кровью и дышал ей, а не воздухом. За это следовало благодарить болт-пистолет Эреба. И, даже будучи слепым на один глаз и не видя свою броню, он знал, что она сейчас скорее артериально-красная, чем змеино-зеленая. Раны и приближающийся паралич вели к очевидному выводу.

«Я умираю».

Даже у транслюдей были пределы, и Артелл Нумеон своего достиг. Разум отказывался умирать, но тело не могло поддержать его в этой лжи.

Еще одна молния ударила рядом, опалив землю, — совсем как бомбы и пушки, принесшие смерть на Истваан V. Нумеон с трудом повернул голову, следя за траекторией разряда. Тот замигал перед глазами, угас, превратившись в резкий отпечаток на сетчатке, пока и от него не осталось только зрительное воспоминание. Когда оно ушло, Нумеон заметил вихри грубого серого песка, которые летели по пустоши Траориса, словно эфемерные джинны древней Абиссинии, и несли с собой вонь смерти и выжженной земли.

Но когда вихри выросли и стали абсолютно одинаковыми, Нумеон понял, что порождал их не только ветер, пришедший с далекого неизвестного моря.

Их вызвал корабль, а это значило, что «Огненный ковчег», возможно, уцелел. Нумеон осмелился почувствовать надежду.

Дальнейшие события покажут ему, что в охваченной войной галактике надежды осталось немного.

 

Бесконечная черная пустыня тянулась до самого горизонта. Среди высоких дюн и внушительных железных брустверов царила гибель, а мертвые и умирающие усеивали всю землю. Часть павших наполовину засыпало пропитанным кровью песком. Другие запекались в собственной броне под лучами солнца. Вонь разложения достигла такой мощи, что обрела физическое воплощение, превратилась в массу, давящую на плечи.

Там, на черном песке, был хаос. Истинный хаос.

Там убивали братьев.

Там вершилось подлейшее предательство.

Детали резни пропали, будто побоялись возвращаться, но Нумеон знал, что они навсегда останутся в его эйдетической памяти. Чернота пустыни сменилась тьмой камеры, крики умирающих братьев — сводящей с ума тишиной, в которой мысль звучала громче, чем взрыв снаряда.

На запястьях и лодыжках висели железные кандалы. Особой необходимости в них не было: сила Нумеона давно иссякла, из реки превратившись в туман.

На нем не было ничего, кроме нижней половины поддоспешного костюма, и ничто не скрывало многочисленные шрамы и клейма. Впрочем, после всех повреждений его доспехи и так не подлежали ремонту. Холод камеры и мороз космоса, проникающий сквозь голый металл, злобно впились в него, как тень в свет. Он поежился.

Ему оказали минимальную медицинскую помощь, подлечив раны, но шрамы останутся. Дыру в груди тюремщики зашили. У них были ресурсы для более эффективных операций, но они хотели, чтобы Нумеон страдал.

Он подозревал, что молот ему оставили по той же причине.

Молот выглядел достаточно просто. Короткая рукоять, квадратная голова, драгоценный камень на навершии. Его создали в качестве украшения, в виде раскатки, одного из основных инструментов кузнеца.

Внешняя скромность нередко скрывала эзотерическую важность. Это был не просто молот. Это был еще и символ.

Для Нумеона, ставшего последним хранителем Погребального Огня, он являлся символом надежды, и, страдая от тяжелых ран, воин хватался за молот, словно боялся, что, лишившись его, лишится и жизни.

Глаз вдруг вспыхнул, будто его обожгло адопламенем, и выдернул Нумеона из этих пустых размышлений, напомнив о смерти. Чувствуя, что сознание ускользает, он сосредоточился и от поэзии перешел к фактам.

В то время как у фенрисийцев было множество слов для льда и снега, уроженцы Ноктюрна и последователи Прометеева кредо имели самые разные обозначения для огня, свои у каждого из семи городов-убежищ.

В Гесиоде, чертоге царей, было адопламя. В Фемиде, городе Воителей, — ургрек. Оба слова были старыми, поэтичными названиями глубинных магменных потоков у подножия горы Смертопламя. Эта кипящая кровь Ноктюрна грозила увечьем и агонией любому, кто вздумал бы коснуться их или хотя бы вступить в их удушающую ауру. Только глубинные змии стремились к их жару и к одиночеству, которое те дарили, будучи анафемой почти для всех остальных существ. Протейский огонь, как называли его жители Драгоценного города Эпимета, считался искрой жизни, которая возвращала в мир души и тела умерших, хотя и в измененном, обновленном виде. Такие же убеждения были распространены и в Скарокке, известном как Драконий Хребет, и в Эфонионе, Огненном Пике, только эти царства использовали слова «протан» и «морфеан».

Фабрикарр из торговых кварталов Климены был кузнечным пламенем, огненным сердцем, в котором закаляется металл, земным созидателем. В городе-маяке Гелиосе ему дали имя «феррун».

Иммолус был убийцей мира. Все семь городов называли его одинаково, и нередко — шепотом, ибо он стал Вольным пламенем и упоминался в ноктюрнских мифах о сотворении еще до легендарных времен первых Игниакс и древних мастеров металла.

Нумеон знал эти имена, все их вариации из семи городов и бесчисленные другие. И теперь они были его маяком, совсем как рукоять молота, помогали отделить смысл от боли, давали силы жить дальше.

Жить…

Не ради себя, но ради потерянного отца, в которого Нумеон верил, как ни в кого другого. Его вера — не тот кричащий, эфемерный фанатизм, который ассоциируют с религией, а твердая и искренняя убежденность, непоколебимая никакими эмпирическими доказательствами, — была жизненной силой, текущей по венам, и вечным огнем, разжигающим разум. Эта вера заключалась в одном простом факте. В двух словах.

Вулкан жив.

Из нарастающего ступора его выдернул глухой скрежет шестерней. Дверь камеры открылась, и тьму прорезала тонкая полоса света, исчезающая в высоком потолке. В прямоугольнике света стоял силуэт. Посетитель был облачен в силовую броню, придававшую и без того основательной трансчеловеческой фигуре еще большую массивность. Торс и плечи покрывали струпья клятвенных свитков, и Нумеон тут же отвел взгляд от надписей на кожаном пергаменте. Это были проклятые слова, порожденные теми, кто отвернулся от света Императора и обратился к древним богам. Раньше такие вещи назвали бы плодом чрезмерно бурного воображения.

Но не теперь.

Нумеон крепче сжал печать и попытался встать. Ему удалось подняться на колено, когда усталость взяла верх над непокорностью.

Посетитель покачал головой и цокнул языком.

— Все еще слаб. — Это было скорее замечание, чем вопрос. — Где же твоя хваленая стойкость, сын Ноктюрна? — спросил Ксенут Сул. Голос у него был хриплый, но при этом на удивление яркий.

Ксенут Сул представился Нумеону вскоре после того, как Саламандра очнулся на корабле Несущих Слово. Сначала он показался самым обычным легионером: с коротко стриженными волосами и удивительно симметричным лицом, обе стороны которого покрывали колхидские руны. Это лицо как будто заключало в себе лица множества людей и в то же время не принадлежало реальному человеку. У него были молодые глаза, но в них отражался бездонный опыт, какой встретишь только у ветеранов. За шесть недель плена Нумеон так и не сумел понять суть своего тюремщика, что того немало веселило.

— Что же сила отца оставила тебя в самый важный момент? — поддразнил его Ксенут Сул.

Нумеон в ответ стиснул зубы и зло уставился на него единственным целым глазом.

Свет проскользнул глубже в камеру, омыв Нумеона грязно-желтым сиянием, от которого кожа приобрела болезненный оттенок.

— Но раны выглядят получше, — заметил Ксенут Сул.

Он опустился на корточки и взял Нумеона за подбородок. Закованные в металл пальцы сдавили плоть, и лицо Саламандры исказилось в болезненной гримасе.

— Интересно, сын Ноктюрна, — сказал Несущий Слово, — ты уже готов говорить?

Он тепло улыбнулся, но глаза излучали холод. Нумеон уже хорошо знал это выражение лица, как и то, что предатель не ведал пощады и любил причинять боль.

— Я делаю тебе больно потому, что ты меня вынуждаешь, сын Ноктюрна.

Казалось, что он терзает не только кое-как залатанную плоть, но и разум.

— Ты помнишь мой вопрос? — спросил Ксенут Сул, все сильнее сжимая пальцы на подбородке Нумеона. — Фульгурит… Где он?

Нумеон не издал и звука, только воздух с хрипом вырывался из легких.

— Скажи, — продолжал Ксенут Сул, — что ты знаешь о Бартусе Нареке?

Но Саламандра молчал.

Ксенут Сул опять улыбнулся, сочувственно глядя на него.

— Ты правда хочешь, чтобы я повторил?

Он удрученно опустил голову, а когда вновь поднял, его глаза зияли черными, бездонными дырами. Яркость голоса превратилась в многозвучность, словно теперь он говорил двумя голосами, неровно наложенными друг на друга.

— Я служу… — сказал он и склонил голову набок. — Ты служишь. — Он кивнул в сторону Нумеона. — Одному из нас предстоит разочаровать своего господина. Но не мне, сын Ноктюрна.

И тут Нумеон улыбнулся, показав красные от крови зубы.

— Что смешного? — спросил Ксенут Сул.

Нумеон продолжал улыбаться. Со стороны его улыбка могла показаться безумной.

— Хочешь что-то сказать?

Нумеон медленно кивнул.

— Так говори, и, может быть, все это закончится.

Выпустив подбородок пленника, Ксенут Сул встал и отступил на шаг.

У Нумеона ушло несколько драгоценных секунд на то, чтобы собраться с силами. Он хотел, чтобы его слова имели вес, чтобы его тюремщик запомнил этот момент.

На этот раз Нумеон не только сумел подняться, но и остался стоять, пусть и дрожа от напряжения.

С вызовом смотря на предателя широко распахнутыми глазами, он взревел:

— Вулкан жив!

Ксенут Сул разъяренно ударил его кулаком, выбив воздух из легких и опрокинув на пол. Затем опять сел рядом.

— Ты слаб, потому что твой отец мертв. Тебе просто не хватает ума понять это. — В руке Ксенута Сула блеснуло что-то металлическое и усеянное шипами. — Я покажу что-то…

Глава 2

Отмеченные красным

«Темная клятва», крейсер типа «Гладий»

Крейсер «Темная клятва» горел.

Он тяжело накренился, а из его широких артерий, словно кровь, вытекали газ и облака твердых частиц.

Мореплаватели Старой Земли, жившие во времена, когда на Терре еще были естественные океаны, любили сравнивать свои гигантские корабли со зверями. Они наделяли эти конструкции душой, приписывали дереву и металлу собственную волю. В минуты отчаяния — когда наступала буря или нападали левиафаны из глубин — эти мореплаватели взывали к духам, молили в последний раз спасти экипаж от гибели.

Постороннему наблюдателю «Темная клятва» вполне могла показаться зверем, вот только она сама сотрясалась от предсмертных мук и была бессильна спасти людей на борту, несмотря на их отчаянные молитвы.

Ее древний корпус покрывали раны, и целые пластины адамантия слетали, как старая чешуя. Из-под них выглядывала уязвимая «плоть», порой озарявшаяся пламенем, которое мгновенно пожирало скудный кислород, еще остававшийся в разломанном корабле, и гибло, едва родившись.

Гигантские соборы на спине зверя разваливались, и обломки еретических статуй улетали в беззвездный космос, где им предстояло вечно плавать в пустоте.

Решающей стала глубокая рана в вентральной части корпуса, одним махом уничтожившая большую часть машинариума. В первые же секунды после удара из распоротого брюха корабля посыпались мгновенно замерзшие трупы. Часть была облачена в багровую броню предателей и покрыта ожогами от лазеров. Они так и остались летать, забытые среди обломков.

Следующий хирургически точный удар, призванный ослабить и покалечить, но не убить, уничтожил щиты.

В осыпающуюся броню вдоль правого борта глубоко врезалось несколько кораблей: таранно-штурмовые «Цесты» достигли своей цели и крепко впились в полуразрушенный корпус «Темной клятвы».

Несмотря на серьезный урон и атаки по важным системам, ослабившие крейсер, завершающий удар нанесли именно отсюда, из относительно небольших абордажных кораблей. Они привезли на крейсер смертельно опасный груз — Ультрамаринов из отряда Отмеченные Красным, которых переполняла жажда возмездия.

Инвиглио бежал по подфюзеляжному коридору, бросая взгляд на счетчик радиации, горящий в левой линзе шлема. Он направлялся к корме корабля, на нижние палубы, где находились варп-двигатели.

— Невий.

Тяжело дыша, Инвиглио добрался до первого перекрестка. Нужно было продвигаться вперед как можно быстрее и энергичнее, пока враг не собрал подкрепление, но за перекрестком освещение и системы жизнеобеспечения не работали. Слабая гравитация еще оставалась, так что магнитные замки в подошвах можно было не включать, но видимость была плохая.

Инвиглио уже потерял Друза по вине одного из ангроновских мясников, скрывавшегося в тенях. Он не хотел больше никого терять, а потому медлил, сознательно рискуя вызвать гнев командира.

Через считанные секунды после вызова Невий уже стоял рядом с биосканером в руке и искал потенциальные источники угрозы. Его шлем, как и шлемы остальных легионеров из их отряда, пересекала красная полоса, перпендикулярная линии плеч.

— Вижу четыре вражеских сигнала, — проговорил Невий мощным баритоном с аякским акцентом.

Инвиглио родился на Коноре, но перед аякским братом нос никогда не задирал. Война и прагматичный подход, которому их обучил командир, не оставили места таким вещам.

Жестокая атака на Ультрамар уничтожила иерархические различия, избавила аристократию от предрассудков. Вместо этого пришла сплоченность, и все ультрамарцы — и транслюди, и простые смертные — прониклись желанием встать плечом к плечу и вернуть отнятое.

Официально война в Ультрамаре закончилась их победой, когда Жиллиман со своим Тринадцатым легионом остановил Семнадцатый и Двенадцатый, разорявшие Пятьсот миров, но сами легионеры знали, что это не так. Они знали, что за пределами досягаемости ауспиков, вне зоны влияния примус-миров, Империум Секундус продолжает страдать.

Кивнув Невию, Инвиглио постучал по комм-бусине, встроенной в горжет.

— Леарг, встань в авангарде. Мы с Невием по бокам. Брахей, тыл на тебе.

На ретинальном дисплее тут же загорелся ряд подтверждающих значков. Все были готовы.

Из-за спины вышел Леарг, вооруженный тупоносой гравипушкой, которую он держал на уровне пояса.

— Осторожно, брат, — прошептал Инвиглио, и Леарг, ведущий трех ультрамаринов вперед, ответил коротким кивком. — Мы не знаем точно, что там.