Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Исторический детектив
Показать все книги автора:
 

«Тутанхамон: Книга Теней», Ник Дрейк

Когда же воссияло величество его царем, были храмы богов и богинь, начиная от Йэба вплоть до заводей Топи, близки к забвению. Святилища их были близки к уничтожению, являясь развалинами, поросшими растениями; покои их были как то, что не являлось на свет, дворы их — дорогою пешеходной. Была земля как бы в болезни. Боги отвернулись от земли этой. Если посылали войско в Палестину, чтобы расширить границы Египта, не являлось твердости их никакой. Если молили бога, чтобы попросить совет у него, не приходил он к нему. Если молились богине какой равным образом, не приходила она совсем: сердца их ослабли сами собою, нарушили они творенье.[?]

Из Реставрационной стелы, установленной в храмовом комплексе в Карнаке в первые годы правления Тутанхамона

Иллюстрация к книге

 

Иллюстрация к книгеИллюстрация к книге

Действующие лица

Рахотеп — Расследователь тайн, главный сыщик фиванской Меджаи (полиции)

 

Его семья и друзья:

Танеферет — его жена,

Сехмет, Туйу и Неджемет — его дочери,

Аменмес — его малолетний сын,

Тот — его бабуин,

Хети — его коллега-меджай,

Нахт — аристократ,

Минмес — слуга Нахта.

 

Правящая семья:

Тутанхамон — владыка Обеих Земель,

Живой образ Амона,

Анхесенамон — царица, дочь Эхнатона и Нефертити,

Мутнеджемет — тетка Анхесенамон, жена Хоремхеба.

 

Высокопоставленные придворные:

Эйе — регент, Отец Бога,

Хоремхеб — командующий армиями Обеих Земель,

Хаи — начальник писцов,

Симут — начальник дворцовой стражи,

Небамон — начальник фиванской Меджаи,

Майя — кормилица Тутанхамона,

Пенту — Главный лекарь при Тутанхамоне.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я знаю тебя и знаю твои имена.

Тексты саркофагов.

Надпись 407

Глава 1

10-Й ГОД ПРАВЛЕНИЯ ЦАРЯ ТУТАНХАМОНА,

ЖИВОГО ОБРАЗА AMOHA

ФИВЫ, ЕГИПЕТ

Троекратный короткий стук. Я вслушивался в наступившую за ним тишину, и мое сердце грохотало в ответ. Затем, к моему облегчению, послышался знакомый последний короткий удар условного сигнала. Я медленно перевел дух. Возможно, старею. Было еще темно, но я уже проснулся, ибо сон вновь изменил мне, как часто случалось в эти печальные предрассветные часы. Я поднялся с ложа и быстро оделся, кинув взгляд на Танеферет. Голова моей жены изящно покоилась на подставке для сна, однако ее прекрасные встревоженные глаза были открыты и наблюдали за мной.

— Спи. Обещаю, я вернусь домой вовремя.

Я нежно поцеловал ее. Свернувшись клубком, словно кошка, она смотрела, как я ухожу.

Я отодвинул завесу и какое-то время смотрел на трех моих девочек — Сехмет, Туйу и Неджемет: они спали в своих постелях, в их общей желтой комнате, заваленной одеждой, старыми игрушками, папирусами, грифельными досками, их детскими рисунками и прочими вещами, важность которых ускользает от меня. Наш дом становится слишком мал для таких взрослых девочек. С минуту я прислушивался к хриплому, натужному дыханию отца в его комнате в задней части дома. Вот оно надолго затихло, но затем новый вздох принялся с трудом прокладывать себе путь через его старое тело. Напоследок, как всегда перед тем, как покинуть дом, я постоял возле моего младшего сына, Аменмеса, который спал в совершенном умиротворении, раскинув руки и ноги как попало, словно пес перед очагом. Я поцеловал его в лоб, влажный от жары. Он даже не шевельнулся.

Взяв с собой ночные пропуска — поскольку в городе действовало ограничение на передвижение по ночам, — я беззвучно закрыл за собой дверь. Тот, мой умный бабуин, ринулся ко мне вприпрыжку, покинув свое лежбище на дворе; он задрал вверх свой короткий, с кисточкой, хвост и, приветствуя меня, привстал на задние лапы. Я дал Тоту понюхать свою ладонь, потом прошелся пальцами по его густой бурой гриве. Сделал короткое движение, означающее возлияние, в сторону маленького домашнего бога в его нише, который знает, что я не верю в него. Затем я открыл калитку и шагнул в тень переулка, где меня ожидал Хети, мой помощник.

— Итак?

— Мы нашли тело, — спокойно сказал он.

— И ради этого ты разбудил меня? Нельзя было подождать до рассвета?

Хети знает, насколько плохим может быть мое настроение, если меня потревожить слишком рано.

— Подожди, пока ты его не увидишь, — отозвался он.

В молчании мы тронулись в путь. Тот натягивал поводок, взволнованный прогулкой в темноте и готовый исследовать все, что бы ни ждало впереди. Стояла замечательная ясная ночь — закончился жаркий сезон шему, время сбора урожая, и с появлением на небе Сириуса, Собачьей звезды, пришла высокая вода, затопив берега Великой Реки, и принесла на поля плодородный ил, дающий жизнь. И снова вернулось время празднества. В последние годы вода зачастую поднималась недостаточно высоко или, наоборот, разливалась слишком сильно, причиняя большие разрушения. Но в этот год половодье было идеальным, к облегчению и радости населения, подавленного и даже угнетенного этими мрачными временами правления Тутанхамона, царя Верхнего и Нижнего Египта.

Сияющий лик луны давал достаточно света, чтобы мы могли идти, словно бы она служила нам светильником. Она была почти полной, в окружении безмерного звездного роя, словно тонкой накидки, — богиня Нут, на которую, как говорят жрецы, будут смотреть наши мертвые глаза, когда мы будем лежать на спине в маленьких погребальных ладьях, что понесут нас через океан Иного мира. Я размышлял об этом, лежа без сна на своей постели, ибо я человек, который видит тень смерти во всем: в радостных лицах моих детей, в переполненных людьми улицах города, в суетном золотом великолепии дворцов и государственных зданий — и почему-то всегда лишь краем глаза.

— Как ты думаешь, что мы увидим после смерти? — спросил я.

Хети знает, что должен потакать случающимся у меня иногда наплывам философских раздумий, как должен потакать много чему еще. Он моложе меня, и несмотря на то, что за свою жизнь на службе в Меджаи ему довелось видеть много жестокостей, его лицо в какой-то степени сохранило открытость и свежесть, а волосы (в отличие от моих) — естественный цвет, черный как ночь. Он по-прежнему остается в форме, словно породистый охотничий пес, сохраняя прежнюю страсть к охоте. Насколько это непохоже на мою собственную пессимистическую, склонную к быстрой усталости натуру! Ибо с приближением старости жизнь кажется мне попросту бесконечной чередой проблем, требующих разрешения, а отнюдь не цепью удовольствий. «Каким смешным я нынче становлюсь», — укорил я себя.

— Ну, я думаю, мы увидим зеленые поля, где все надутые аристократы станут рабами, а рабы — надутыми аристократами. И все, что от меня будет требоваться за целый день, — это охотиться на уток в камышовых зарослях да пить пиво, празднуя такую блистательную удачу.

Я оставил его шутку без ответа.

— Если нам предстоит увидеть хоть что-нибудь, зачем тогда бальзамировщики кладут луковицы нам в глазницы? Луковицы! Эти яблоки слез…

— Возможно, истина состоит в том, что Иной мир можно увидеть лишь мысленным взором… — отозвался он.

— Вот теперь ты говоришь как мудрый человек.

— И все же — те, кто был рожден в богатстве, целый день бездельничают, наслаждаясь роскошью и любовными похождениями, в то время как я работаю как собака и не зарабатываю ничего…

— Да, эта тайна поистине гораздо глубже!

Мы шли лабиринтом древних, узеньких проулков, петлявших между шаткими домами, выстроенными безо всякого плана. Днем в этом квартале будет шумно и людно, однако ночью, когда ходить по улицам запрещено, здесь царила тишина; дорогие лавки с роскошными товарами укрылись под защитой ставней, словно погребальные дары в могиле; повозки и прилавки на Фруктовой улице были убраны на ночь; столярные, кожевенные и стекольные мастерские стояли покинутые и погруженные в тень; даже птицы в своих клетках, вывешенных в лунном свете, не издавали ни звука. В нынешние темные дни страх держит всех в подчинении. Губительное правление Эхнатона, когда царский дворец и храмы были перемещены из Фив в новый, выстроенный в пустыне город-храм Ахетатон, кончилось десять лет назад. Могущественные жрецы Амона, при Эхнатоне лишившиеся своих мест и имущества, получили обратно власть, обширные земельные угодья и неисчислимые мирские богатства. Однако это не восстановило стабильности, поскольку урожаи были скудны, а чума унесла тысячи жизней — и большинство людей верило, что эти несчастья были наказанием за тяжелые ошибки, допущенные при правлении Эхнатона. А затем, словно чтобы доказать это, один за другим умерли все члены царского семейства: сам Эхнатон, пять из шести его дочерей и, в конце концов, Нефертити, его прекраснейшая супруга, чьи последние дни до сих пор оставались предметом многочисленных домыслов.

Тутанхамон унаследовал власть над Обеими Землями в возрасте девяти лет, и непосредственно вслед за этим его женили на Анхесенамон, единственной оставшейся в живых дочери Эхнатона и Нефертити. Это был странный, но необходимый союз, поскольку они оба — дети Эхнатона, от разных матерей, и так как они были последними представителями своей великой династии, кто еще кроме них мог взойти на престол? Однако они были всего лишь детьми; не кто иной, как Эйе — регент, «Отец Бога», как его официально именовали, — с тех пор правил безжалостной рукой, насаждая свою власть страха, опираясь на чиновников, которые, казалось, были преданы одному лишь страху. Ненастоящие люди. Для мира, в котором столько солнца, мы живем в темном месте, в темное время.

 

Мы подошли к дому, ничем не отличавшемуся от большинства остальных в этом квартале: высокая потрескавшаяся стена из глиняных кирпичей отделяла дом от узкой улочки, в стене — дверной проем со старой покосившейся деревянной дверью нараспашку, а дальше — простой дом из сырцового кирпича, новое жилье в несколько этажей, ненадежно ютящихся один над другим поскольку в переполненном городе Фивы нет лишнего места. Я привязал Тота к колышку во дворе, и мы вошли внутрь.

Было трудно угадать истинный возраст жертвы — его миндалевидное лицо, тонкое почти до изящества, было одновременно и молодым, и старым; также и тело было телом ребенка, но и телом старика. Ему могло быть двенадцать лет или двадцать. В обычном случае его несчастные кости могли быть искривлены и вдавлены друг в друга в результате неправильного развития увечного тела в течение всей жизни. Однако при тусклом свете масляной лампы, стоявшей в стенной нише, я видел, что они были сломаны во многих местах и затем водворены на место, словно кусочки мозаики. Я осторожно приподнял его руку. Она была легкой, как изломанное тростниковое перо; переломы делали ее одновременно угловатой и гибкой, болтающейся. Он походил на странную куклу, сделанную из тонкого холста и обломков палочек.

Тело было положено как для похорон — кривые ноги выпрямлены, тонкие неровные руки скрещены на груди, пальцы, скрюченные словно когти ястреба, насильно разогнуты, кисти рук покоятся одна на другой. На глаза были положены золотые листья, и вокруг них черной и зеленой краской выведено Око Ра. Я аккуратно убрал листья — оба глаза были вынуты. Я поглядел в таинственную пустоту глазниц и вернул золотые листья на место. Только с выражением лица ничего не удалось сделать, возможно, из-за предсмертных судорог — представьте, сколько требуется мышц, чтобы улыбнуться; было невозможно заставить сменить его кривую ухмылку на что-либо другое при помощи молотков, клещей и прочих инструментов, применявшихся, очевидно, чтобы перекроить наново несовершенный материал этого тела. Словно празднуя маленькую победу, ухмылка оставалась на лице, в котором было столько жестокости. Хотя, разумеется, ничего подобного она не означала. Бледная кожа — признак того, что его редко выпускали на солнце — была холодной, словно кусок мяса. Его пальцы были длинными и тонкими, аккуратно остриженные ногти остались неповрежденными. Судя по виду скрюченных рук, он мало использовал их в жизни и уж точно не воспользовался ими, чтобы бороться против своей нелепой судьбы. Как ни странно, на запястьях, равно как и на лодыжках и шее, не было следов веревки.

То, что с ним сделали, было порочно и жестоко, для этого требовалась значительная физическая сила, а также анатомические знания и умения, — но это не обязательно было причиной его смерти. Однажды меня вызвали к жертве войны между преступными бандами в предместьях, где селилась беднота. Молодого человека закатали в тростниковую циновку, оставив голову снаружи, чтобы он мог наблюдать за своим наказанием, которое состояло в избиении тяжелыми дубинками. Я до сих пор помню выражение ужаса на его лице, когда циновку, пропитанную его собственной кровью, осторожно развернули, после чего тело его распалось на части, и он умер.

Чаще всего жертва убийства раскрывает историю своей гибели через позу, в которой лежит тело, и через нанесенные телу отметины и раны. Даже выражение лица порой может что-либо сказать, несмотря на глинистую пустоту смерти: испуг, потрясение, ужас — все это отпечатывается и остается на какое-то время в чертах лица после того, как птица души, ба, покидает тело. Однако этот молодой человек казался необычно спокойным. Отчего бы? Промелькнула мысль: возможно, убийца умиротворил его при помощи какого-то наркотика. В каковом случае он должен иметь познания в фармакопее — и доступ к лекарственным препаратам. Возможно, лист конопли или цветок лотоса, настоянный в вине? Но и то, и другое имело бы лишь легкое усыпляющее действие. Или корень мандрагоры, в экстрагированном виде, — гораздо более мощное успокоительное.

Однако такой уровень жестокости, а также изощренность замысла говорили о чем-то еще более действенном. Возможно, маковый сок, который можно раздобыть, если знать, куда обратиться. В сосудах в форме перевернутой маковой коробочки его ввозили в страну лишь самыми тайными путями, и было известно, что большая часть урожая выращивается во владениях наших северных врагов, хеттов, с которыми мы уже давно ведем изнурительную войну за контроль над стратегически важными землями, лежащими между нашими империями. Это был запрещенный, но пользующийся большим спросом товар, предмет роскоши.

 

Жилище жертвы, которое располагалось на нижнем этаже, выходя непосредственно во двор, было полностью лишено характерных черт, словно какой-нибудь склад. Здесь почти не было вещей, которые говорили бы о короткой жизни мальчика, если не считать нескольких папирусных свитков и погремушки. Простой деревянный табурет был поставлен в тени у дверного проема, откуда он мог наблюдать за кипящей на улице жизнью — и через который его убийца мог под покровом темноты с легкостью проникнуть в дом. Его костыли стояли, прислоненные к стенке возле кровати. Глиняный пол был чисто выметен; не было никаких следов сандалий убийцы.

Судя по виду и расположению дома, родители мальчика принадлежали к низшему чиновничьему классу, и очевидно, они держали сына вдали от критических и суеверных взглядов окружающего мира, ибо некоторые верят, что подобные немощи говорят о покинутости и отверженности богами, в то время как другие считают, что это знак божественной милости. Хети потом допросит слуг и возьмет показания у членов семьи. Но я уже сейчас знал, что он вернется ни с чем, поскольку этот убийца никогда не позволит себе совершить какую-нибудь обыденную ошибку. У него слишком сильное воображение, слишком тонкое чувство стиля.

Я сидел в молчании, размышляя о странной головоломке, разложенной передо мной на постели, заинтригованный и сбитый с толку намеренной необычностью этого действия. То, что убийца сделал с мальчиком, несомненно, было указанием на нечто другое: некая идея или комментарий, написанный на теле. Была ли проявленная убийцей жестокость демонстрацией силы? Или, может быть, это проявление презрения к несовершенствам плоти и крови, указывающее на глубинную жажду высшего совершенства? Или же — еще более интересная мысль — может, скрытой подоплекой было возможное сходство мальчика с царем, с его недугами (хотя мне не следовало забывать, что это всего лишь слухи)? Почему лицо жертвы разрисовано как у Осириса, бога теней? Почему у него вынуты глаза? И почему, как это ни странно, все это напомнило мне о старом ритуале, когда наши предки, дабы проклясть своих врагов, сперва разбивали глиняные таблички, на которых были написаны их имена и титулы, а затем казнили и погребали их без головы и вверх ногами? Здесь присутствовали изощренность, ум и многозначительность. Это было почти письмо — настолько все было отчетливо. Только вот оно было на языке, который я пока не мог расшифровать.

А потом я кое-что заметил. Шею охватывала спрятанная под одеждой полоска исключительно тонкого холста, на котором превосходными чернилами были нанесены иероглифы. Я поднял лампу повыше. Это было охранительное заклинание, предназначенное специально для усопших на время их ночного странствия по Иному миру в Солнечной ладье. Оно завершалось словами: «Этим заклинанием, о Ра, твое тело будет сохранено вечно».

Не двигаясь, я сидел, разглядывая этот редкостный предмет, пока у входа в комнату мальчика не послышался сдержанный кашель Хети. Я спрятал полоску холста в своих одеждах. Я покажу ее своему старому другу Нахту, человеку благородному и по состоянию, и по характеру, который весьма сведущ во всем, что касается тайного знания и заклинаний, равно как и в очень многом другом.

— Члены семьи готовы встретиться с тобой, — сказал Хети.

 

Они ожидали в боковой комнате, освещенной парой свечей. Мать покачивалась и тихо причитала в своем горе, ее муж с непонимающим видом молча сидел рядом. Я подошел к ним и принес свои бесполезные соболезнования. Следуя моему незаметному кивку, отец мальчика вышел со мной в маленький дворик. Мы присели на скамейку.

— Мое имя Рахотеп. Я — главный сыщик фиванского подразделения Меджаи. Мой помощник Хети потом поговорит с вами более детально. Боюсь, это необходимо, даже в такой момент, как сейчас. А пока скажите мне: вы не слышали или не заметили прошлой ночью чего-нибудь необычного?

Отец мальчика покачал головой.

— Ничего. Мы не держим ночного сторожа, потому что нас тут все знают и наш дом небогат. Мы простые люди. Мы с женой спим наверху, там попрохладнее, но наш сын ночует здесь, на нижнем этаже. Так ему было гораздо проще, если он хотел подвигаться. К тому же он любил глядеть на улицу — для него это был единственный способ увидеть жизнь города. Если ночью мы были ему зачем-то нужны, он нас звал… — Он помолчал, словно прислушиваясь к окружающей тишине в надежде услышать голос своего мертвого сына. — Кем нужно быть, чтобы сотворить подобное с таким любящим, простодушным мальчиком?

Он взглянул на меня в отчаянии, ожидая ответа, но я понял, что не могу сказать ничего, что помогло бы ему сейчас.

Внезапно живая скорбь в его глазах сменилась беспримесной жаждой мщения.

— Когда поймаете, отдайте его мне! Я убью его медленно и безжалостно. Он узнает, что такое настоящая боль!

Но этого я не мог обещать. Отец мальчика отвел взгляд и начал вздрагивать всем телом. Я оставил несчастного отца наедине с его горем.

 

Мы стояли на улице. На востоке небо цвета индиго стремительно становилось бирюзовым. Хети широко зевнул.

— У тебя вид, как у кота из некрополя, — сказал я.

— Я и голоден, как тот кот, — отозвался он, закончив наконец зевать.

— Однако прежде чем думать о завтраке, давай-ка подумаем об этом молодом человеке.

Он кивнул.

— Злое дело.

— Но удивительно продуманное.

Он вновь кивнул, разглядывая быстро рассеивающуюся темноту у себя под ногами, словно она могла дать ему ключ к разгадке.

— Нынче у нас все вверх ногами и задом наперед. Но если дело дошло уже до того, что хромых беспомощных мальчиков сперва увечат, а потом складывают как будто так и было… — Он изумленно покачал головой.

— Да еще в такой день, главный день праздника… — тихо добавил я.